Я встал в семь, солнце еще не взошло. Интересно, а появится ли оно сегодня вообще? Я сделал чашку кофе, выпил и отправился прямиком на паром до города Комо. Да, прямо вот так – не хотелось ждать у моря погоды. Дул холодный ветер, озеро было неспокойно, а волны поднялись прямо как морские. Паро́м качало, но шел он быстро. Я сидел под палубой и смотрел в иллюминатор на огромные виллы у озера, на деревушки на берегах. Волны периодически захлестывали иллюминатор. В девять утра я был уже в Комо.

Всё еще было холодно, но ветра в городе не было. Я бродил по улочкам: улица Плиния, улица Данте, Рускони, Армандо Диаса… Когда первый раз приезжаешь в незнакомый город, здо́рово вот так слоняться без цели, переходя с одной улицы на другую. Я читал названия, и они эхом звучали в моей голове. В одном парке я наткнулся на четверых пьянчужек: они мерзли, пили красное вино из огромной стеклянной бутылки, литра на три, передавая ее по кругу, и громко смеялись. Какая-то женщина стояла на пороге дома и курила, у ее ног сидела кошка. Через дорогу от нее человек мёл пол у двери. У киоска с газетами и журналами, где я купил карту Комо, двое пожилых мужчин громко о чем-то спорили и показывали руками на заголовки в газете. Потом я дошел до большого рынка – рынки мне всегда нравились. Народу было немного. У одного прилавка мужчина выгружал рыбу из пластиковых контейнеров, а женщина-продавец ее раскладывала и пыталась согреть руки – дула на озябшие ладони и терла их одну о другую. Сильнее всех, похоже, замерз продавец изделий из кожи: сумок, кошельков и ремней, – он подпрыгивал и приплясывал, хлопая себя по плечам, стучал зубами от холода и громко вопил, привлекая внимание покупателей. Однако был там и тип, который переносил холод по-мужски, по-военному – стиснув зубы, скрестив руки на груди и широко расставив ноги. Одет он был в камуфляж, со свастикой на левом предплечье. Похоже, это был прилавок местных неофашистов – там продавалась всякая военная атрибутика, сапоги, камуфляжные штаны и армейские куртки, бронежилеты, шерстяные маски на лицо с прорезями для глаз, свастики и медали немецкой армии времен Второй мировой войны. Еще у него были настенные календари с фотографиями Муссолини. А рядом с ним дедок торговал носками, шнурками и тапочками. Я купил пару носков, а потом задержался у прилавка с Муссолини. Тип в камуфляже был серьезен, но вежлив. Я полистал календарь с фотографиями. Он задал мне вопрос по-итальянски, я сказал ему, что не понимаю.

– Ты что-то конкретное ищешь? – спросил он меня по-английски.

– Нет, просто смотрю.

– Откуда ты?

– Из Сербии.

– Правда? Это хорошо, – заявил он.

– Что хорошо?

– Что де́ржитесь. Не сдаетесь, – сказал он.

– Да уж, чудесно.

Какой дурачок, а? Высокий, крупный, сильный молодой человек лет тридцати вытянулся по струнке, хоть сейчас на войну – прямо отсюда, с городского базара. Настоящий, классический дурень. Я купил у него календарь с фотографиями Муссолини, с каких-то митингов.

– Вот тебе подарок к календарю, – сказал он.

И дал мне блокнот и ручку. На блокноте был логотип политической партии, которая выступала за отделение севера Италии. А ручка была интересная – в верхней части там была переливающаяся картинка с фигурой Муссолини: когда ручку поворачиваешь, его правая рука поднимается вверх в фашистском приветствии. Меня разбирал смех.

– Что, нравится, а? Вот тебе еще одна, и вот еще зажигалка! – сказал этот тип, протягивая всё это мне.

– Спасибо, – сказал я.

Он поднял вверх правую руку. Я подмигнул ему в ответ и пошел прочь.

Потом всё-таки выглянуло солнце, но было по-прежнему холодно. Я зашел погреться в бар на улице Баллерини. Мужики сидели за стойкой и заполняли билеты для ставок на спорт. Внутри было много людей, главным образом хорошо и дорого одетых, но были и пьянчуги, и совсем юные пареньки. В большое окно отсюда был виден кафедральный собор – белые стены блестели на солнце. Я сел за стойку и заказал красное вино. Из собора вышел священник – у него поверх длинной черной рясы была надета модная короткая лыжная куртка, тоже черная. На куртке серебряными буквами было вышито по-английски: «Сладкие снежные мечты». Я посмеялся. Он нес под мышкой какую-то толстую книгу – может, Библию, а может, и нет, не важно, – а нос и щеки у него были красные. Когда он зашел в бар, все перекрестились и поздоровались с ним. А потом этот священник взял несколько билетов для футбольных ставок и бокал красного вина, открыл свою толстую книгу и, подглядывая туда, стал заполнять билеты. Искал в Библии счастливую комбинацию.

* * *

Я провел в Комо целый день. Было хорошо на денек уехать из Белладжо, от холма и парка. Я посмотрел город и людей, которые в нем жили, – красивый город, я почти весь его обошел. Женщины тут встречались разные – и красивые, и не очень. Было много и богатых, и бедных людей; видел нищих на улицах и видел человека в сопровождении двух телохранителей, прохожие смотрели ему вслед. Наверняка это был кто-то очень известный, хотя мне его лицо ни о чем не говорило. Погуляв по городу, я вернулся в тот же самый бар – перекусить сэндвичем и выпить еще вина. Этот бар мне понравился. Тут все всех знали и внутри были люди как при деньгах, так и без гроша в кармане. И богатые тут платили за тех, кто сидел за стойкой. Но не за меня – я тут был новенький. Меня здесь не знали, и меня это вполне устраивало.

И потом из этого бара я отправился прямиком на паром. Сел на верхней палубе. И пока мы плыли, успел протрезветь.

На виллу я пришел точно в срок – к ужину. Аперитивы пропустил, очень хотелось есть. Я сидел за столом с господином Рональдом и господином Эзенвой Огаэто, которого наконец отпустил ишиас и который теперь сидел за столом прямо. Эти двое разговаривали о нигерийских племенах, о различиях в их обычаях. Господин Рональд хорошо знал ситуацию в той части Африки. А еще он был в хорошем расположении духа, не то что обычно, даже несколько раз пошутил и рассмешил господина Эзенву, который, в свою очередь, рассмешил меня, поскольку смеялся очень забавно: у него получалось что-то вроде «ке-ке-ке». Рассмеялся даже Грегорио, который приносил нам еду и напитки. Господин Рональд был в хорошем расположении духа и много говорил, а вот его коллега из Новой Зеландии госпожа Милита, как оказалось, плохо себя чувствовала и на ужин не явилась. Об этом, собственно, мне сам господин Рональд и сказал: что они целый день с ней не пересекались, что она болеет и что его такое положение дел устраивает. Более того, он этому рад.

– Что, прям настолько настырная? – спросил я его.

– Видеть ее больше не хочу.

И он продолжил поднимать настроение господину Эзенве – шутил по поводу его ишиаса. Господин Эзенва смеялся, но смех получился невеселый: на господина Рональда он не сердился, скорее сокрушался, что ишиас его отпустил только к концу поездки на Комо. Его схватило в самый первый день, а полегчало ему только в предпоследний. Не повезло: через день уже возвращаться домой в Нигерию.

– Чертова спина. И треклятая погода на этом озере, – выругался он.

Мы засмеялись. Он был человек очень интеллигентный, и ругательства у него получались какие-то смешные. А ругался он часто.

Позже вечером я облокотился о рояль с бокальчиком французского коньяка, потягивая его, словно некий франт в кино. Было очень забавно. Господин Брайтон играл что-то веселое, поглядывая в ноты, найденные здесь же рядом с инструментом. Госпожа Роузмери и господин Сомерман пели. Потом госпожа Роузмери попросила господина Брайтона специально для нее сыграть ее любимую песню, открыла нужную страницу с нотами и поставила их перед ним на рояль. Она сказала, что это старинная американская рабочая песня «Джонни по имени Нота»[20]. Господин Сомерман запел – у него был мощный тенор, – а потом господин Брайтон подхватил басом. Госпожа Роузмери тихонько напевала себе под нос, но временами повышала голос, и тогда получалась партия сопрано. А у меня же получалась партия статиста: я просто пил коньяк и пытался разобрать слова. Тот Джонни по имени Нота, главный герой в песне, жаловался на то, что встает в шесть, что ему нужно идти на фабрику и работа там тяжелая, но он надеется на то, что еще настанут другие времена. Хорошая песня. Сразу вспомнил, как я одно время работал на фабрике, вставал в шесть и шел на работу. Я тогда пел что-то в духе этого Джонни-Ноты, и другие работники пели, только там друг друга было не слышно из-за постоянного шума машин, токарных станков и пневматических прессов. Просто с песней время шло быстрее. И вот десять лет спустя стою я, значит, облокотившись о рояль, потягиваю коньяк, слушаю эту песню, дровишки в камине потрескивают, и я строю из себя невесть что, ведь в моем случае это такая глупость – очень может быть, что скоро мне придется вернуться на фабрику. Я пил коньяк. Мне совсем не хотелось думать, что я буду делать, когда вернусь домой. И я опять напился. А завтра наступит новый день, и день важный…