«У меня есть ритм, у меня есть музыка, у меня есть девушка, которой не нужно ничего, кроме этого». Я проснулся, глаза пока даже не открывал, но уже включил транзистор и услышал эту песню на «Радио Монте-Карло». Ее всё время крутили, целый день – это был хит. Пел какой-то итальянец, но на английском. Валяться не хотелось, на улице было ясно и солнечно.

Я бродил по холму – смотрел на сады, аккуратно подстриженные кусты, цветы в клумбах. Много сил было в это всё вложено. Приятно смотреть на ухоженные растения. Вокруг не было ни души. Я свернул к вилле – посмотреть, как там, когда никого нет. И встретил Махатму, он слонялся без дела по коридорам. Махатма спросил, буду ли я вино, я сказал, что буду. И мы пошли в комнату, где гостям наливали напитки. Махатма мне рассказал, что есть один бар на отшибе с хорошим вином из собственных погребов, причем весьма дешевым. Он объяснил, где этот бар находится, даже нарисовал мне схему, как до него дойти, и попросил никому на вилле не говорить, что он посоветовал мне этот бар, потому что им – здешним официантам – не дозволено так говорить с гостями.

– Как именно – «так» говорить?

– Я должен вести себя с гостями строго профессионально, – заявил Махатма.

– Ты и ведешь себя строго профессионально, – сказал я.

– Я не должен на работе тебе рассказывать, да еще рисовать схемы в придачу, где тут дешевое вино в округе! – воскликнул он.

– Это и есть настоящий, самый что ни на есть всамделишный профессионализм, Махатма, это именно то, что от тебя требуется! – возразил я.

– Да иди ты, – выругался он, налил мне вина, закупорил бутылку и убрал.

Я сказал ему, чтобы не волновался. Знаю, о чем он переживал. И спросил, что будет на обед, не стоит ли мне лучше попросить с собой бутерброды с салатом и провести день не на вилле, а где-нибудь еще, как пару дней назад. Он сходил на кухню и вернулся с новостями, что на обед сегодня обязательно стоит прийти: повара приготовили равиоли с рыбой – прекрасной свежей рыбой из озера – и свежими томатами, и еще будет много разных салатов. А с учетом того, что некоторые гости не придут, порции будут большие. В общем, мол, хороший будет обед. Я попросил еще вина, но он не дал. И я пошел еще немного побродить по холму.

На обед я пришел точно к началу. Господина Рональда нигде не было видно. Я ни разу не видел, чтобы он разговаривал с госпожой Милитой – похоже, он решил не работать с ней над тем исследованием об идентичности Австралии, Новой Зеландии и Океании. Я думаю, он очень старался всего этого избежать – и работы, и своей напарницы. Я как раз сидел за столом с госпожой Милитой и спросил ее, как продвигается их совместное исследование. Она ответила, что недурно, но могло быть гораздо лучше. И спросила в ответ, почему меня не интересуют вечерние лекции, посмотрев на меня поверх своих очков строго и серьезно. Думаю, она специально хотела создать именно такое впечатление и теперь была довольна эффектом. Наверное, ей было неприятно сидеть со мной за столом на обеде, я не вписывался в ее представления о мире. Как она мне заявила, у каждого здесь должен быть план работы и этот план должен согласовываться с планами других людей. Она, конечно, имела в виду господина Рональда, господина Сомермана и меня, но сказать это могла только мне. Я был моложе всех, к тому же не был известным, в отличие от них. Она видела, что я с ними обоими хорошо лажу, и ей это ни капельки не нравилось. Особенно не вписывался в ее представления о мире и в ее планы господин Рональд. Поэтому госпожу Милиту всё раздражало. Она спрашивала, почему я не пришел на лекцию госпожи Кирскилловой. Лекция была о литературе.

– Уж тебе точно должно было быть интересно. Это была отличная, замечательная лекция, каждый мог почерпнуть для себя что-то новое, – сказала она, чеканя каждое слово.

– Это не та литература, которая меня интересует, – сказал я.

– Откуда вы знаете, если не были?

– Я говорил с госпожой Кирскилловой про ее лекцию. Мы с ней читаем разные книги. Она читает лекции о популярных писателях, которые меня не интересуют.

Госпожа Милита окинула меня оценивающим взглядом. Похоже, я ее раздражал. У нас с ней уже было недопонимание, когда мы обсуждали конные скачки и ипподромы. В ушах у нее были две маленькие красные сережки, вокруг шеи был повязан красный шелковый платок, у нее была красная блузка, и оправа очков у нее тоже была красная. И она всё время смотрела на других людей: как они едят, как воспитаны и как себя ведут.

– И какие же писатели вас интересуют?

– Роберт Вальзер, Томас Бернхард, Вальтер Беньямин, Роберт Музиль, Милош Црнянский[12], – перечислил я, стараясь выбирать тех, кого действительно люблю и о ком она наверняка никогда не слышала.

По ее пустому взгляду стало понятно, что я попал точно в цель. Она наверняка подумала, а не выдумал ли я все эти имена. А еще я теперь был уверен, что это наш с ней последний разговор. И тут я заметил, что господин Сомерман, тихонько сидящий сбоку от нас, внимательно слушал нас. Он чистил мандарин и довольно посмеивался. Наверняка ему не терпелось пересказать услышанное своей жене, госпоже Роузмери. Это читалось у него на лице.

Время после обеда я провел в парке на холме. Еще я нашел палку и носил ее на плечах, перекинув через нее обе руки, – занимался самоистязанием. Иногда я подкидывал этой палкой лежащие на земле шишки и смотрел, как они летят по дуге. Вдруг на дорожку села малиновка, всего в паре метров от меня. Мне показалось, что она хочет что-то сказать. Что-то такое, что, конечно, ко мне не имело никакого отношения. Во всяком случае, у нее был такой вид. А потом она действительно сказала что-то на своем птичьем языке. Ответила кому-то. Я достал из кармана тетрадь с карандашом и записал большими буквами: «МАЛИНОВКА». Я всё время так делал, чтобы было легче разговаривать с господином Сомерманом о птицах: записывал названия птиц на сербском, а потом смотрел в словаре, как это будет по-английски. После я пошел к развалинам крепости с башней на вершине холма – эту крепость в первом веке нашей эры построил Плиний Младший, выбравший этот самый холм и этот лес, чтобы провести последний год своей жизни. А холм получил название «Трагедия», потому что по форме он напоминал обувь, которую носили трагические актеры в Древнем Риме. И каменная скамейка, на которой я часто сидел, тоже была из тех времен. Я прочитал это в книге, где рассказывалась история этого холма[13]. Я забрался на развалины башни, камни были покрыты скользким мхом. Между старых стен бог весть как пробилась сосенка.

Потом я спустился к озеру. Там увидел трех уток. Одна была большая, две другие – поменьше, они послушно плыли за первой. Троица неслышно скользила по потемневшей воде. Смеркалось.

Я отправился в номер. Нашел в словаре, как будет по-английски малиновка – «robin», и записал. Так я учил слова. Получается, я тут не совсем ничего не делал: сейчас у меня был целый список названий птиц на английском.

Перед ужином меня уже ждали госпожа Роузмери и господин Сомерман. Чтобы снова сесть вместе, конечно. Пришел и явно хмурый господин Рональд – не сказал ни слова. За ужином мы говорили о птицах – о том, как отличить соловья от жаворонка. После господин Сомерман рассказывал мне об Архимеде и Евклиде, об их жизнях и разных интересных вещах в математике. Я мало в этом смыслил. Он меня просвещал и был весьма терпелив. Его привлекала практическая сторона математики – то, как использовать ее в обычном, реальном мире. К нам присоединились госпожа Бонита и господин Бигльхоль. У госпожи Бониты был насморк, она простыла, пока бегала вокруг виллы. Господин Бигльхоль оказался настоящим джентльменом – он был спокойный и сдержанный, и я понял, что поначалу неправильно их оценил – они были ровно тем, чем казались: открытые, простые люди. Она была немного чудаковатая, а он – легкий в общении, с хорошим чувством юмора. И без этих притворных манер. После ужина мы пили коньяк, было легко и непринужденно; господин Рональд куда-то пропал, госпожи Филиппы давно нигде не было видно. В конце концов оказалось приятно сидеть вот так вечером на вилле.

Потом я отправился в городок – в бар «Спорт», к Аугусто. Он там ссорился с братом Луиджи, они кричали друг на друга. Я сел за стойку и подождал, пока они закончат. Прекратив ссориться, они повернулись ко мне, улыбнулись, и я пожал обоим руки. Луиджи ушел, по-дружески похлопав меня по плечу на прощание.

– Извини, что я помешал вам с Луиджи, – сказал я.

– В чем помешал? – спросил он: ему было непонятно, чего это я извиняюсь.

– Ну, в вашем споре, – пояснил я.

– Каком еще споре?

– Ну, вы спорили о чем-то, ссорились.

– Кто ссорился? – удивился Аугусто, он никак не мог взять в толк, о чем я.

– Ладно, проехали, плесни мне бокальчик, – сказал я ему. Теперь мне всё было ясно: они просто так друг с другом разговаривают.

Я рассказал ему про холм – позвал в гости в воскресенье. Тогда был четверг, у меня было время, чтобы записать их как гостей на вилле. Аугусто смутился.

– И как это я могу быть твоим гостем? Это же не твой холм, и виллы эти не твои, ты не можешь меня в гости звать, – сказал он.

– Могу, у меня есть такое право – позвать к себе в гости друзей, когда захочу. На один день, – ответил я.

– Не может быть, – сказал он.

– Может, всё так, как я сказал. Я могу позвать любого в гости, кого захочу, мне только нужно заранее этих гостей зарегистрировать. И ты будешь гостем на вилле, причем с обедом, ты сможешь провести на холме целый день. Я Альду позвал, девчонку из бара «Спиритуал», и еще зову тебя. Надеюсь, мне не придется тебе это всё рисовать, как ей, просто приходи в воскресенье, в одиннадцать часов утра, я вас буду ждать. Вы – мои гости, мы вместе пообедаем, погуляем, поднимемся на холм, выпьем вина. Главное – приди, – сказал я ему.

– Ты уверен? О боже! А можно и мой брат Луиджи со мной?

– Конечно можно, пусть и он приходит. Приходите к воротам в одиннадцать часов, в воскресенье, – сказал я ему.

– Да-да, конечно, будем!

Аугусто был ужасно счастлив. Мы пили вино. Ему было под семьдесят, и бо́льшую часть жизни он провел в Белладжо, родился здесь – и никогда не был на холме Трагедия. Он мне рассказал, что, даже когда они были детьми, им нельзя было на этот холм, нельзя было за эти ворота, разве что можно было на лодке проплыть вокруг на другую сторону, там покупаться и немного погулять, но до самого верха никто не мог подняться: на холме было много охранников.

– О, так всего три дня осталось! Мне нужно подготовиться! Нужно рассказать Луиджи! Как здорово! – болтал Аугусто скороговоркой, мешая английский с итальянским, так он был возбужден.

Мы выпили еще вина и попрощались. Я отправился к Альде, чтобы и ей сказать, когда и куда приходить.

Альда ждала. Я вошел, сел за стойку, взял тетрадь, которая теперь всегда лежала рядом с раковиной, и написал только: «Воскресенье, 11 ч.». На итальянском. Она опять давай рисовать и махать руками – мы никак не могли понять друг друга, и пришлось всё начинать заново: она рисовала каких-то людей, что-то рассказывала, показывала на эти рисунки, а я взял карандаш и всё это дело перечеркнул.

– Давай заново, – сказал я.

– Хорошо, – ответила она по-итальянски.

Она нарисовала женщину, под ней написала ее имя – «Джанна» – и рядом с именем написала слово «мама». Я обвел этот рисунок и постучал по нему карандашом.

– Конечно. И твоя мама пускай тоже приходит, – сказал я.

Она вскочила из-за стойки, опять подбежала ко мне и крепко меня обняла. Хорошая, очень хорошая и красивая девушка. Показала мне руками на стеллаж с бутылками, это значило, что я могу выбрать что хочу. Я выбрал двенадцатилетний ирландский виски. Она взяла с полки бутылку и поставила на стойку. Себе она налила вино и принялась рисовать. Я не смотрел, что она рисует.

И тут в кафе влетел Паоло – он мне сразу же представился этим именем, протянул мне руку, а другой меня обнял. Этот искренний парень скоро женится, как я понял со слов Альды и из ее рисунка, который она тотчас набросала, – жениха в смокинге и невесту в длинном свадебном платье, и потом показала на Паоло. Он был очень счастлив и слегка навеселе. Они пили какое-то домашнее красное вино, он и Альда, и явно были хорошими друзьями – росли вместе, как я понял. Оба разговорились, им не нужно было ничего рисовать друг другу, и темы для разговора у них были: Паоло женился, а у Альды было приглашение на холм Трагедия. Хорошенько налегли на красное. А у меня был мой двенадцатилетний виски, прямо передо мной. Всё шло вполне неплохо.

Вдруг в бар зашел один тип, молодой такой, уже прямо капитально нетрезвый. Спросил по-английски, можно ли тут выпить. Альда сказала, что можно. Парень нам всем представился, сказал, что зовут его Винни, что он американец и что приехал из Нью-Йорка, что путешествует по Европе, что в этой части Италии проездом, что двинулся в путь из Афин, что из Греции приехал в Италию и что завершить свое путешествие он намерен в Амстердаме. Всё нам о себе выложил. Заказал пиво, повернулся ко мне и с ходу спросил меня, не толкну ли я ему какой-нибудь дури покурить.

– Я не здешний, тебе лучше спросить кого-то другого, – сказал я ему.

– Да я как кого ни спрошу, мне все говорят, мол, спроси другого. А ты откуда? Русский? Сто пудов же русский?

– Да, – соврал я.

– Я так и знал. Много вас тут, чертовых русских. И все говорят, что вы прям охренеть какие крутые. Ты ведь тоже из этих крутых ребят, а? – Он пьяно уставился на меня.

– Нет, – сказал я.

– Да, да, точняк, ты тоже крутой! Я как ни спрошу какого-нибудь русского, крутой ли он, он мне говорит, что не крутой. А я знаю, что все русские прям охренеть какие крутые, знаю. Ну так ведь? Вы все до хрена какие крутые, да?

– Я что, похож на охренеть какого крутого русского? – спросил я его.

– Ага, и ты туда же! Видишь, ты точно такой же! Я знал! Мне точно так же один русский ответил, в городе Комо, когда я его про это спросил, ну прям то же самое. Да-да, вы, русские, все офигеть крутые, у вас денег до хрена! – кричал этот американец Винни.

– Эх, блин, раскусил ты меня, – сказал я.

– А я знал, я знал, что ты из этих крутых русских! Сразу понял, сразу!

– Чем ты еще занимаешься здесь, на Комо, и в этом твоем европейском турне, кроме поиска дури и крутых русских? – спросил я его.

– Я тебе надоел, да? – спросил он меня неожиданно искренне, вдруг как-то разом посерьезнев.

– Да, – так же искренне ответил я.

– Извини, я ничего плохого не имел в виду, – сказал он немного испуганно и замолчал.

– Всё в порядке, да и не русский я никакой, – честно признался я.

– Да, да, знаю, мне точно так же один русский ответил, с которым я познакомился в Лекко. А он был охренеть какой крутой, я уверен. Сначала сказал, что он русский, а после сказал, что не русский. Все вы до хрена какие крутые, знаю. Извини, правда, – продолжил он.

– Да всё в порядке, просто оставь меня в покое, – сказал я.

Этот тип явно был не в себе. Либо напился, либо накурился – не важно. Он мне очень надоел. Альда пила вино и смеялась со своим другом Паоло, но ситуацию контролировала. Сказала мне, что я могу выбрать музыку, если хочу, и показала рукой на музыкальные автоматы у стойки. Разрядила атмосферу, переключила внимание. Американец отошел в сторону и перестал докучать. Альда помогала мне подобрать трек, и Паоло тоже присоединился – они хотели, чтобы выбрал именно я. Обоим было очень весело, какая-то музыка на фоне играла, я точно это помню, но я захотел послушать ту песню, тот самый хит – правда, я не знал, кто поет. Тогда я напел Альде припев – обнял ее и спел ей на ухо: «У меня есть ритм, у меня есть музыка, у меня есть девушка, которой ничего не нужно, кроме этого».

Паоло сказал, что это поет Джованотти[14]. Альда вдруг спросила на отличном английском, женат ли я. Я сказал, что нет, она рассмеялась, и Паоло засмеялся. Я тоже уже был пьян. Альда поставила эту песню, и мы все вместе ее спели. Надоедливый американец Винни исчез – мы сами не поняли когда. И так мы хорошо пели, и так основательно напились, что крутили эту песню на повторе больше часа, снова и снова.

Вернувшись к себе на холм, в номер, я внезапно присвистнул. А потом так же внезапно уснул. Просто рухнул на кровать.