Вдруг погода снова испортилась: небо затянули облака, с севера задул сильный ледяной ветер. Резко похолодало. Этот ветер внезапно налетал и так же внезапно исчезал, но пришедший с ним лютый холод никуда не уходил.

До полудня я валялся в кровати и смотрел в окно. Света было мало, небо сплошь было темным. Вошла уборщица; я сказал, что она может делать свою уборку, раз ей очень нужно, но только я точно с кровати не слезу. Она спросила, хорошо ли я себя чувствую. Не знаю уж, как я выглядел, у меня было похмелье. Я лежал по диагонали через всю огромную двуспальную кровать, посреди груды подушек и скомканного одеяла. Ответил ей, что у меня всё супер.

– Могу я немножко привести в порядок комнату и ванную? – спросила она.

– Ну конечно можешь. А можно я тебя попрошу еще мне ванну наполнить горячей водой? – спросил я.

– Конечно-конечно, с удовольствием, – ответила она, словно была счастлива, что я наконец ее о чем-то попросил.

Она собрала разбросанные по полу вещи: штаны, куртку, джемпер, ботинки – и всё аккуратно сложила по местам. У меня до них вчера ночью руки не дошли, после той бутылки двенадцатилетнего ирландского виски. Потом еще ходила туда-сюда по ванной комнате, пока набиралась вода, затем отрапортовала: ванна готова и вода в ней горячая-горячая – и весело удалилась, довольная тем, что выполнила свою работу. А у меня в жизни ничего существенно не поменялось: опять похмелье. Я с трудом вытащил свое тело из кровати и переместил его в огромную ванную. Погрузился под горячую воду всем телом, весь двенадцатилетний виски проступил на поверхность и вышел из меня за каких-то двадцать минут.

Потом я отправился на виллу и поднялся наверх, где были офис и служебные помещения. Мне нужно было записать моих гостей на воскресенье: Альду, ее мать Джанну, Аугусто и его брата Луиджи. Я спросил госпожу Беллу; девушка-секретарь попросила меня присесть и подождать, позвонила куда-то, и спустя пару минут крупная проницательная женщина, хозяйка всего холма и всех здешних вилл – госпожа Белла – вошла в офис.

– Добрый день, как у вас дела, нужно ли вам что-нибудь? – спросила меня эта энергичная и очень солидная женщина.

– Я хочу записать гостей, они придут ко мне в воскресенье, – сказал я.

– О, правда? Замечательно! Они тоже писатели?

– Нет, не писатели. Это мои хорошие друзья.

– А, хорошо, хорошо, без разницы. Отлично. Замечательно! Они тоже из Сербии?

– Нет, они итальянцы. Но у меня друзья есть везде, и в Италии тоже, и они бы очень хотели посетить виллу и погулять на этом чудесном холме, – сказал я.

– Да, хорошо, как скажете. Только напишите мне вот здесь день и время и сколько их будет, чтобы мы могли организовать для них обед. И мы тогда вместе их встретим у ворот, хорошо? Полагаю, это какие-то серьезные люди? – спросила она.

– Да, хорошо, спасибо. Да-да, серьезные люди. Конечно, серьезные, – ответил я.

Она дала мне форму для заполнения, села за стол и принялась перебирать бумаги и что-то заносить в компьютер. Я вписал время и день, имена моих друзей, но их фамилий я не знал – поэтому так и оставил. Положил заявление ей на стол и поспешил к выходу.

– Прошу прощения, – позвала она, – вы здесь не указали фамилии ваших гостей!

– А, ну я про это не подумал, но это и не слишком важно, наверное, правда, я их отлично знаю, и они всё время будут со мной, поэтому всё должно быть хорошо, – сказал я. Моя правая рука уже лежала на ручке двери.

– Я понимаю, но всё же…

Я не дал ей закончить. Открыл дверь и сделал шаг наружу. Одна нога у меня уже была в коридоре. Я только быстро обернулся и посмотрел на нее. По ней было видно, что она в чем-то сомневалась или что-то начала подозревать. Хотя мне показалось, что на ее серьезном лице промелькнула тень усмешки.

– Поверьте, всё будет хорошо, – сказал я, выходя.

– Хорошо-хорошо, верю, – сказала она мне вслед. Ничего подобного, совсем она мне не поверила, и эта ее усмешка осталась на прежнем месте.

А в общем-то всё прошло хорошо, и я был собой доволен. Спустился на первый этаж и зашел в салон, где подавали напитки. Махатма мыл поднос и расставлял бокалы. Я взял бутылку пива из холодильника и завалился в кресло.

– Сэр, это салон для аперитивов, – сказал Махатма.

– Извините, сэр, но меня мучает жажда, – ответил я.

– Сэр, я слышал, что сегодня ночью у Альды было весело?

– О да, сэр, вы абсолютно правы, было очень весело.

– Сэр, я слышал, что некий господин выпил бутылку ирландского виски, которую получил в подарок от Альды, и я всё задаюсь вопросом: что он такого сделал?

– Сэр, не суйте нос в чужие дела, а то пожалуюсь госпоже Белле на ваше поведение.

Махатма положил тряпку, которой вытирал стаканы, закрыл дверь, подошел ко мне вплотную и посмотрел мне прямо в лицо.

– Ты был с Альдой, а? Скажи мне, пожалуйста, честно, – потребовал он.

– Нет-нет, это не то, что ты подумал.

– А тогда почему она тебе бутылку виски подарила?

– В воскресенье узнаешь.

– Но это как-то связано с Альдой, да? – продолжил он наседать.

– Да, это связано с Альдой, и с ее мамой, и с Аугусто, и с Луиджи – это связано с ними всеми. Ты их всех увидишь в это воскресенье, – тихо сказал я ему.

– Да не гони, серьезно? – он сделал круглые глаза.

– Серьезно. Только цыц.

– Да ну ты гонишь, – сказал Махатма и засмеялся.

– Сэр, мне точно придется пожаловаться на ваше поведение. Всё-таки это салон для аперитивов, я вас попрошу! – сказал я.

– Простите, сэр, это больше не повторится, – улыбнулся Махатма.

Он открыл двери салона, дал мне еще одну бутылку «Туборга» и продолжил расставлять бокалы и бутылки. Настало время, когда здесь потихоньку должны были появляться гости: скоро обед.

На виллу приехали господин Брайтон из Австралии и госпожа Мерине из Аргентины. Господин Брайтон был композитором и приехал сюда, чтобы писать какую-то вещь для большого симфонического оркестра в Сиднее. Госпожа Мерине была психиатром и писала книги и статьи о сексуализированном насилии, главным образом связанном с детьми, о преступлениях против половой неприкосновенности несовершеннолетних и о жестоком обращении с детьми в Аргентине. Мы познакомились в салоне для аперитивов. Они были всего на десяток лет старше меня, поэтому тоже считались молодыми гостями. Все к ним подходили – так они со всеми знакомились. Потом Махатма объявил, что обед готов, и все перешли в соседний зал с большим обеденным столом. Никто не стал пропускать обед в этот день: на улице было слишком холодно и все остались на вилле. Я взял с собой мою бутылку пива.

– За обедом будет хорошее вино, – напомнил Махатма.

– Мне сегодня хочется пива, – сказал я.

– Хорошо, сэр, вам подадут пиво, – усмехнулся он.

Я сидел на обеде с господином Брайтоном. Он постоянно болтал, смеялся и комментировал всё подряд: обед, виллу, столовые приборы, людей в столовой и то, что они говорили. С чувством юмора такой. Мы немного поговорили – товарищ был очень открытый и общительный. Он внезапно меня спросил, женат ли я, есть ли у меня супруга и дети. Я сказал, что не женат и без детей. Тогда он сказал, что только что развелся, и побагровел.

– Мне всё время приходится шутить, нужно постоянно что-то говорить, хоть что-то, нужно быть веселым, понимаешь? – тихо сказал он.

– Не очень.

– Ну, мне очень тяжело дался развод.

Я кивнул. Под конец я его понял, насколько мог. Он пояснил, что развод может быть как чем-то мучительным, так и хорошей штукой, если тебя ничего не держит, если нет никаких отягчающих обстоятельств, – во всяком случае, так я понял его слова. В его случае какие-то отягчающие обстоятельства были, но об этом он мне, конечно, не стал ничего рассказывать. До такой степени коммуникативности трудно себя довести, даже ему. Я ни о чем его не спрашивал. Мы поняли друг друга; хотя я и никогда не был женат, никогда не разводился и потому ничего в этом не смыслил, одну вещь всё-таки понял: спрашивать его об этом не стоит. Господин Брайтон тут же сменил тему. Он писал музыку на компьютере – рассказал мне, что теперь за пианино не пишет, что с компьютером намного легче и быстрее. Он недавно сочинил музыку для какого-то фильма, который получился совсем неудачным. Отвратительный, говорит, фильм. И потом он еще, как водится, поругал режиссера. Обед тем временем закончился.

Ветер на улице дул всё сильнее, аж подогнал одно облако низко-низко, прямо на холм Трагедия. Мне кажется, когда я возвращался в свой номер после обеда, я прошел прямо через него, через это облако. Было ужасно холодно и влажно. В номере же, конечно, было тепло. В журнале, который я взял с собой с виллы Сербеллони, я нашел текст об Иосифе Бродском и стенограмму суда над ним – после того, как его арестовал КГБ в 1963 году под предлогом, что его взгляд на мир вредит государству, а также за тунеядство – что он ничего не делал, только писал ужасные стихи[15]. Там было написано[16]:

СУДЬЯ. Чем вы занимаетесь?

БРОДСКИЙ. Пишу стихи. Перевожу. Я полагаю…

СУДЬЯ. Никаких «я полагаю». Стойте как следует! Не прислоняйтесь к стенам! Смотрите на суд! Отвечайте суду как следует! (Мне.) Сейчас же прекратите записывать! А то – выведу из зала. (Бродскому): у вас есть постоянная работа?

БРОДСКИЙ. Я думал, что это постоянная работа.

СУДЬЯ. Отвечайте точно!

БРОДСКИЙ. Я писал стихи! Я думал, что они будут напечатаны. Я полагаю…

СУДЬЯ. Нас не интересует «я полагаю». Отвечайте, почему вы не работали?

БРОДСКИЙ. Я работал. Я писал стихи.

СУДЬЯ: Нас это не интересует. Нас интересует, с каким учреждением вы были связаны.

БРОДСКИЙ. У меня были договоры с издательством.

СУДЬЯ. У вас договоров достаточно, чтобы прокормиться? Перечислите: какие, от какого числа, на какую сумму?

БРОДСКИЙ. Точно не помню. Все договоры у моего адвоката.

СУДЬЯ. Я спрашиваю вас.

БРОДСКИЙ. В Москве вышли две книги с моими переводами… (перечисляет).

СУДЬЯ. Ваш трудовой стаж?

БРОДСКИЙ. Примерно…

СУДЬЯ. Нас не интересует «примерно»!

БРОДСКИЙ. Пять лет.

СУДЬЯ. Где вы работали?

БРОДСКИЙ. На заводе. В геологических партиях…

СУДЬЯ. Сколько вы работали на заводе?

БРОДСКИЙ. Год.

СУДЬЯ. Кем?

БРОДСКИЙ. Фрезеровщиком.

СУДЬЯ. А вообще какая ваша специальность?

БРОДСКИЙ. Поэт. Поэт-переводчик.

СУДЬЯ. А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

БРОДСКИЙ. Никто. (Без вызова.) А кто причислил меня к роду человеческому?

СУДЬЯ. А вы учились этому?

БРОДСКИЙ. Чему?

СУДЬЯ. Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…

БРОДСКИЙ. Я не думал, что это дается образованием.

СУДЬЯ. А чем же?

БРОДСКИЙ. Я думаю, это… (растерянно)… от Бога…

Иосиф Бродский был осужден на пять лет ссылки в деревню Норинская на севере СССР, три года там отработал, после чего его отпустили[17]. КГБ требовал сотрудничать с ними, говорили, что это позволит ему публиковаться. Бродский отказался. И публиковаться не мог. Некоторое время спустя ему предложили уехать из страны, сказали, что так будет лучше – и для него, и для государства[18]. Бродский сел в самолет до Вены. Взял с собой печатную машинку, кое-что из одежды, сборник стихов Джона Донна и бутылку водки – подарок для поэта Уистена Одена, который его встречал в венском аэропорту[19]. Боже, подумать только, среди какого ужаса может оказаться человек. Какое жуткое зло может причинить один человек другому. Я сидел на озере Комо и читал об этом. Я сам приехал сюда из средоточия жуткого зла, которое люди причиняли друг другу. Мир полон этого извечного зла. Мир полон таких средоточий. Век информации. Век дерьма, век торговли дерьмом. Век бесконечного равнодушия. Век малодушия, который длится последние несколько тысяч лет. Ветер мне больше не был помехой, я вышел на улицу.

Я спустился в городок. Было пустынно, как и всегда в поздние послеполуденные часы. Тут часто было так пусто. Я пошел увидеться с Альдой – сказать ей, что всё готово к воскресенью. Альда читала журнал. Она подпирала рукой голову, когда я сел за стойку. Что-то пробормотала на итальянском. Я тоже положил локоть на стойку и подпер рукой голову – не мог понять ничего из того, что она говорила. Я приподнялся на барном стуле, перекинул руку через стойку, дотянулся до тетрадки с карандашом и положил их перед ней. Она нарисовала себя с огромной головой, заштриховала свой лоб и сбоку нарисовала несколько бокалов вина. После чего два-три раза ударила себя по лбу и закатила глаза – у нее болела голова от выпитого прошлой ночью вина, я очень ее понимал.

– А как ты? – спросила она по-английски.

– Уже хорошо, дай мне одно пиво, – попросил я.

Она опять закатила глаза, как будто ей противно от одной мысли об алкоголе, и с тем же выражением отвращения поставила передо мной на стойку бутылку пива. Я написал в нашу тетрадку: «Воскресенье, 11 ч. – Альда и мама», – и обвел свою надпись, потом повернул тетрадку к ней. Ее настроение заметно улучшилось.

– Значит, всё получилось? – радостно спросила она.

– Да, всё получилось, – подтвердил я.

Она нарисовала свою маму – как она улыбается – и себя с улыбкой на лице. Но обвела маму. Я понял, что она будет особенно рада. Потом я снова взял тетрадку и нарисовал рядом с ней и с ее мамой двух одинаковых мужчин, но одного – с очками, написал их имена – Аугусто и Луиджи – и обвел всех четверых.

– Это прекрасно, это так чудесно! – воскликнула она.

И нарисовала холм, цветы, деревья и птиц на нем. Она была очень счастлива. Пила апельсиновый сок. В баре никого не было. Мне никуда не хотелось идти: на улице было холодно и ветер принес ливень. И я остался за стойкой: мне никуда не хотелось и я неумолимо тратил Рокфеллерову стипендию на пиво.

Альда рисовала.

Она открыла ту страницу, где мы рисовали ее будущее: уехать в Милан, ждать богатого немолодого мужчину – или остаться в Белладжо, выйти замуж и родить много детей. Этот последний вариант был обведен в кружок как что-то наиболее вероятное. Но теперь в расчете появился я. Она нарисовала меня – меня было несложно нарисовать, это такой человечек с бутылкой, – потом большой знак вопроса и стрелочку, которая вела от того человечка к этому вопросительному знаку.

У меня всё было точно так же, как когда мы рисовали ее ситуацию, с одним только исключением: я написал слово «Сербия» рядом с тем человечком с бутылкой. Здесь тоже ничего не было ясно. Сначала я начертил стрелку, которая вела к нарисованному земному шару. Это значило, что я мог уехать куда угодно – искать свою судьбу, и это было то же самое, та же самая роль, которую в ее рисунке играл город Милан. Потом я нарисовал другую стрелку, а на ее конце – условную женщину с долларами в воздухе и написал: «Комо». Это значило, что, может быть, здесь я познакомлюсь с богатой женщиной, в этих краях живут богатые люди. И наконец, нарисовал и третью стрелку. Она вела к слову «Сербия» и знаку вопроса. Эту третью стрелку я обвел. Это значило, что я могу вернуться домой, и будь что будет. Она нарисовала женщину у третьей стрелки – спросила меня, есть ли там какая-то женщина, – но я тут же ее зачеркал, потому что никакой такой женщины там не было.

Альда дала мне еще одно пиво.

– Жизнь – дерьмо, – сказала она по-английски.

– А твой английский всё лучше и лучше, – похвалил я.

– Мой английский – дерьмо, – сказала она.

Она взяла карандаш и замалевала тот свой рисунок с нею, с мужем и с детьми рядом. Тот, что мы когда-то обвели.

– Жизнь – дерьмо, – повторила она по-английски.

Я остался за стойкой, на ужин не пошел. В бар никто не заходил. Альда вышла на улицу и вернулась минут через десять с большим блюдом, уставленным маленькими пиццами – они называются пиццеттами. Под пиво шли отлично.

– Я была у Аугусто в баре «Спорт», взяла у него вот нам поесть. Он тебе привет передавал. Сказал, увидимся в воскресенье, – сказала она.

– Твой английский и правда стал намного лучше, – снова похвалил я.

– Я учу его каждый день. Но и рисую я всё лучше, – ответила она.

– Жаль, что ты не та богатая женщина с озера Комо. Мы тогда могли бы сразу сыграть свадьбу, – сказал я.

– Если б я была богата, я бы тут в баре не сидела и с тобой бы не разговаривала.

– Ну, может, и разговаривала бы, будь я тот богатый мужчина с твоего рисунка.

– Да, тогда бы наверняка разговаривала, – засмеялась она.

– Значит, тогда бы и вышла за меня?

– Да, да, конечно, тогда бы вышла за тебя.

Мы покатились со смеху. Она налила себе вина, я пил пиво, мы ели пиццетты. Ей для того, чтобы стать веселой, потребовалось два бокала вина. Мне же потребовалось пять бутылок пива, чтобы мне стало просто забавно. Мы рисовали, как бы могла выглядеть наша совместная жизнь. Она нарисовала на целой странице в нашей тетради огромную яхту и солнце над ней. Нарисовала себя на палубе – как она лежит и загорает. Потом она повернула тетрадь ко мне и протянула мне карандаш. Я дорисовал на той палубе барную стойку, красивую девушку за той стойкой и себя, как я стою и потягиваю что-то из стакана. Девушка не была похожа на Альду. Тогда она повернула тетрадку к себе и нарисовала красивого парня, который приносит ей напитки, пока она загорает. Я забрал у нее карандаш, замалевал ее парня, а той девчонке за стойкой сделал побольше грудь и попу.

– Ты забыла, что в этой тетрадке богатый я, а не ты, – сказал я.