Долговременные негативные тенденции, приведшие к масштабному кризису в отечественной угольной промышленности, начали складываться в 1970-х гг. Наметившееся тогда сокращение доли угля в советском топливно-энергетическом балансе отчасти обусловило, а отчасти явилось следствием старения производственных фондов угольных предприятий, снижения рентабельности шахт и разрезов, ухудшения геологических условий добычи[130], падения производительности труда[131], повышения зависимости отрасли от государственных дотаций.

Прирост объемов добычи, наблюдаемый в течение следующего десятилетия[132], обеспечивался преимущественно экстенсивными методами, требующими отвлечения значительных финансовых, трудовых и иных ресурсов. Поэтому, когда в конце 1980-х гг. на фоне общего спада промышленного производства сократился и спрос на уголь, запас прочности даже у отраслевых лидеров был фактически исчерпан.

Первым ярким проявлением острейшего кризиса в отрасли стали задержки выплаты шахтерам зарплаты в 1989 г. Это подстегнуло протестные настроения среди горняков, обернувшиеся первыми за 60 лет масштабными забастовками в большинстве угольных бассейнов СССР[133]. Выбирая между восстановлением социально-политической стабильности[134] и экономической целесообразностью, советское правительство согласилось удовлетворить большинство требований бастующих. В частности, решено было увеличить продолжительность ежегодного оплачиваемого отпуска горняков[135].

Но поскольку фундаментальные проблемы отрасли не были устранены, такие меры давали лишь краткосрочный эффект, будучи не в состоянии надолго купировать протестную активность. Наоборот, вскоре шахтерские забастовки возобновились, причем, наряду с экономическими, начали выдвигаться и политические требования, из-за чего шахтеры де-факто превратились в одну из наиболее организованных сил, используемых для ускорения распада СССР.

Рыночные реформы начала 1990-х гг. не только не смогли остановить начавшееся в 1989 г. падение угледобычи[136], но и лишь усугубили кризис в некогда системообразующей отрасли[137]. Отчасти это объяснялось сохранением фиксированных цен на уголь на фоне либерализации цен на остальные виды промышленных товаров и услуг[138]. Такое исключение привело к стремительному росту убыточности шахт и разрезов, последствия которого приходилось компенсировать за счет дотаций из федерального бюджета[139]. Кроме того, правительство снизило пошлины на импорт горного оборудования, а также освободило угольных экспортеров от обязательной продажи валютной выручки.

Важную роль в смягчении негативных последствий реформ как для самой угольной отрасли, так и для основных внутрироссийских потребителей угля призвано было сыграть госпредприятие «Российская угольная компания» (ГП «Росуголь»), созданное в 1993 г. на базе корпорации «Уголь России», учрежденной годом ранее[140].

Параллельно, в соответствии с президентским указом «О преобразовании в акционерные общества и приватизации объединений, предприятий, организаций угольной промышленности», в отрасли происходило изменение структуры собственности[141]. Появилось множество формально независимых хозяйствующих субъектов, деятельность которых практически не координировалась, а их взаимоотношения с поставщиками и контрагентами оказались под контролем подчас недобросовестных посредников.

Де-факто происходила приватизация прибылей и национализация убытков. Поскольку большинство угледобывающих предприятий по-прежнему дотировались за счет средств федерального бюджета[142]. Их финансовое положение усугублялось наличием на балансе ряда обременений[143], таких как ветхий жилой фонд и объекты социальной сферы, не связанные с основной производственной деятельностью. При этом в силу отраслевой специфики в местах размещения крупных шахт и разрезов, как правило, не было никаких других предприятий, способных, наряду с угольщиками, пополнять казну этих населенных пунктов. Иными словами, в большинстве случаев речь шла о моногородах, существование которых зависело исключительно от финансирования со стороны угольщиков.

В такой ситуации правительство не могло отказаться от дотирования угольной отрасли. Только в 1994 г. суммарный размер дотаций (10,5 трлн руб.) достигал 1,4% ВВП. В то же время сами шахтеры выручили за свою продукцию лишь 10,2 трлн руб., что свидетельствовало об убыточности подавляющего большинства угледобывающих предприятий[144].

Понятно, что зачастую федеральные власти, дотируя угольщиков, руководствовались не столько долгосрочными экономическими интересами, сколько сиюминутной социально-политической конъюнктурой, пытаясь купировать протестные настроения в регионах, где президент и его либеральное окружение пользовались крайне незначительной электоральной поддержкой. Возникал замкнутый круг: неэффективное и по большей части политизированное использование бюджетных дотаций ограничивало возможности решения фундаментальных проблем угольной промышленности России, а их разрастание, в свою очередь, лишь усиливало кризисные процессы в отрасли и протестную активность шахтеров.

Между тем специфика ситуации свидетельствовала в пользу принятия срочных мер, обусловленных качественно новыми изменениями производственно-технологических процессов в отрасли. В частности, выделяемые из федерального бюджета средства требовалось направлять не на покрытие убытков, а на создание условий по их минимизации и купированию негативных социальных последствий подобного антикризисного менеджмента. Например – на обеспечение социальной защиты и финансирование профессионального переобучения работников предприятий, закрытых из-за низкой рентабельности.

С другой стороны, относительно успешные шахты и разрезы не имели возможности должным образом мотивировать и поощрять горняков. Система денежных вознаграждений практически не учитывала конечные результаты производственной деятельности. На этом фоне неудивительно, что одним из наиболее распространенных требований забастовочных комитетов в 1990-е гг. было установление почасовой оплаты труда.

Еще 27 июля 1993 г. вышло правительственное постановление, сформировавшее четыре группы объединений и предприятий угольной отрасли[145] для получения целевой помощи. При этом 10% указанных средств направлялись в специально созданный резервный фонд для оперативного решения неотложных текущих задач[146].

А в ноябре того же года заработала межведомственная комиссия по социально-экономическим проблемам угледобывающих регионов (МВК)[147]. В ее задачи входило определение целей[148], принципов и задач реструктуризации отечественной угольной отрасли, впоследствии зафиксированных в «Основных направлениях реструктуризации угольной промышленности России», утвержденных 14 июля 1995 г. председателем МВК А. Б. Чубайсом.

При этом большие надежды возлагались на финансовые вливания из-за рубежа. Прежде всего – на целевые займы Международного валютного фонда (МВФ) и Международного банка реконструкции и развития (МБРР)[149]. Разумеется, предоставление этих средств было обусловлено соблюдением рекомендаций МВФ и МБРР.

В свою очередь, предложения международных (но по факту – западных) финансовых институтов в немалой степени основывались на британском, немецком и бельгийском опыте реформирования угольной промышленности. Например, в Британии и Германии преобразования угольной отрасли заняли около 40 лет, в течение которых объем добычи упал, соответственно, в 11,5 и 5,5 раз; число действующих шахт снизилось в 58 и 16 раз, а количество занятых на производстве сократилось в 98 (с 588 до 6 тыс. человек) и 24 раза (с 1 млн до 42 тыс. человек) соответственно.

Для российской угольной отрасли в качестве основных были определены следующие задачи:

1. Выведение из эксплуатации убыточных предприятий[150], а также шахт с опасными условиями труда и нерентабельных предприятий с неблагоприятными геологическими условиями угледобычи[151];

2. Создание условий для прекращения дотирования отрасли за счет федерального бюджета[152];

3. Избавление угольных предприятий от непрофильных активов[153];

4. Повышение эффективности мер социальной защиты работников угольных предприятий и объединений[154];

5. Предотвращение протестных настроений среди шахтеров[155];

6. Повышение конкурентных преимуществ российских угольных экспортеров.

При этом разработчики программы реструктуризации отечественной угольной промышленности исходили из следующих предпосылок:

1. Восстановление добычи в среднесрочной перспективе вследствие роста спроса со стороны как внутренних, так и зарубежных потребителей;

2. Повышение доли угля в энергобалансах России и других стран по мере исчерпания мировых запасов нефти и газа;

3. Определение динамики угледобычи потребностями как российских, так и зарубежных потребителей энергоресурсов;

4. Рост конкурентоспособности предприятий угледобывающей отрасли[156] за счет повышения производительности труда, снижения производственных затрат[157], освоения месторождений с наиболее благоприятными геологическими условиями и применения новых технологий.

Обозначенные преобразования в отечественной угольной отрасли были намного масштабнее аналогичных зарубежных реформ и, наоборот, значительно уступали им по отведенному времени.

Предстояло в сжатые сроки решить ряд сложных, взаимосвязанных масштабных проблем, затрагивавших не только угольную отрасль[158], но и всю российскую экономику. При этом ни общее состояние рынка энергоносителей[159], ни ситуацию в мировой угольной отрасли[160], ни макроэкономические показатели России никак нельзя было назвать благоприятствующими.

Тем не менее на первом этапе реформ удалось добиться снижения уровня производственного травматизма, оптимизации механизмов ценообразования, повышения производительности труда[161], продажи непрофильных активов[162] и закрытия убыточных предприятий[163], наращивания экспортных поставок[164], обеспечить концентрацию производства[165].

Нельзя не сказать и о сокращении размеров госдотаций[166]. С 1993 по 1998 г. доля средств федерального бюджета в финансировании угольных предприятий сократилась с 70% до 13%. Правда, здесь роковую роль сыграла недооценка скорости изменений конъюнктуры мирового рынка энергоносителей. Азиатский финансовый кризис, разразившийся в 1997 г., повлек за собой обвал цен на все виды сырья. А это, в свою очередь, не замедлило сказаться как на доходах российского бюджета, так и на экспортной выручке отечественных угольщиков.

В результате к весне 1998 г. задолженность по зарплате в отрасли достигла 3,8 млрд руб., вызвав очередной всплеск шахтерской протестной активности, ярким проявлением которой стала организация пикетов, блокировавших движение железнодорожного транспорта и получивших название «рельсовых войн»[167]. Наибольших масштабов такие акции достигли в Кузбассе[168].

Рис. 5.1

Станция Потанино. Бастующие шахтеры. 1998 г.

Источник: Владимир Федоренко / РИА Новости

Блокирование железных дорог оказалось наиболее действенным способом добиться уступок со стороны федеральных властей. Погашение задолженности по зарплатам и увеличение размеров дотаций из федерального бюджета продемонстрировали уязвимость тогдашнего руководства страны, дав бастующим возможность выдвигать уже социально-политические требования[169]. Во многом этим объясняется тот факт, что, несмотря на угрозу полномасштабного транспортного коллапса[170], 62% российских граждан, включая не только избирателей оппозиционных партий[171], поддержало «рельсовые войны».

В то же время нельзя исключать, что именно необходимость идти на уступки шахтерам и, соответственно, увеличение бюджетных вливаний в отрасль пагубно отразились на макроэкономической стабильности. И в конечном счете – еще больше усугубив и без того крайне непростую ситуацию с госфинансами – если не предопределили, то приблизили кризис, разгоревшийся в России в августе 1998 г.

Почти четырехкратная девальвация рубля – одно из самых серьезных и крайне болезненных для основной массы населения его последствий. Но, как это ни парадоксально на первый взгляд, во многом столь масштабное обесценивание национальной валюты обусловило подъем, который отечественная угольная отрасль пережила в последующие годы.