Меня разбудил телефонный звонок. Мне звонили с виллы Сербеллони, из их офиса. Сказали, что приехал фотограф, и попросили прийти на фотосессию на виллу. Я спросил, можно ли попозже, но женский голос мне ответил: идеально было бы прийти сейчас, это стандартная процедура – фотографировать каждого гостя. Две фотографии для их документации, одна – мне на память. Я встал, оделся и отправился на виллу. Фотограф спросил, как мне больше нравится: чтобы он меня снял в салоне у камина или где-то на улице.

– Лучше на улице, – сказал я.

Было холодно – солнечно, но холодно, – и фотографу вообще не хотелось на улицу. А мне, если честно, даром не нужна была эта фотография, и тем более – снимок, где я стою у камина.

– Не обязательно у камина, если хочешь, давай у рояля, – сказал он.

– У рояля я тоже не хочу, лучше на улице, – попросил я.

Фотографу пришлось надеть куртку и поменять объектив. Мы вышли в сад. Фотограф поставил меня у дерева, стараясь поместить в кадр меня, виллу позади и небольшой кусочек озера. Я засунул руки в карманы, он щелкнул несколько раз и поблагодарил меня. Я пошел внутрь погреться – и налетел на официанта, которого я звал Махатмой. Того самого, с которым, помимо Грегорио, я лучше всего ладил.

Он приехал в Италию из Шри-Ланки больше десяти лет назад. И, как он мне однажды рассказал, поначалу было тяжело: он окончил все школы, которые только мог, выправил документы, долго работал в разных ресторанах, потом – в хороших отелях и, наконец, получил место на вилле Сербеллони. Ему здесь нравилось, он был очень доволен своей работой. Очень худой и маленький – думаю, в нем было килограмм пятьдесят, не больше, – он всё время улыбался. Я его звал Махатмой, и он на меня за это не сердился. Он какое-то время повторял мне свое имя, но под конец перестал и сдался – я никак не мог его запомнить. Как я уже говорил, с ним я ладил так же хорошо, как с Грегорио.

Махатма намекнул, что мне обязательно стоит попробовать красное вино, которое будет на обеде, – такого вина на вилле мало, поскольку оно очень дорогое, и это мой единственный шанс. Рядом никого не было, все разбрелись по своим рабочим кабинетам или еще куда-то, словом были чем-то заняты. Махатма открыл одну бутылку этого вина прямо в салоне, где обычно наливают гостям алкоголь, мы закрыли двери, и он тайком плеснул мне немного вина в бокал. Я смотрел на Махатму – он ждал, что я скажу.

– Хорошее вино, – сказал я.

– Да ты, похоже, не чуешь разницу! Это не просто хорошее, это прекрасное вино, – сказал Махатма серьезно.

И правда, вино было прекрасное: густое, сухое и очень, очень питкое. Специалистом по вину я не был, но в своих ощущениях был, пожалуй, уверен. Я знаю, какое вино мне нравится. И это красное тосканское – в нем было всё, чего ждешь от хорошего вина. Махатма мне плеснул еще, чтобы я лучше распробовал. И сказал, что ему нужно отлучиться, а я могу сам себе долить – только в меру. Он оставил бутылку на стеклянном столике и ушел по делам. Я расслабился и уселся в старинное кресло. Передо мной в тот момент не стояло никаких дилемм, меня ничего не мучило – и я выпил всю бутылку до дна. Когда Махатма вернулся, я громко пел старую песню Барри Уайта, которая мне почему-то пришла на ум: «It’s may be winter outside, but in my heart it’s spring»[11]. Махатма выгнал меня из салона на улицу.

За обедом я ел больше всех. Подавали блинчики с моцареллой и овощами. Махатма больше не наливал мне вина – пробурчал, что я свое уже выпил, и передо мной была только холодная минералка. Я не возражал. Правда, после обеда он всё-таки принес мне еще и кофе.

Потом я отправился в Белладжо, там было что-то вроде рыночного дня. Про это тоже рассказал Махатма: если мне нужно что-то купить, сегодня обязательно стоит спуститься в городок. Продавцы приезжали на грузовиках на парковку у озера и там выкладывали свой товар. Тут было много всего: еда, домашняя утварь, инструменты, одежда и обувь, причем намного дешевле, чем в магазинах. Разница в ценах и правда разительная: я купил хорошие новые ботинки всего за двадцать долларов. Вообще-то за них попросили двадцать пять, но я сказал, что у меня только двадцать; продавец пару секунд глядел на небо, потом посмотрел на эти ботинки, что-то считая в уме, и в итоге отдал мне их за двадцатку. Я такие же видел в магазине, и там они стоили девяносто долларов.

Потом я пошел к Альде, хотел показать ей мою покупку. Но ее в баре не оказалось. Как мне объяснила какая-то девушка, Альда работает только по вечерам.

Было действительно рано. Я пошел в бар к Аугусто, но и у него тоже было закрыто. Мне хотелось вина, но в итоге от этой идеи пришлось отказаться.

Вернувшись на виллу, я увидел госпожу Бониту на пробежке. У нее на лице были солнцезащитные очки. В номер рядом с моим вместо финансистки госпожи де Ниво заселился профессор биологии из Аризоны, доктор Ричард Катай. Он сам подошел ко мне знакомиться. Госпоже де Ниво нужно было срочно уехать, и его поселили вместо нее. Выглядел он хорошо: спокойный и серьезный человек лет пятидесяти. Он спросил, как пользоваться стиральной машиной в подвале нашей маленькой виллы. Я ему сказал, что не знаю: в прачечной можно постирать свои вещи вручную, но проще всего просто отдать стирку горничной, как это делаю я. Он сказал спасибо.

– А мы можем пойти на ужин вместе? Я только приехал и никого не знаю, – спросил он меня.

– Конечно, – ответил я.

– А как сделать кофе в кофемашине?

– Это просто, сейчас покажу, – сказал я.

Мы пошли к кофемашине, я показал, как ее включить, сделал нам два эспрессо, и мы пошли пить кофе в сад. Я зажег сигарету, он не курил.

– Всё хорошо? Если еще что-то нужно, пожалуйста, спрашивай, – сказал я ему.

– Да… Я люблю слушать джаз, когда работаю, и включаю его довольно громко. Тебе это будет мешать работать, наверное?

– Не будет, слушай спокойно свой джаз, – сказал я.

– О, правда, тебе тоже хорошо под него работается, любишь джаз? – оживился он.

– Мне он не мешает, мне ничего не мешает, да я и не делаю тут ничего по работе, так что слушай в свое удовольствие, – честно сказал я ему. Кажется, я перестал-таки врать людям.

– Ты правда тут ничего не делаешь?

– Правда… А как уживаются вместе джаз и биология? – поинтересовался я.

– Отлично. И то и другое – это чистая импровизация, – пояснил он.

Мы вместе пошли на ужин, я провел его к вилле коротким путем. После ужина официант Махатма шепнул мне, что по телевизору будет трансляция футбольного матча: Италия против Испании.

– Что ж ты мне раньше не сказал? – спросил я его так же шепотом.

– Я забыл, извини, – ответил Махатма.

Я встал, и опять мне пришлось соврать. Сказал, что у меня срочный телефонный звонок, вытер рот, положил салфетку на стол, извинился и отправился в салон с телевизором – смотреть матч. Господин Катай посмотрел на меня испуганно, остальным было всё равно. Я его оставил – пусть познакомится с другими. В салоне я включил телевизор и устроился в кресле. Вскоре пришел и Махатма с бокалом красного вина. Теперь у меня было всё что нужно.

– За кого будешь болеть? – спросил Махатма.

– Не знаю, за Италию, наверное, – ответил я.

– Тогда я буду за Испанию, – сказал Махатма и ушел. Ему нужно было вернуться к работе, и он расстраивался из-за этого.

Он из Шри-Ланки, я из Сербии. Нам было всё равно, за кого болеть.

Я сидел в Рокфеллеровом кресле, пил вино и смотрел матч. Но матч был неинтересный. Гораздо лучше было бы пить сейчас вино за стойкой, рисовать, смотреть на Альду, быть с ней, рисовать с ней. И тогда я вспомнил, как она сказала, что никогда не была на этом холме. Я вспоминал наш разговор, сидя в кресле с бокалом вина, и вдруг почувствовал себя крайне глупо. Выключил телевизор, вышел на улицу и снова улизнул с виллы в Белладжо.

Альда стояла за стойкой и вытирала бокалы, когда я вошел.

– О-о-о, – сказала она и засмеялась.

– О-о-о, – поздоровался я.

Она налила вина и достала тетрадь. Я нарисовал гору Сан-Примо, показал пальцем на себя и карандашом обвел вершину горы. Рассказал рисунком, что поднялся туда наверх. Похвалился, значит.

– Здорово, здорово, – сказала она на итальянском.

Потом я нарисовал холм Трагедия, нарисовал ее и показал рукой на себя: хотел ей объяснить, что я могу ее отвести на холм, и еще говорил это ей по-английски, пока рисовал, – что она может взглянуть на холм, если захочет. Она вдруг покраснела, замолчала и испуганно посмотрела на меня.

– Да нет же, нет, я не то имею в виду! – сказал я.

Мне пришлось рисовать с бешеной скоростью. Она явно испугалась и теперь молчала. Она думала, что я зову ее на виллу – в свой номер, в кровать. А я имел в виду другое. Мне нужно было думать очень быстро и быстро рисовать. Я нарисовал ее с корзинкой и пляжным зонтиком. Нарисовал пожилого мужчину и написал под ним его имя: «Аугусто». И название его бара – «Спорт». Альда наконец что-то сказала и кивнула. Она его знала.

– Да, да, – сказала она на итальянском, и еще что-то, что я не понял.

И тогда я нарисовал человека с бутылкой вина в руке, это был я. Показал на себя рукой. И сказал по-английски: «Это – я».

– Я поняла, – сказала она по-английски и улыбнулась.

Потом я написал по-итальянски «воскресенье» – «domenica». Я знал, как это пишется. Что еще к этому добавить? Я показал ей на нарисованного Аугусто, другой рукой – на нее и потом замахал обеими руками, показывая, что мы втроем идем на холм в это воскресенье, что я их зову обоих в гости. Альда засмеялась и обрадовалась, глаза ее стали большими-большими – она смотрела на меня. Начала что-то быстро лопотать по-итальянски, но я, конечно, ничего не мог понять. Пришлось поднять руку и ее перебить.

– А так можно? – спросила она по-английски, хотя в последнем слове было немного итальянского.

– Да, так можно, – сказал я коротко на моем итальянском.

Так и правда было можно. Я прочитал в брошюре, в каких-то сводах правил виллы, что каждый приехавший на виллу гость может позвать своих собственных гостей на один день без ночевки, но с едой и с правом пребывания как на холме Трагедия, так и на вилле Сербеллони. И я решил воспользоваться этим правом, позвать Альду и Аугусто на холм и на виллу: я всё не мог поверить, что они родились здесь, под этим самым холмом, и не могут на него подняться. Я не мог всё это объяснить рисунками, но Альда и без того была очень счастлива. И я был рад. Теперь еще нужно было рассказать про мой план Аугусто и позвать его тоже. И записать их обоих как моих гостей у госпожи Беллы, хозяйки виллы. Альда мне налила еще вина. Она снова зарделась и снова начала болтать по-итальянски. На этот раз я понял: она извинялась. И я знал, о чем шла речь. Я взял тетрадь и рядом с рисунком, на котором были они с Аугусто, нарисовал кровать и снова ее – теперь голую: нарисовал ей грудь и затемнил место между ног. Я немного увлекся, она смеялась. После чего я сразу тот рисунок перечеркнул. Я действительно совсем другое имел в виду. В тот момент. А так – ну конечно, частенько думал про это, что уж. И я обвел тот, первый рисунок. Я правда хотел, чтобы она поднялась на этот холм и оттуда, с холма Трагедия, увидела наконец Белладжо – место, где живет. Альда засмеялась, поцеловала меня в щеку и поблагодарила. На итальянском. Конечно, мне хотелось, чтобы мы с ней однажды оказались в кровати, но и сейчас мне было приятно. Очень-очень приятно. Она поставила передо мной на стойку бутылку вина. И это мне тоже понравилось. Надо было еще оповестить Аугусто, но это дело я оставил на завтра. С ним всё будет проще, с ним не нужно будет рисовать.

Я пил вино, а Альда той ночью рисовала и рисовала. А мне вообще рисовать было не нужно.