Снег лег на гору Сан-Примо. Солнце больше не показывалось. Я проснулся раньше обычного, около восьми утра. Из окна были видны белые склоны и вершина, едва различимая в окружающем мареве. Но в Белладжо снег не выпал. Было сухо – холодно, но сухо. У меня на верхней губе с правой стороны выскочила простуда, не знаю уж почему. Я чувствовал себя хорошо и был вполне здоров. Этой ночью громко мяукали кошки – кошек тут часто было видно, но чаще по вечерам, когда они крадутся себе где-то в кустах. Думаю, им тут на холме раздолье – много птичек. Я сделал себе кофе и вышел наружу. Потом вытащил наружу еще и стул и сел.

Перед старым кривым каштаном во дворе стояли в одинаковой позе старик и молодой парень, держа руки за спинами, и очень серьезно о чем-то говорили. Парень время от времени проводил рукой по древесной коре, с северной стороны поросшей густым зеленым мхом. Рядом с ними на земле, у самого дерева, стояло некое хитрое устройство со шкалой и цифрами, и от него к стволу тянулись провода. Что-то было не так с этим старым деревом. Особенно обеспокоенным выглядел молодой – он оглядывал листву. Пожилой тоже беспокоился – он смотрел на показания их прибора и качал головой. Я подошел к ним и тоже сложил руки за спиной. Если не считать того, что дерево росло неровно, оно, на мой непросвещенный взгляд, выглядело вполне нормально. Лишь ствол странно перекручивался от корней до кроны, в одном месте на нем зияла длинная щель; листья на дереве еще были – большие, желтые и сухие. Парень объяснил, что дерево всё-таки болеет и что это ставит под угрозу другие деревья вокруг. Я покивал головой, хотя не могу сказать, что понял каждое слово – понял только, что они вроде докторов, которые лечат деревья, то есть растения вообще, но главным образом деревья. Я спросил, значит ли это, что дерево срубят. Они в ответ сказали, что пока не знают – может, еще и не нужно будет рубить. Получается, подумал я, каштан всё-таки сначала попробуют вылечить. Доктора сели в свой грузовичок и уехали. На дверях машины было изображено дерево и что-то написано большими зелеными буквами по-итальянски. Что-то вроде лесной скорой помощи. Я еще ненадолго задержался у этого дерева, ведь всегда тяжело, когда ты болен – и одинок. Сюда бы еще одно дерево посадить, рядышком, чтоб им вдвоем было нескучно. А потом синичка прилетела и села на одну из веток, и я решил, что теперь могу идти.

* * *

В эти дни на виллу приехал еще один человек – художник из Детройта по имени Карл Диливер. Во время обеда он во всеуслышание объявил, что он-де знаменитый художник из Детройта, но, наверное, о нем тут не слышали и поэтому он намерен нам помочь осознать масштаб его таланта. Тут же стало ясно, что с этим типом будут проблемы. Он говорил не умолкая, при этом махал руками и постоянно аплодировал сам себе. Я сидел за столом и спокойно обедал – и вдруг мимо меня, рассекая воздух, пролетела вилка. Вилку эту не удержал в руке во время своих декламаций знаменитый художник Карл. Он замер в испуге, прикрывая рот рукой, потемнев лицом и вжав голову в плечи. Но его молчание длилось недолго – болтовня скоро возобновилась. Потом он рассыпал по полу хлебные палочки. Грегорио с Махатмой переглянулись, и я на секунду подумал, что сейчас Грегорио влепит ему затрещину. Конечно, не влепил: ему не хотелось потерять работу на вилле. Махатме же пришлось поднимать хлебные палочки с пола, бубня себе под нос что-то на родном языке. Поднявшись, Махатма смерил художника Карла таким взглядом, что мама не горюй. Я и раньше видел людей с темной кожей и черными глазами, конечно, но такого лютого черного взгляда не видел никогда. А знаменитый художник Карл смотрел в потолок, постоянно поправлял указательным пальцем очки на переносице и вещал с апломбом драматического актера, не глядя на нас, простых смертных.

– О, я так медленно ем! Это блюдо… ах, это блюдо такое горячее! Я всегда ем медленно, понимаете, это моя старая добрая привычка. А знаете, там, в соседней комнате – знаете ли вы, что там, в соседней комнате? О, там выставлена картина Лукаса Кранаха, шестнадцатый век! Дорогое, очень дорогое полотно, я точно знаю. Хотя, признаюсь вам, лично я очень далек от того, что он писал, я не разделяю его стиль, его манеру и восприятие, мы слишком разные творцы, он и я. Но, господа, это всё же Лукас Кранах! О, как вы все быстро едите, я еще даже не начал!..

Карл всё разглагольствовал, но его никто не слушал, кроме меня – мне было забавно. Все спешили поскорее разделаться с едой. Художник Карл замолк на пару секунд, что-то съел, а потом громко воскликнул:

– О, мороженое! Я люблю мороженое! Просто обожаю! Тут всегда подают после обеда мороженое?

Грегорио толкал перед собой тележку, на которой стояли креманки с мороженым, и вид у него был такой, словно он сейчас в одну креманку плюнет. Карлу никто не ответил. Мне было смешно, поэтому я откровенно посмеивался, пока Махатма не посмотрел на меня своим свинцовым взором. Все были очень серьезны. Господин Брайтон ел быстро и смотрел прямо перед собой, не проронив ни слова. Господин Сомерман слишком сердито отказался от мороженого, хотя вообще-то он его обожает. Знаменитый художник Карл успел заметить, что я слушаю его и улыбаюсь, и теперь был на меня зол. Посмотрел на меня мрачно пару секунд, потом демонстративно отвернулся и сказал господину Брайтону:

– Знаете, что я сделал в студии сегодня ночью?

– Понятия не имею, – отрезал господин Брайтон.

Художник Карл наклонился к уху господина Брайтона, и по всей столовой раздался его взволнованный театральный шепот: «Сжег кое-что из своих старых работ!»

Господин Брайтон отодвинулся от него, вытер рот салфеткой, бросил ее в тарелку и встал из-за стола. Другие тоже приготовились уйти, но, перекрикивая шум отодвигаемых стульев, Карл возопил: «Это мой символический жест!»

Все потихоньку покидали столовую. Карл тоже встал и пошел со всеми, продолжая вещать на ходу: ему нужны были слушатели. Я остался за столом в одиночестве: пил вино и смеялся себе под нос.

– Чего ты смеешься? Видишь, у человека не все дома! – сказал Махатма.

– Да я ничего против не имею, на вилле он такой не один, – сказал я.

– Ты-то ничего не имеешь против, ты вон вино пьешь, а я тут работаю, всем еду да напитки подношу, а теперь еще вот и этому идиоту.

– За это тебе и платят, разве нет?

– А то я не знаю?

– Ну так чего тебе, жалко, что ли, пусть и такие чокнутые приезжают. Смотри, какой забавный тип, а? – смеялся я.

– Сэр, я бы вас любезно попросил не выносить мне мозги, – парировал Махатма.

– Искренне прошу прощения, сэр, – продолжил я улыбаться.

Так я и остался в столовой один. Махатма ушел, Грегорио давно куда-то исчез. Я налил вина в большой бокал и вышел на улицу – курить и пить помаленьку. Погода менялась, солнце выглянуло из-за туч. Я снял куртку и остался сидеть под пальмой в одной рубашке, глядя вниз на городок и вдаль через озеро, где белели от снега шапки Швейцарских Альп. Люди оттуда плыли в Белладжо – на кораблях и паромах, чтобы погреться на солнышке, люди были одеты в теплые зимние куртки на пуху и снимали их, когда сходили на берег. Мне говорили, что где-то здесь проходит линия, за которой начинается средиземноморский мягкий климат: там – снег, а здесь – пальмы под солнцем. Я сидел на скамейке в парке у виллы и эту линию, конечно, не видел. Или видел, какая разница, – во всяком случае, ощущал ее. Было очень здорово и необычно. Никого вокруг, все, наверное, разошлись по своим кабинетам работать или отдыхать после обеда, персонала тоже не было. Вино у меня кончилось. В Белладжо спускаться не хотелось; я думал об Альде, она сегодня вечером работала, но сейчас было только два часа – «Спиритуал» закрыт, и Аугусто тоже еще отдыхает. Вина не хотелось, но Альда не шла у меня из головы, только о ней и думал. Наверное, всё же надо еще вина, чтобы это поправить. Или еще чего-то, не знаю чего.

В общем, я отправился на ту винодельню за городком, где, как Махатма мне рассказал, предлагают отличное вино из собственных погребов. Найти ее было несложно, она оказалась открыта, и дорога туда заняла час с небольшим. Внутри сидела троица пожилых мужчин и пила вино. Они замолчали, когда я вошел, и одновременно посмотрели на меня. Я сел за стол и сказал подошедшему официанту, что слышал, будто у них есть свое особенное вино, и я хочу его попробовать. Тот спросил, где я это услышал. Я ответил, что мне об этом рассказали служащие на вилле Сербеллони. Имени не назвал, впрочем я настоящее имя Махатмы и не смог бы повторить. Но тому человеку имя было и не нужно, ему было важно услышать, что о его вине говорят даже там, на Рокфеллеровском холме. Он принес мне здоровенную бутылку красного вина и тарелку с вяленой ветчиной и сыром и был со мной очень-очень любезен. Я видел, как он что-то сказал другим гостям, показывая на меня, – был страшно доволен, как пить дать. Я не спеша попробовал вино, потом ветчину и сыр. Вино было просто чудесное.

Понятия не имею, как и когда я вернулся в свой номер. Знаю только, что как-то вернулся.