В. И. Ленин настоял на ратификации сепаратного мира – под угрозой выхода в отставку – вначале на VII Экстренном съезде своей партии. По словам А. А. Шрейдера, позиция левых эсеров «…в вопросе мира, требовавшая и большей углубленности, и большей партийной подготовки, конечно, не могла рассчитывать на преобладание. Была вначале еще одна неизвестная величина, которая могла бы влиять на ход решений. Но и на нее вскоре нельзя было уже рассчитывать. Это были левые большевики, группы Бухарина и Ломова. Но после партийного съезда большевиков, их подчинения дисциплине и их уклонения от работы съезда Советов, стало ясно, что даже в качественном отношении мы не ощутим их поддержки в борьбе против ратификации»{696}. Жаркие дискуссии на «всероссийском волостном сходе», как окрестил 4-й Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов Ю. О. Мартов{697} (признать этот съезд «истинным вторым Учредительным собранием» мог разве что Г. Е. Зиновьев{698}), были заведомо бесполезны.

То обстоятельство, что основатель большевистской партии сломил «оппозицию в собственном доме», не удивительно. Удивительно иное: В. И. Ленин сумел ненадолго заставить поверить в правоту своих аргументов даже левых эсеров, вожди которых были гораздо принципиальнее и целеустремленнее ненадежного идеолога левых коммунистов – Н. И. Бухарина, фактически предавшего своих товарищей по фракции{699}.

М. А. Спиридонова позднее, 30 июня 1918 г., поведала товарищам по партии: «…я являюсь одной из тех представительниц Партии левых эсеров, которые считали, что невозможно народ насильно заставить идти воевать, невозможно его за уши тянуть в казармы и ставить под ружье, когда [воевать] он не хочет и не может. И вот поэтому я и склоняюсь перед необходимостью поставить точку над военными действиями и говорила, что, уступая дикому насилию со стороны германского империализма, русский народ вынужден стать на коленки и просить пощады, положить голову в ярмо и рассчитывать, что, оттягивая постепенно петлю, можно будет выдернуть голову. Только этот расчет удерживал меня от того, чтобы насильно заставлять народ идти отвоевывать себя от тех наступлений со стороны германского империализма, которые были. [… ] Мы хотели, не хотели – все равно мы стояли перед необходимостью полной сдачи русского народа перед германским, или иностранным, нашествием. Но тогда же товарищи, на 3-м (так в тексте, имеется в виду на 4-м. – С.В.) съезде Советов, в последнюю минуту, при своих частных разговорах с Лениным, я ставила ему категорический вопрос, в какой степени он мыслит уступки по отношению к германскому империализму и можно ли допустить хотя [бы] каких-либо послаблений в нашем внутреннем процессе социалистических реформ. И тогда он сказал, что вы меня за дурака [держите, полагая], что я буду делать хотя какие бы то ни было уступки; весь вопрос в том, чтобы иметь время для хитростей, уверток и т. д. Тогда он обозвал всю [нашу] партию и т. Камкова в частности дураками, [заявил,] что мы допускаем, что Россия будет выполнять так или иначе договор; что мы будем осуществлять его только внешне, что все существо его, глубоко реакционное, направленное против советской власти, против русской революции, не может быть выполняемо»{700}. Правда, вскоре М. А. Спиридонова убедилась, что она серьезно просчиталась, вняв В. И. Ленину с его аргументами.

Так или иначе, 15 марта IV Всероссийский съезд Советов принял постановление, на необходимости которого настаивал В. И. Ленин: «Съезд утверждает (ратифицирует) Мирный договор, заключенный [… ] в Брест-Литовске 3 марта 1918 г. Съезд признает правильным образ действий ВЦИК и Совета Народных Комиссаров, постановивших заключить данный, невероятно тяжелый, насильственный и унизительный мир, ввиду неимения нами армии и крайнего истощения сил народа, получавшего от буржуазии и буржуазной интеллигенции не поддержку в его действиях, а корыстно-классовое использование их…»{701}.

За резолюцию о ратификации мирного договора проголосовали 783 делегата, против – 261, воздержались – 115, не голосовали по различным причинам – 84. Во внутриполитическом плане Брестский мир, по оценке С. В. Тютюкина, стоил большевикам разрыва с левыми эсерами, их противниками «стали также правые эсеры, меньшевики, анархисты, кадеты. Но еще более тревожным было то, что против условий мира выступали многие местные советы, участники различных митингов и собраний рабочих, крестьян, солдат. Анализ их телеграмм» в адрес IV Всероссийского съезда Советов, проведенный О. С. Поршневой, дал «следующие результаты: в половине подобной корреспонденции условия мира признавались неприемлемыми и лишь в 39 % выражалось одобрение линии Ленина. Среди сторонников подписания Брестского договора готовность защищать советскую власть и “социалистическое отечество” от империалистической Германии с оружием в руках была выражена лишь в 14 % телеграмм, а среди противников договора революционная война с Германией (точка зрения Н. И. Бухарина и других “левых коммунистов”) нашла сторонников тоже только в 16 % обращений к съезду. Однако в целом внешняя политика советского правительства не встретила тогда массовой оппозиции со стороны рабочих и крестьян, что позволило большевикам разрядить обстановку и удержаться в Кремле. Что касается противников революции, то они как правило видели в Брестском мирном договоре лишь акт предательства большевиками национально-государственных интересов России и доказательство связи Ленина с германской разведкой[10]. В целом можно сказать, что, обеспечив советской власти короткую мирную передышку, Брестский мир в то же время ускорил начало крупномасштабной Гражданской войны, внеся в нее, наряду с классовым, еще и идеологический (борьба за национальные интересы русского народа) элемент и столкнув в смертельной схватке сторонников “старого” и “нового” понимания российской патриотической идеи»{702}.

После объявления итогов голосования по вопросу о ратификации мирного договора И. З. Штейнберг огласил декларацию от имени левоэсеровской фракции съезда, в которой говорилось: «…при создавшихся после ратификации договора условиях партия отзывает своих представителей из Совета Народных Комиссаров»{703}. Как справедливо заметил К. В. Гусев, левые эсеры «…заверили съезд, что, за исключением вопроса о мире, будут поддерживать советское правительство и большевистскую партию, а их газета “Знамя труда” поспешила заявить [17 марта], “что вне Советов нет спасения для социалистической партии, если эта партия хочет опираться на крепкие классовые организации”»{704}.

Подчеркнем, что, используя свое численное преимущество, большевики фактически обеспечили себе властную гегемонию во ВЦИК. Во фракции РКП(б) IV Всероссийского съезда Советов даже был поставлен вопрос о необходимости ликвидации Крестьянской секции ВЦИК, сплошь состоявшей из левых эсеров. По признанию М. А. Спиридоновой, соответствующий пункт так и не появился в повестке дня съезда «…исключительно благодаря личному влиянию отдельных видных представителей большевиков»{705}, надо полагать, не желавших идти на окончательный разрыв с ПЛСР.

18 марта 1918 г. на заседании Совнаркома, по предложению главного большевистского кадровика Я. М. Свердлова, обсудили вопрос «Об общеминистерском кризисе в связи с уходом правительства всех левых эсеров и некоторых товарищей-большевиков – [Александры Михайловны] Коллонтай, [Владимира Михайловича] Смирнова, [Павла Ефимовича] Дыбенко, [Валериана Валериановича Осинского-] Оболенского» и приняли постановление о замене на наркомовских постах И. З. Штейнберга, В. А. Карелина, П. П. Прошьяна и о ликвидации за ненадобностью одного из возглавлявшихся левыми эсерами наркоматов – по делам местного самоуправления (наркомом его был В. Е. Трутовский). Решений по В. А. Алгасову и члену коллегии Наркомата финансов с решающим голосом в Совнаркоме А. И. Бриллиантову не потребовалось, поскольку они были «министрами без портфеля»{706}. Своим решением левые эсеры превратили Совнарком в чисто большевистский орган и тем самым серьезно облегчили жизнь В. И. Ленину: в ЦК РСДРП(б) – РКП(б) основатель партии оставался всего лишь первым среди равных (если слово «первый» в условиях сложившейся летом 1917 г. традиции председательствования на заседаниях ЦК Я. М. Свердлова достаточно уместно), а вот в «рабоче-крестьянском правительстве» Ленин был и формальным председателем, и единственным безоговорочным лидером{707}. Это при том, что фактически вплоть до ранения Владимира Ильича 30 августа 1918 г. Совнарком оставался основным в Советской России органом власти.

К. В. Гусев справедливо заметил, что, «…выйдя из СНК, левые эсеры остались во ВЦИК, в местных советах, центральных и местных советских учреждениях»[11]. Развивая эту мысль, А. Л. Литвин сделал, на наш взгляд, недостаточно обоснованный вывод: «Уход из Совнаркома казался политически беспроигрышным шагом. Да, ПЛСР потеряла свое весьма скромное представительство в правительстве, но осталась во ВЦИК, коллегиях наркоматов и ВЧК, в местных советах. Так что в случае, если бы ленинская тактика “передышки” имела бы успех, партия ничего или почти ничего не теряла. Но случись, что ставка на умиротворение Германии была бы бита, позиции левых эсеров, самой логикой вещей возвращенных в правительство (с учетом большевистских традиций о какой-либо логичности данного посыла говорить не приходится. – С.В.), усилились бы стократ – именно им пришлось бы взять на себя и оборону, и иностранные дела. Да и премьерство Ленина оказалось бы под вопросом»{708}.

На наш взгляд, в нормальной парламентарной республике расчет левых эсеров мог бы оправдаться, однако наша Советская республика не укладывалась в общую схему. Примечательно, что выход левых эсеров из ленинского правительства признала позднее ошибкой сама М. А. Спиридонова: «Мы хорошо сделали, что отказались ратифицировать мирный договор, но то, что мы вышли из Совнаркома, было большой политической жертвой. Может быть, мы этим нанесли большой удар нашей революции, потому что, если бы мы продолжали участвовать в центральной власти, ряд того, что было сделано большевиками, не был бы сделан»{709}.

Политическая демонстрация левых эсеров, скорее всего, вызвала у В. И. Ленина неоднозначную реакцию. С одной стороны, Совнарком, будучи однопартийным, представлял собой лучший для его председателя инструмент власти. С другой – вождь большевиков политические демонстрации не терпел. Стандартная реакция четко прослеживается по его более позднему, от 12 октября 1918 г., посланию в Президиум Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов. Ленин вычитал в выписке из заседания президиума от 7 октября, что руководители Моссовета, не получив ответа на свой запрос в Наркомат по просвещению РСФСР о необходимости производства и предоставления Моссовету бюстов видных революционеров и деятелей культуры и искусства, «вынужден» был «снять с себя ответственность» за установку бюстов к первой годовщине Октября. Владимир Ильич пришел в ярость и написал членам Президиума Моссовета, что подобным образом «…поступают капризные барышни» и «глупенькие русские интеллигентики», «а не опытные политики». «Ответственность вы с себя не снимете, а втрое усилите. [… ] Вы должны были бороться за свое право», – наставлял товарищей вождь большевиков. Председатель Совнаркома написал в заключении своего послания: «Простите за откровенное выражение моего мнения и примите коммунистический привет от надеющегося, что Вас проучат тюрьмой за бездействие власти, и от глубоко возмущенного Вами Ленина»{710}.

Симптоматично, что 11 апреля «Знамя труда» опубликовало сообщение о выходе из ЦК ПЛСР А. М. Устинова вследствие «принципиальных разногласий по вопросам выхода из Совета Народных Комиссаров, о партизанской войне на фронте, а также по вопросу об отношении ЦК партии к ратификации мирного договора»{711}. Алексей Михайлович, судя по всему, прекрасно сработался с Владимиром Ильичом и заразился от него стойким неприятием политических демонстраций.

Вопрос об отношении к выходу из Совнаркома стал центральным на состоявшемся в Москве 17–25 апреля 1918 г. II съезде ПЛСР. В работе съезда участвовало 58 человек, представлявших 61 651 члена партии из 28 губерний. Руководящее ядро ПЛСР раскололось. М. А. Спиридонова, А. Л. Колегаев, А. М. Устинов, М. А. Левенсон оценивали выход левоэсеровских представителей из ленинского правительства как ошибку (это подчеркивали впоследствии советские историки), а Б. Д. Камков, И. З. Штейнберг, В. А. Карелин и Д. А. Черепанов – напротив, считали выход из Совнаркома шагом единственно логичным и возможным.

М. А. Спиридонова прямо заявила: «Уходом от власти мы предали крестьянство. Выявление нашей революционной позиции в вопросе о войне не собрало нам массы: они остались за большевиками, которые [… ] не изменяют социальной революции, а только временно пригнулись вместе с народом, не имея в руках никаких сил и возможностей защищать целиком все наши революционные завоевания»{712}. А. Л. Колегаев настаивал на возобновлении правительственной коалиции, необходимости «…войти в центральную власть, идя вместе с большевиками во всех вопросах социальной революции, хотя бы и подчиняясь их большинству, когда мы являемся большинством в едином отряде революционного социализма»{713}. Андрей Лукич был убежден, что если ПЛСР этого не сделает, то «первое – трудовое крестьянство отойдет от нас, второе – революция пройдет мимо нас»{714}. А. М. Устинов признал вопрос о Брестском мире второстепенным, а вопрос об участии во власти вместе с большевиками – первостепенным. Алексей Михайлович подчеркнул: «…без власти мы не можем осуществить определенную социальную программу»{715}. От имени данной группы левоэсеровских деятелей тезисы «Текущий момент» внес А. Л. Колегаев. В них говорилось, в частности: «Для нас, интернационалистов, ратификация или нератификация мира не может определять нашу тактику. [… ] II съезд П[Л] СР считает необходимым участие партии во всех органах Сов[етской] власти. II съезд Партии левых социалистов-революционеров, подтверждая позицию фракции и ЦК в деле ратификации мирного договора, грозящего существованию советской власти и социальной революции, считает допустимым участие в Совете Народных Комиссаров, поскольку последний выражает мнение большинства трудящегося населения и поскольку, выходя из СНК, чтобы снять с себя ответственность за ратификацию, наша партия тем самым должна выйти из всех советских учреждений, изменяя основным лозунгам социальной революции»{716}.

И. З. Штейнберг, оппонируя Спиридоновой со товарищи, задал Марии Александровне риторический вопрос:

– …если бы ваш народный комиссар юстиции (речь о самом Штейнберге. – С.В.) сидел в правительстве капитуля[нтов] и из рядов левых с.-р. был бы совершен террористический акт [в отношении представителей германского империализма на оккупированной Украине], мог ли бы ваш комиссар применять репрессивные меры? {717}

В. А. Карелин взялся оппонировать А. Л. Колегаеву, который считал логичным в случае одобрения выхода левых эсеров из Совнаркома выйти заодно из местных советов. Владимир Александрович настаивал на том, что партии, напротив, следует сосредоточиться на работе в местных советах. Карелин подчеркнул: «Не случайно мы по вопросу о федерации так резко столкнулись с большевиками, и принцип советской конституции (здесь слово «конституция» использовано в своем первоначальном значении, имеется в виду организация власти. – С.В.) на съезде был проведен вопреки большевикам»{718}. О том, что В. А. Карелин был абсолютно прав, фактически заявил в своем выступлении Я. Т. Богачев, представлявший ярославских левых эсеров, а потому хорошо знакомый с положением на местах: «Выход из Совета Народных Комиссаров был величайшей заслугой ЦК [ПЛСР], что он отвел наших представителей. Все-таки мы лучше выявили свою социально-революционную позицию Партии левых с.-р. Нам говорят, что если мы вышли из Совета Народных Комиссаров, то мы должны выйти и из местных советов. Мне думается, нет. Русская жизнь сейчас воплощается в этих Советах. Без Советов продвигать революцию нельзя. Она неразрывно связана с этими Советами, и если мы, левые с.-р., не должны убить себя, то мы не должны выходить из местных губернских и областных советов»{719}.

От имени данной группы проект тезисов «по тек[ущему] моменту» внес И. З. Штейнберг. В них говорилось: «1. Съезд одобряет поведение ЦК и фракции IV съезда [Советов], выразившееся в отказе от ратификации мира и отзыве членов партии из СНК. 2. Съезд не видит в настоящий момент условий, вызывающих пересмотр этих обоих решений. 3. Вопрос о вхождении в СНК может стать опять на очередь лишь тогда, когда политика СНК вернется к первоначальной Октябрьской программе борьбы с буржуазией внутренней и внешней. 4. Задача партии сейчас – массовая партийная работа. 5. Осуществление на местах преобразований, и в первую очередь социализации земли, [с участием партии] в местных совет[ских] учреждениях. 6. Содействие народу в его классовых восстаниях против внутренней контрреволюции и иностранного империализма»{720}.

В. Е. Трутовский пошел еще дальше Спиридоновой со товарищи. «Может быть один выход» из создавшегося положения, «целый и договоренный, – заявил Владимир Евгеньевич: – либо совместная работа с большевиками в центральной власти для осуществления социальной революции», либо свержение большевиков, означавшее для левых эсеров, что они в таком случае встали бы «во главе контрреволюции»{721}. Трутовский, вообще-то будучи сторонником совместной работы с большевиками в ленинском Совнаркоме, договорился до предложения Штейнбергу и другим своим оппонентам проявить последовательность и выйти не только из Совнаркома, но и из местных советов. Данный тезис Трутовского означал доведение предложения Колегаева со товарищи до абсурда. Тезисы Трутовского соответствовали духу его выступления: «II съезд Партии левых социалистов-революционеров, подтверждая позицию фракции и ЦК в деле ратификации мирного договора, грозящего существованию советской власти и социальной революции, считает допустимым участие в Совете Народных Комиссаров, поскольку он выражает мнение большинства трудового населения и поскольку, выходя из СНК, чтобы снять с себя ответственность за ратификацию, наша партия тем самым должна выйти из всех советских учреждений, изменяя основным лозунгам социальной революции»{722}.

II съезд ПЛСР признал решение о выходе представителей партии из Совнаркома правильным. За тезисы Штейнберга проголосовал 31 делегат, за тезисы Колегаева – 20, за абсурд Трутовского – 4{723}. Весьма характерно, что при всех противоречиях комиссия, в которую вошли и представители большинства, и их оппоненты, потрудилась на славу. Был разработан компромиссный проект резолюции, который съезд утвердил 33 голосами против шести при пяти воздержавшихся: «1. Позиция большинства ЦК и фракции левых с.-р. IV съезда Советов, занятая по вопросу о ратификации мира, и в связи с ней состоявшийся уход из Совета Народных Комиссаров делегации левых с.-р. – является правильной. 2. Ввиду того, что объективный ход этих событий неизбежно приводит к решительному столкновению трудящихся классов с классом эксплуататоров в борьбе за социализм, что, таким образом, отклонение от пути социальной революции, проявившееся в ратификации мира и вытекающих отсюда последствиях в процессе развития революции, должно аннулироваться, – съезд уполномочивает ЦК, в случае изменения политической конъюнктуры (курсив наш. – С.В.), принять участие в центральной власти (как видим, первоначальная формировка штейнберговского проекта была смягчена. – С.В.). 3. Исходя из того, что выход из Совета Народных Комиссаров ни в какой мере не должен был повести к подрыву как центральных, так и местных органов советской власти, – съезд санкционирует решение ЦК об оставлении всех работников членов партии во всех учреждениях и коллегиях комиссариатов и других органов (данная формулировка ставила точку на абсурдных предложениях Трутовского. – С.В.). 4. Считая, что социализация земли и социальные завоевания революции могут быть закреплены и углублены лишь творческой работой на местах, съезд призывает все партийные организации своим активным участием во всех советских учреждениях и классовым восстанием трудового народа против внутренней контрреволюции и идущего ей на помощь международного империализма выпрямлять общую линию советской политики (фактически призыв к организации восстаний на оккупированных территориях. – С.В.). 5. Учитывая крайнюю сложность общей политической обстановки и серьезность переживаемого момента, съезд предлагает Центральному комитету созвать в кратчайший срок III съезд партии»{724}.

В соответствии с утвержденным съездом Временным организационным уставом, «высшей партийной инстанцией» в ПЛСР, как это было у социал-демократов на их I съезде 1898 г., признавался партийный съезд; «для обсуждения и решения неотложных вопросов тактики и организации, предусмотренных партийным съездом или вновь выдвинутых условиями жизни», созывался Совет партии из трех представителей от ЦК, по одному представителю от каждой областной организации и по одному представителю от автономных парторганизаций, имевших «общие партийные размеры (фракция ЦИК Советов, фракция Викжедора (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников – центральный орган железнодорожного союза, большинство голосов в котором принадлежало, как водится, не левоэсеровской, а большевистской партии. – С.В.), боевая организация, военная красноармейская организация и т. п.); на общепартийном съезде избирался Центральный комитет в составе 15 членов и 5 кандидатов в члены, причем правом совещательного голоса в ЦК наделялись фракции левых эсеров во ВЦИК и «других подобных организациях, имевших общероссийское значение». Было специально установлено, что «Центральный комитет разбивается на отделы: а) секретариат; б) редакция Центрального органа; в) издательский; г) боевой; д) международный; е) финансовый и др.»{725}. Четко оговаривалось, что редакцию Центрального органа партии будет избирать Центральный комитет{726}. В последнем случае левые эсеры, что было для них нехарактерно, превзошли большевиков, у которых даже в годы Гражданской войны Центральный орган сохранял остатки самостоятельности (в начале XX в. Центральный орган РСДРП стоял неизмеримо выше, чем Центральный комитет партии – орган по большому счету технический). Более того, если после Февральской революции, в годы Гражданской войны и во время борьбы за власть в двадцатые годы партийная конференция у большевиков формально стояла ниже Центрального комитета, а фактически – выше него, во Временном организационном уставе ПЛСР был сразу же четко обозначен приоритет Совета партии над Центральным комитетом: «Постановления Совета партии имеют обязательное значение для всех партийных организаций и могут быть отменены только общепартийным съездом»{727}. Устав предусмотрел выделение из ЦК «бюро в составе семи лиц, не отлучающихся из постоянного местопребывания»{728}.

23 и 24 апреля состоялись дебаты по вопросу о выборах нового состава ЦК ПЛСР. С одной стороны, в ходе дискуссии значительная часть представителей руководящего ядра партии в очередной раз продемонстрировала отсутствие у нее серьезного опыта руководящей работы. Чего только стоят предложения М. А. Спиридоновой о расширении ЦК до 20 человек и Г. Д. Закса об избрании ЦК из представителей «двух течений» на «паритетных» началах! К счастью, в первом случае выдвинул контраргументы Б. Д. Камков, а во втором – В. А. Карелин, который заодно в лучших ленинских традициях признал «недопустимой» попытку «уклониться от работы в ЦК»{729} И. А. Майорова, А. Л. Колегаева и В. Е. Трутовского (заметим, что данная дискуссия в очередной раз продемонстрировала, у кого из вождей ПЛСР был настоящий организаторский талант). С другой стороны, в ЦК все-таки вошли сторонники меньшинства и В. Е. Трутовский, заряженный собственными идеями{730}. В итоге ЦК был избран в следующем составе – М. А. Натансон (41 голос), М. А. Спиридонова, Б. Д. Камков, В. Е. Трутовский (набрали по 30 голосов каждый), В. А. Карелин и П. П. Прошьян (набрали по 38 голосов), И. З. Штейнберг (37 голосов), Д. А. Черепанов и Иванов-Разумник (набрали по 35 голосов), И. К. Каховская (34 голоса), А. Л. Колегаев и П. И. Шишко (набрали по 27 голосов), Д. А. Магеровский (25 голосов), В. М. Левин (21 голос), Л. Б. Голубовский (16 голосов), тремя кандидатами, притом что предполагалось избрать пять человек, стали А. А. Биценко, И. А. Майоров и М. Д. Самохвалов (каждый из трех набрал 15 голосов){731}. Весьма любопытно, что в ходе дискуссии о конструкции Совета партии и о правах секретаря ЦК П. П. Прошьян упомянул должность «председателя ЦК», подчиненный, как и секретарь ЦК, «как и всякий член ЦК»{732}, Центральному комитету как коллегиальному органу. Весьма вероятно, у левых эсеров, как и у большевиков, появилась должность «председателя ЦК», никак не предусмотренная уставными документами.

Естественно, на ошибочности выхода левоэсеровских представителей из ленинского правительства позднее настаивала та часть ПЛСР, которая после июльских событий 1918 г. пошла на продолжение сотрудничества с большевиками. П. Ф. Сапожников написал в своей статье «Центральный комитет и “низы” партии»: «…уйдя из органа центральной власти, перестав практически соприкасаться с классовой борьбой, классовым строительством, а следовательно, с жизнью»{733}, ЦК ПЛСР «переставал постепенно быть связанным с массами, замыкался в тесную идейную группку, ставившую себе порой неосуществимые задачи. И в то время, когда “низы” партии, оставаясь в местных советах и их органах, все же продолжали участвовать в классовом строительстве, быть тесно и непосредственно связаны с рабочими массами, в то время, когда они развертывали широкую легальную, культурную и экономическую подготовку масс, ЦК, лишенный этой возможности, все больше удалялся от “низов” партии, идейно расходился с ними и таким образом терялось идейное единство партии и ее воли. Между “низами” партии и ее “верхами” – ЦК и теми, кто близко соприкасался с его внутренней жизнью, стало расти непонимание, порой недовольство друг другом»{734}. П. Ф. Сапожников в любом случае оказался в числе тех, кто предпочел формально осудить деятельность ЦК ПЛСР в начале июля 1918 г., а потому его мнение нельзя признать объективным. Однако логика в его заявлении все же была. Своим выходом из состава Совнаркома левые эсеры лишь укрепили властную гегемонию В. И. Ленина, однако Г. Е. Зиновьев напрасно решил похоронить ПЛСР раньше времени, с пафосом заявив 3 апреля в докладе на Северной областной конференции РКП(б), проходившей в Петрограде, что «левые эсеры загублены как партия. Они родились в октябре и скончались в марте»{735}.

П. П. Прошьян подчеркнул в апреле 1918 г. в Политическом отчете ЦК ПЛСР, что, «отозвав своих представителей» из Совнаркома, Центральный комитет партии «не встал на путь прямой борьбы с большевиками{736}. Прош Перчевич пояснил: левоэсеровским цекистам было совершенно «…ясно, что в момент депрессии, в момент приближения внешнего врага революции, усиливающего со своим приближением контрреволюцию внутри страны [… ] борьба между родственными партиями повела бы к тому, что взорвались бы эти партии и на их место встала бы третья, которая подстерегает провал русской революции»{737}. Впрочем, впоследствии (1937) В. Е. Трутовский вспоминал, что после выхода представителей ПЛСР из ленинского Совнаркома «…отношения с коммунистами заметно охладели»{738}. Тут следует заметить, что охладели прежде всего отношения левоэсеровских вождей с В. И. Лениным и его преданными сторонниками в большевистской партии.

Ленина крайне тяготил, с одной стороны, «позорный» мир с Германией, подпитывавший «левую»{739}, по выражению самого Владимира Ильича, оппозицию в большевистской партии – «левых коммунистов», с другой – временный тактический союз большевиков с левыми эсерами. После демонстративного выхода левых эсеров из Совнаркома Ленин воспользовался демаршем ПЛСР для выдавливания, вопреки протестам, отдельных левых эсеров из коллегий наркоматов{740}.

В. И. Ленин, вынужденный сделать вопрос о Бресте вотумом доверия к себе как главе правительства, старательно перекладывал все переговоры с ПЛСР и ее лидерами на Я. М. Свердлова. Весьма характерна ленинская записка вождю левых эсеров М. А. Спиридоновой, написанная 21 марта 1918 г.: «Если можно, поговорите со Свердловым (он имеет поручение к Вам от нашего ЦК) [… ] Если абсолютно нельзя его, а надо именно меня, позвоните мне [… ] в 3½ часа»{741}. С одной стороны, Ленину приходилось тратить минимум своего времени на переговоры с левыми эсерами, с другой – в отличие от Свердлова, он фактически лишал себя ценной информации о внутриполитической ситуации.

Левые эсеры после выхода из ленинского правительства развернули активную работу во ВЦИК и прежде всего в его Крестьянской секции, которая и после IV Всероссийского съезда Советов оставалась под контролем М. А. Спиридоновой и ее товарищей по ПЛСР.

Повседневная деятельность Крестьянской секции ВЦИК в первой половине 1918 г. заключалась в отправке литературы в деревню, организации курсов агитаторов для проведения социализации земли, установлении связей ВЦИК с крестьянскими массами. На заседаниях секции разбирались вопросы о конфликтах и злоупотреблениях служебным положением в местных советах. Руководство секции могло направить своих представителей для расследования нарушений на месте. М. А. Спиридонова как председатель секции «…не только отстаивала сугубо партийные интересы левых эсеров, но и стремилась обеспечить социализацию земли»{742}.

М. А. Спиридоновой удавалось сохранять независимость Крестьянской секции ВЦИК от руководства большевистской партии, и в том числе от председателя ВЦИК Я. М. Свердлова, однако в марте 1918 г. Ленин со товарищи (а распределение скудных финансовых «потоков» в РСФСР находилось в исключительной компетенции Совнаркома) урезали финансирование Крестьянской секции ВЦИК, и М. А. Спиридоновой приходилось, по ее чуть более позднему, сделанному в апреле, признанию, «…пускать в ход скандалы»{743}. Удивляться данному обстоятельству не приходится, поскольку Спиридонова со товарищи фактически использовали Крестьянскую секцию ВЦИК для агитации против Брестского мира, а значит и против политики ленинского Совнаркома. Как отметила позднее в брошюре «Послеоктябрьские ошибки» А. А. Измайлович, в ответ на «…настойчивые просьбы всей деревенской России Крестьянская секция ВЦИК (в большинстве состоявшая из левых эсеров) переиздала договор в количестве 20 тыс. экземпляров. Народ должен был знать во всех подробностях тяжесть ярма, взваленного им на себя, а между тем он ничего не знал, кроме того, что мирный договор подписал во имя “передышки”»{744}.

В новых условиях Б. Д. Камков считал, что перед ПЛСР необходимо поставить следующую задачу – «разлагающей проповеди усталости, бессилья, беспомощности, проповеди неизбежности соглашения с германской буржуазией противопоставить революционную идею восстания и вооруженного сопротивления домогательствам иностранной буржуазии»{745}. Таким образом, ближайшей задачей ПЛСР основателем этой партии ставился срыв Брестского мира, при том что сам Камков признавал, что «сегодняшний день не за нас»{746}: «…психология усталости и апатии, питаемая экономической разрухой, достаточно подготовила почву для сдачи основных позиций революции и принятия по объективным своим результатам реакционной (! – С.В.) теории “передышки”»{747}. Главным реакционером Б. Д. Камков обозвал В. И. Ленина. Б. Д. Камков был уверен, что «завтрашний день будет за нас, поскольку революция жива, поскольку из формы советского строя не будет извлечено всё его социальное содержание»{748}. В заключение своей тирады Камков указал своим товарищам по партии: «…доподлинный мир можно купить лишь кровавой войной против национальной и международной буржуазии»{749}.

Под давлением «снизу» левоэсеровский ЦК как руководящий орган партии, переставшей в марте 1918 г. являться второй «правительственной» (как тогда говорили), принял, в соответствии с «предсказанием» на съезде их партии И. З. Штейнберга, постановление о начале подпольной работы на оккупированной немцами территории Украины. В. Е. Трутовский показал в 1937 г.: «Как только началось наступление немцев на Украину, было созвано особо засекреченное заседание ЦК ПЛСР (кажется, в марте 1918 г., еще до отъезда Натансона за границу), на котором был поставлен вопрос о возобновлении террористической деятельности в виде “интернационального террора”. На этом заседании, насколько [я] могу припомнить, присутствовали Натансон, Спиридонова, Прошьян, Фишман, я, Колегаев, Измайлович. Было решено приступить к подготовке террористических актов против Вильгельма II и Гинденбурга, послав для согласования этого вопроса со спартаковцами Г. Смолянского (последние годы работал в Профинтерне)»{750}.

По свидетельству В. Е. Трутовского, «…на апрельском Совете партии основная линия партии окончательно определилась как линия срыва Бреста, противодействия политике расслоения крестьянства и поддержки коммунистов только “постольку поскольку”, т. е. в отдельных случаях. На апрельском Совете [П]ЛСР в 1918 г. опять было устроено закрытое заседание для особо проверенных членов Совета, на котором присутствовал и я. На этом заседании Спиридонова сделала доклад об установке на применение интернационального террора»{751}.

На закрытом заседании II съезда ПЛСР, которое состоялось 25 апреля, был обсужден доклад «Об организации интернационального террора против империалистов»{752}. Как рассказывал впоследствии (1921) В. А. Карелин, террор было решено направить против виднейших представителей обеих враждовавших между собой империалистических коалиций, а именно – против Вильсона, Ллойд Джорджа, Клемансо и Вильгельма II{753}.

Из средств ЦК ПЛСР, которые удалось пополнить благодаря издательской деятельности, выделили «…специальный “секретно-оперативный” фонд, не проходивший по общей финансовой отчетности ЦК»{754}. В. Е. Трутовскому как докладчику в Финансовой комиссии Совета партии от ЦК ПЛСР, по его свидетельству, «…пришлось выдержать большую борьбу против Самохвалова и других членов Ревизионной комиссии, чтобы отстоять “скрытые фонды”, предназначенные для сугубо конспиративных целей»{755}. По свидетельству Владимира Евгеньевича, на основании постановлений Совета партии левые эсеры развернули работу по срыву Брестского мира: «Прежде всего предполагалось приурочить какой-нибудь центрального значения террористический акт к назначенному на начало июля Всероссийскому съезду Советов. Одновременно должно было вспыхнуть в оккупированных немцами областях массовое восстание, главным образом опирающееся на крестьянские партизанские отряды»{756}. В. Е. Трутовский утверждал, что первоначально посланник Германии в Советской России даже не рассматривался «…в качестве основного объекта террористического акта»{757}. Несмотря на то что Вильгельм фон Мирбах был одним из вдохновителей и составителем секретных планов германской экспансии на Восток, а некоторые его ближайшие сотрудники (такие, как руководитель пресс-бюро посольства Э. Штадтлер) стояли у истоков праворадикального движения{758}, В. Е. Трутовский, по всей видимости, был искренен, поскольку в качестве первоочередного объекта теракта, скорее всего, намечался прусский генерал-фельдмаршал Герман Эмиль Готтфрид фон Эйхгорн. Назначенный 31 марта 1918 г. главнокомандующим группы армий «Киев», Герман фон Эйхгорн, по свидетельству Макса фон Гофмана, действовал весьма «энергично»{759}, хотя иногда «неловко»{760}. Помимо Гофмана второстепенным объектом, судя по всему, помимо германского посланника в России намечался консул в Петрограде{761}.

Положение ПЛСР осложнилось тем фактом, что именно в то время, когда левые эсеры развернули на оккупированной Украине активную деятельность, направленную на срыв Брестского мира, были похоронены их переговоры с левыми коммунистами.