В. И. Ленин уже во время Первой русской революции заявил: «Положение русской революции, с точки зрения реставрации, можно выразить [… ] таким положением: русская революция имеет достаточно своих собственных сил, чтобы победить. Но у нее недостаточно сил, чтобы удержать плоды победы. Победить она может, ибо пролетариат вместе с революционным крестьянством может составить непреоборимую силу. Удержать за собой победы она не может, ибо в стране с громадным развитием мелкого хозяйства мелкие товаропроизводители (крестьяне в том числе) неизбежно повернут против пролетария, когда он от свободы пойдет к социализму. Чтобы удержать за собой победу, чтобы не допустить реставрации, русской революции нужен нерусский резерв, нужна помощь со стороны. Есть ли такой резерв на свете? Есть. Социалистический пролетариат на Западе»{548}.

Интересно, что конкретный опыт Первой русской революции свидетельствовал о возможности последующего «социалистического переворота на Западе»{549}. Как указал товарищам по «единой» Российской социал-демократической рабочей партии весной 1906 г. В. И. Ленин: «Если такие сравнительно ничтожные явления, как обещание свободы в России царем 17 октября, дали уже большой толчок движению пролетариата в Западной Европе, – если достаточно было австрийским рабочим получить телеграмму из Петербурга о пресловутом конституционном Манифесте, чтобы заставить их сразу выйти на улицу, чтобы привести к ряду демонстраций и военных столкновений в крупнейших промышленных городах Австрии, то можно представить себе, как поведет себя социалистический международный пролетариат, если вести из России принесут ему не обещание свободы, а действительное осуществление ее и полную победу революционного крестьянства»{550}.

В годы Первой мировой войны В. И. Ленин взял твердый курс на перерастание войны империалистической в войну гражданскую и на поражение правительств всех воюющих стран. Как уже говорилось, вечером 26 октября и в ночь на 27 октября II Всероссийский съезд Советов, легитимировавший захват большевиками власти, принял «Декрет о мире», в котором говорилось: «Рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24–25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире»{551}.

В ноябре 1917 г. министр иностранных дел Императорского и Королевского общего Австро-Венгерского правительства, тайный советник Оттокар граф Чернин фон Худениц писал о получении «достоверных» сведений о большевиках (настолько же достоверных, насколько достоверны почти все подобные «сведения» о нашей стране): «Их вожаки почти исключительно евреи, руководящиеся совершенно фантастическими идеями; и я не завидую стране, которой они управляют»{552}. Однако далее в документе приводилась по-настоящему интересная информация: «Но нас, конечно, интересует в первую голову их желание мира; оно, по-видимому, действительно существует: они не могут продолжать войны. В кабинете представлены три течения; первое из них не хочет серьезно считаться с Лениным и считает его недолговечным, второе – хотя и не разделяет этого мнения, но противится ведению переговоров с такого рода революционерами, и, наконец, третье, защищаемое, насколько мне известно, мною одним, желает вести переговоры, несмотря на возможную недолговечность Ленина и несомненную революцию{553}. Чем кратче будет пребывание Ленина у власти, тем поспешнее надо вести переговоры, ибо никакое последующее русское правительство не возобновит войны – создать же себе в качестве партнера русского Меттерниха я не могу, если его в действительности нет. Германцы не особенно охотно идут на переговоры с Лениным, по-видимому, руководствуясь вышеуказанными причинами; при этом они, как это часто бывает, непоследовательны. Германские военные, которые, как известно, ведут всю германскую политику, сделали, как кажется, всё, чтобы свалить Керенского и поставить на его место “что-либо другое”. Это “другое” сменило Керенского и хочет теперь заключить мир – надо, следовательно, приступить к делу, как ни велики сомнения, внушаемые таким партнером»{554}.

15 (28) ноября ленинский Совнарком обратился к правительствам всех воюющих стран с призывом присоединиться к переговорам Республики Российской со странами Четверного союза. Вследствие отказа союзников по Антанте Россия вступила в сепаратные переговоры с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией{555}. В тот же день В. И. Ленин написал ответ генерал-майору старой армии С. И. Одинцову{556}: «Вы предложили мне организацию группы штабных офицеров и генералов, обладающих высшим военным образованием и желающих заняться разработкой военно-технических вопросов перемирия, которое бы позволило России, не нарушая ее интересов, получить приостановку военных действий. Я очень просил бы Вас, ввиду крайней спешности этого вопроса, собрать завтра же с утра Вашу группу и прислать мне завтра вечером хотя бы краткий конспект основных вопросов, пунктов и соображений договора о перемирии (определение линии фронта, условие о неотводе войска на другие фронты, меры контроля и так далее и т. п.), а также указать лицо или лица, которые могли бы, с полным знанием дела, участвовать непосредственно в переговорах. Очень прошу ответить мне с посыльным»{557}.

18 ноября (1 декабря) советская делегация выехала поездом в Брест-Литовск{558}. «Делегация, – по справедливому замечанию И. Н. Ксенофонтова, – была очень представительной. [… ] В качестве уполномоченных – членов ВЦИК – в делегации было девять человек: Иоффе Адольф Абрамович (председатель делегации), Каменев Лев Борисович, Сокольников Григорий Яковлевич, Биценко Анастасия Александровна, Масловский [Мстиславский] Сергей Дмитриевич, Олиц Федор Владимирович (матрос), Беляков Николай Кузьмич (солдат), Сташков Роман Илларионович (крестьянин), Обухов Павел Андреевич (рабочий). Последний – москвич. Первые пять членов делегации были видными деятелями в своих партиях: Иоффе, Каменев и Сокольников – в РСДРП(б), Биценко и Масловский – в Партии левых эсеров. Четверо других как бы олицетворяли силы, бывшие ведущими при свершении социалистической революции – рабочий, крестьянин, солдат и матрос. [… ] Далее в состав делегации входили так называемые “члены военной консультации” – девять крупных военных специалистов из числа офицеров бывшей царской армии. [… ] Десять человек входили в состав служебного персонала – “состоящие при делегации”. Это – секретарь делегации Карахан Лев Михайлович, переводчики Соколов Владимир Петрович, поручик Щуровский Андрей Владимирович и Штукгольдт, юзисты (телеграфисты) Герберсон Карл Антонович, Иванов Василий Петрович и Артарьян Иван Павлович, переписчик Войшвилло Бронислав Иосифович, ординарцы Иванов и Коршунов»{559}.

Совнарком предложил своим делегатам считать основой «инструкции на переговорах» «Декрет о мире»{560}. Мирная делегация прибыла в нейтральную зону и проследовала в Брест-Литовск, где дислоцировалась ставка германского верховного командования на Восточном фронте. Представители держав Четверного союза собрались в Брест-Литовске 20 ноября (3 декабря) 1917 г.{561}. И. Н. Ксенофонтов обратил внимание в своей монографии на тот факт, что все 15 членов делегации «…были военные»{562}. Делегации Четверного союза, среди которых ведущая роль принадлежала германской и ее руководителю начальнику штаба главнокомандующего Восточным фронтом Германии королевскому прусскому генерал-майору Максу фон Гофману, придавали переговорам чисто военно-технический характер, поскольку они прибыли в Брест-Литовск решать именно эти вопросы, и никакие другие. Об этом же свидетельствует также и то, что ведение переговоров было поручено главнокомандующему Восточным фронтом Леопольду Баварскому, который получил эти полномочия от верховного главнокомандующего германской армией генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и начальника морского штаба германского флота адмирала Генинга фон Гольцендорфа{563}. Переговоры неоднократно прерывались и возобновлялись{564}, 2 (15) декабря 1917 шг. был подписан договор о перемирии{565}.

Изменялся и персональный состав советской мирной делегации{566}. 9 (22) декабря 1917 г. в 16 часов 24 минуты в Брест-Литовске начала свою работу мирная конференция, открылось ее первое пленарное заседание. Состав конференции уточнил в своей монографии И. Н. Ксенофонтов. Советскую делегацию представляли ее руководитель А. А. Иоффе, Л. Б. Каменев, А. А. Биценко, М. Н. Покровский, секретарь делегации Л. М. Карахан, консультант М. П. Вельман-Павлович, военные консультанты контр-адмирал В. М. Альтфатер, генерал старой армии А. А. Самойло, капитаны В. А. Липский и И. Я. Цеплит. В делегацию Германии входили министр иностранных дел фон Кюльман в качестве ее главы, генерал-майор Гофман, посланник фон Розенберг, директор департамента Криге, тайный советник Надольный, капитан 1-го ранга Горн, майор Брикман, директор департамента Иоганнес.

Австро-венгерская делегация была значительна по своему составу, в нее входили министр иностранных дел граф Чернин (глава делегации), посол фон Мерей, посланник фон Визнер, легационные советники графы Коллоредо и Чаки, фельдмаршал-лейтенант фон Чичерич, обер-лейтенант Покорный, майор фон Глайзе. Болгарию представляли министр юстиции Попов, посланники Коссов и Стаянович, полковник Ганчев и легационный секретарь Анастасов. Наконец, в турецкую делегацию входили великий визирь Талаат-паша, министр иностранных дел Несим-бей, посол Ибрагим Хакки-паша, генерал от кавалерии Зеки-паша, легационный советник Решад Хикмет-бей. Со стороны Германии и Австро-Венгрии помимо официальных членов делегаций присутствовало много высокопоставленных чинов их внешнеполитических ведомств{567}.

Примечательно, что Иоффе со товарищи приехали в Брест-Литовск без сколь-нибудь точных инструкций. Нарком по иностранным делам Л. Д. Троцкий (как, судя по замечанию в дневниковых записях о переговорах в Брест-Литовске члена советской мирной делегации Михаила Николаевича Покровского, и председатель Совнаркома В. И. Ленин{568}) даже не считал нужной выработку какой-либо программы переговоров. Троцкий, по наблюдениям Покровского, «относился к миру [… ] как к чему-то весьма для него постороннему»{569}.

Троцкий заявил Покровскому перед его отправкой в Брест:

– Мы должны держать курс на европейскую революцию.

В этом Михаил Николаевич углядел «всю суть “инструкций”»{570} наркома по иностранным делам Республики Российской. Троцкий сообщил Покровскому «…несколько явно неправдоподобных сведений о настроениях в германской армии»{571}. Покровский пересказал рассуждения Троцкого о том, что поскольку «революция должна вспыхнуть не сегодня-завтра», нам якобы была «выгодна всякая оттяжка»{572}.

Наблюдения М. Н. Покровского о сходстве на данном этапе позиций Л. Д. Троцкого и В. И. Ленина частично подкорретировал позднее, 8 марта 1918 г., председатель Совнаркома. Ленин заявил, что в деятельности Троцкого на посту наркома по иностранным делам Республики Российской «…нужно различать две стороны: когда он начал переговоры в Бресте, великолепно использовав их для агитации, мы все были согласны с т. Троцким. Он цитировал часть разговора со мной, но я добавлю, что между нами было условлено, что мы держимся до ультиматума немцев, после ультиматума – мы сдаем. [… ] Тактика Троцкого, поскольку она шла на затягивание, была верна: неверной она стала, когда было объявлено состояние войны прекращенным и мир не был подписан»{573}.

После выяснения своих «задач» на переговорах М. Н. Покровский записал в дневнике: «Наши представители в Бресте – особенно [Л.Б.] Каменев – подозревались в наклонности спешить с заключением мира – я должен был им в этом противоборствовать. Особенно ценным представлялся Троцкому и Ленину временный разрыв переговоров. Помимо выигрыша времени этот разрыв должен был стимулирующим образом подействовать на германских левых, подкисших, по сведениям Смольного, при известии о том, что большевики идут на компромисс с германским империализмом. С этой точки зрения разрыв должен был быть возможно эффектным, и Ленин высказывал сожаление, что поеду я, человек мягкий: “Надо бы послать какого-нибудь нахала, который отбрил бы немцев” и в 24 часа добился бы разрыва. Это произвело бы отличное впечатление»{574}.

Первоначально левоэсеровские вожди и лидеры всецело поддерживали большевиков в вопросе о мире. На I съезде ПЛСР Б. Д. Камков потребовал «немедленного ликвидирования войны»{575}. 8 декабря М. А. Спиридонова на заседании ВЦИК заявила о «полном доверии»{576}, которое оказывали левые эсеры большевикам в деле ведения переговоров в Бресте. Мария Александровна охарактеризовала деятельность Совнаркома как «честную борьбу за мир», в которой ленинское правительство не поступалось «ни одним из принципов революционного социализма»{577}. «Этому Совету Народных Комиссаров, – заверила собравшихся Спиридонова, – мы, социалисты-революционеры [… ] оказываем полное доверие, всемерную поддержку и всецело идем за ним»{578}. 14 декабря на заседании ВЦИК после доклада Л. Д. Троцкого о ходе переговоров в Брест-Литовске И. З. Штейнберг, говоривший от имени ПЛСР, предложил резолюцию о необходимости решительных мер по подъему революционного движения пролетариата Западной Европы, которая была принята единогласно при одном воздержавшемся{579}. В начале января 1918 г. В. А. Карелин отметил в выступлении на Всероссийском съезде железнодорожников, что мирная политика Совета народных комиссаров встречала единодушное одобрение и поддержку со стороны «всех партий», стоявших «на позиции советской власти»{580}.

При этом, как подчеркивают современные исследователи, «часть левых эсеров и левых социал-демократов (небольшевиков)» осознавала «декларативность и пропагандистский характер основных положений декрета»{581}. К примеру, один из членов советской делегации на первых переговорах с Германией – левый эсер С. Д. Мстиславский – даже принятый II Всероссийским съездом Советов 26 октября 1917 г. «Декрет о мире» называл не иначе, как «пустым звуком»{582}, считая, что к документу подобного рода, исходившему от «временной власти», не могла отнестись серьезно ни одна из воюющих сторон.

С. Д. Мстиславский констатировал в своей книге «Брестские переговоры» 1918 г., основанной на дневниковых записях и документах конца 1917 г.: «…приступив к переговорам, правительство Ленина и Троцкого поставило Россию перед дилеммой: или мир в короткое время (ибо [… ] надолго затянуть переговоры германцы никогда не позволят, это им слишком невыгодно), или возобновление германского наступления, и притом в формах более настойчивых и жестоких, чем раньше… Ибо на этот раз австро-германцы поставили бы себе целью принудить нас к миру»{583}.

23 декабря 1917 г. (5 января 1918 г.) В. И. Ленин подписал удостоверения членам очередной советской мирной делегации: А. А. Биценко, А. А. Иоффе, Л. Б. Каменеву, Л. М. Карахану, М. Н. Покровскому и Л. Д. Троцкому – о том, что они были уполномочены Совнаркомом на ведение переговоров в Брест-Литовске о заключении мира между Советской Россией и державами Четверного союза. Консультантами делегации были назначены В. М. Альтфатер, В. В. Липский, В. С. Мицкевич-Капсукас, Ф. А. Морозов и К. Б. Радек. До открытия мирной конференции были введены и другие советские деятели{584}. На этом этапе во главе нашей делегации был поставлен Л. Д. Троцкий. Замена А. А. Иоффе на его «патрона» и личного друга – наркома по иностранным делам Республики Российской стала для нашей страны поистине судьбоносной.

Работа мирной конференции были возобновлена в Брест-Литовске 27 декабря 1917 г. (9 января 1918 г.). Левых эсеров в российской делегации представляли В. А. Карелин и А. А. Биценко{585}. Введение в состав мирной делегации Карелина – одного из членов ленинского правительства и лидеров ПЛСР – свидетельствует о стремлении большевистского руководства разделить ответственность за весьма возможную неудачу на переговорах со своими временными попутчиками во власти.

Л. Д. Троцкий и его товарищи – даже тактичный и мягкий на фоне других лидеров РСДРП(б) Л. Б. Каменев – на мирной конференции вел себя в соответствии с их общими с В. И. Лениным установками и агитацией большевиков и левых эсеров, тем самым умудрившись вывести из себя прусского генерал-майора Макса фон Гофмана. «Я должен прежде всего протестовать против тона этих (Каменева. – С.В.) заявлений. Русская делегация заговорила так, как будто бы она представляет собой победителя, вошедшего в нашу страну. Я хотел бы указать на то, что факты как раз противоречат этому: победоносные германские войска находятся на русской территории…»{586}.

Поскольку это была горькая правда, в январе 1918 г. В. И. Ленин, осознававший, что бесконечное затягивание переговоров невозможно, стал склоняться к принятию условий стран Четверного союза. 6 (19) января председатель Совнаркома имел беседу о положении на фронте с Верховным главнокомандующим Н. В. Крыленко. Николай Васильевич заявил: он категорически «…за принятие безусловно немецких условий и заключение мира»{587}. В. И. Ленин тут же ответил, что думает так же{588}.

Однако для Л. Д. Троцкого как политического деятеля подписание мирного договора на германских условиях было бы гибельно, поэтому он предпочел подставить остатки наших вооруженных сил, но сохранить свои позиции во власти.

В. И. Старцев резонно заметил в своей брошюре о Льве Троцком, что «в практическом смысле» его деятельность «в Брест-Литовске оказалась неудачной и вредной для Советской России как самостоятельного государства. Троцкий имел инструкции от Ленина отстаивать принцип мира без аннексий и контрибуций вплоть до предъявления германской стороной ультиматума. Немецкая делегация поначалу для вида соглашалась с принципом мира без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов, но затем стала делать упор на неосуществимости такого мира без согласия всех воюющих сторон. Поэтому она “временно” предлагала признать границей между Россией и Германией линию фактического фронта. Линия эта, конечно, отличалась от границы 1914 г. Она проходила северо-восточнее Риги, оставляла неприятелю значительную часть Латвии, всю Литву и часть Польши. Но на территории, где проживали украинцы, граница должна была частично проходить по территории австрийской провинции Галиция и Буковина. На Кавказском фронте линия фронта целиком шла по турецкой территории, отвечая многовековым чаяниям армянского народа о воссоединении»{589}. Оставаясь на почве политических реалий, советская делегация после предъявления своих максимальных требований, по убеждению В. И. Старцева, должна была «…соглашаться на германские условия, поскольку русская армия на тот момент не могла сражаться. Вот этот-то факт и учитывали ленинские инструкции»{590}.

10 февраля М. Гофман приказал своим помощникам повесить на стене политическую карту, на которой было отмечено, какие территории Советской России немцы предполагали аннексировать. Л. Д. Троцкий заявил, что советская делегация исчерпала свои полномочия и возвращается в Петроград. Лев Давидович положил на стол лист бумаги всего с двумя фразами:

«Именем Совета Народных Комиссаров, Правительство Российской Федеративной Республики настоящим доводит до сведения правительств и народов, воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия, со своей стороны, объявляет состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным.

Российским войскам одновременно отдается приказ о полной демобилизации по всему фронту. Брест-Литовск, 10 февраля 1918 г.

Председатель Российской мирной делегации

Народный комиссар по иностранным делам Л. Троцкий

Члены делегации:

Народный комиссар госуд[арственных] имуществ В. Карелин,

А. Иоффе, М. Покровский, А. Биценко

Председатель Всеукраинского ЦИК Медведев»{591}.

«После того, как последние звуки мощного голоса Троцкого затихли, – пишет историк Брест-Литовска [Джон] Уилер-Беннет, – никто не проронил ни слова. Зал замер, все были ошарашены этим дерзким и неожиданным выступлением, прозвучавшим, как удар грома. Изумленное молчание было прервано изумленным восклицанием Гофмана:

– Неслыханно»{592}.

Статс-секретарь ведомства иностранных дел императорский действительный тайный советник, барон Рихард фон Кюльман сделал всё, чтобы не допустить прекращения переговоров, поскольку Л. Д. Троцкий своими действиями открыл «дорогу для верховного командования окончательно взять под контроль всю германскую политику и практически голыми руками получить то, что [ему] было нужно в России»{593}. Кюльман заявил о необходимости созвать пленарное заседание конференции, но Троцкий дополнительно усугубил ситуацию. Он отказался, сказав, что «обсуждать больше нечего»{594}.

По данным И. Дойчера, прежде, «…чем делегации разошлись [… ] Кюльман заявил, что ввиду произошедшего будут возобновлены военные действия, ибо “то обстоятельство, что одна из сторон демобилизует свои армии, ни с фактической, ни с правовой стороны ничего не меняет”»{595}.

Важно подчеркнуть, что Л. Д. Троцкий сумел разделить ответственность за последующие трагические для остатков российских вооруженных сил события с товарищами по мирной делегации, в том числе с левыми эсерами В. А. Карелиным и А. А. Биценко.

Хуже того, Л. Д. Троцкий направил из Брест-Литовска телеграмму Верховному главнокомандующему Н. В. Крыленко о необходимости приказа о немедленной демобилизации армии. По справедливому замечанию советских историков (в том числе позднесоветских), «это была уже прямая измена. Такую телеграмму нельзя рассматривать иначе, как попытку открыть немцам русский фронт»{596}. Примечательно, что незадолго до этих событий левый коммунист Е. А. Преображенский предупредил Л. Д. Троцкого о том, что было понятно всем участникам внутриполитической дискуссии о войне и мире. 3 марта 1918 г. Евгений Алексеевич прямо заявил в советской печати: «Троцкий защищал точку зрения, получившую свое выражение в той форме ликвидации брестских переговоров, которая была проведена на деле, т. е. войну прекратить, мира не подписывать. [… ] На одном совещании ответственных партийных работников в Петрограде, где обнаружились все течения партии по вопросу о войне и мире, я характеризовал позицию Троцкого как компромисс на неделю. Дальнейший ход событий все это подтвердил. Предложенный им выход давал отсрочку для решения вопроса, но не давал самого решения, которое должно было произойти в виде подписания мира в случае немецкого наступления, либо в виде революционной войны. И в том, и в другом случае решить вопрос пришлось бы при гораздо более худших (так в статье Преображенского. – С.В.) условиях»{597}.

После возвращения советской делегации в Петроград В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий, по словам М. Н. Покровского, находились «в большой ажиотации (так в дневнике. – С.В.)»{598}, вполне резонно опасаясь наступления Центральных держав. У Ленина даже вырвалась характерная фраза:

– А если они все-таки пойдут на нас, мы перережем эстляндских баронов{599}.

Однако вскоре стало понятно, что средства для подобной резни в распоряжении Советского государства отсутствовали.

13 февраля на совещании в Бад-Хомбурге германские военные настояли на новой стратегии в отношении Советской России. В ходе дебатов они продемонстрировали уверенность в возможности только одного варианта вывода России из Первой мировой войны – путем возобновления наступления на востоке. Пауль фон Гинденбург заявил, что в случае победы российских большевиков на Украине немцы потеряют украинское зерно. Генерал Эрих фон Людендорф выразил уверенность в том, что после взятия немцами Двинска Троцкий будет вынужден уйти в отставку с поста наркома по иностранным делам, а новое российское правительство – заключить мирный договор. Рихард фон Кюльман, правда, занял более осторожную позицию, полагая, что германская угроза сможет консолидировать российское общество. Другой аргумент военных – помощь немцам в Прибалтике – вызывал у Кюльмана вполне понятное сочувствие{600}, однако он искренне полагал, что Прибалтика «…не стоила того, чтобы из-за нее продолжать войну»{601}. Рейхсканцлер Георг фон Гертлинг оказался в затруднительном положении, поскольку неприкрытый аннексионизм военных создавал большие проблемы с социал-демократами и либералами в рейхстаге. Пропаганда заверяла на всем протяжении войны, что Германия несет свободу и демократию малым народам, угнетенным варварской Россией. Всё, что делало верховное командование, в это клише явно не укладывалось. Поэтому Гертлинг хотел облечь военное наступление на Востоке в форму «интервенции по приглашению», для чего требовалось обращение жителей Украины, Финляндии и Прибалтики с просьбой о помощи. Военные, спланировавшие наступление на 18 февраля, настоятельно требовали, чтобы «призывы с мест» поступили до указанной даты, а у Людендорфа имелось лишь обращение из Риги. Решение принял кайзер – возобновить наступление 18 февраля, откликаясь на призывы прибалтов и финнов («приглашение» из Финляндии было организовано Людендорфом){602}.

По сарказму Судьбы, на следующий день, 14 февраля, на заседании ВЦИК Л. Д. Троцкий заявил в докладе о деятельности возглавляемой им мирной делегации в Брест-Литовске: «…я не могу утверждать, что вероятность нового наступления немцев полностью исключена. Такое заявление было бы слишком рискованно с учетом того, какое влияние имеет в Германии империалистическая партия. Но я думаю, что при той позиции, которую мы заняли, наступление поставило бы германских империалистов в очень сложное и неудобное положение»{603}. Я. М. Свердлов, ближайший товарищ Л. Д. Троцкого в ЦК большевиков, провел во ВЦИК как председатель этого органа резолюцию, одобрявшую «деятельность нашей делегации в Брест-Литовске»{604}. Тем самым Троцкий еще получил индульгенцию от советского псевдопарламента, при том что перестраховался в своем докладе Лев Давидович, как мы понимаем, отнюдь не напрасно.

Старый большевик Г. Я. Сокольников поведал в 1924 г.: «Тов. Троцкий, как я помню прекрасно, в то время, когда решался вопрос о подписании Брестского мира, формулировал дело так, что лучше нам погибнуть в течение ближайших дней от немецких штыков, чем через несколько недель пасть под ударами мешочников. [… ] И вот против этой политики самоубийства, безнадежности, которая говорила, что выхода нет, спасения нет, есть только выбор, как умереть или погибнуть революции, вот перед лицом этой политики т. Ленин и ЦК выступили с другой линией»{605}. Тут, правда, память слегка изменила Г. Я. Сокольникову: «с другой линией» В. И. Ленин «выступил» далеко не со всем ЦК большевиков.

По признанию Е. А. Преображенского, сделанному 3 марта 1918 г., В. И. Ленин «с группой его сторонников [… ] стоял за подписание аннексионистского мира, исходя из следующих основных положений. Наша рабоче-крестьянская революция, хотя и победила внутри страны, но еще не укрепилась, и судьба ее зависит в дальнейшем от социалистической революции в Европе. Мировая пролетарская революция, хотя и назревает с каждым днем, но нет никаких гарантий, что она начнется в ближайшие недели. При таких условиях вступить в единоборство с германским империализмом и [по] ставить на карту все завоевания Октябрьского переворота значит играть азартную игру с огромной вероятностью поражения, п[отому] ч[то] не только о социалистической войне, но даже о серьезном сопротивлении в данный момент не может быть и речи. Гораздо целесообразней поэтому откупиться от неизбежной войны уступкой германским империалистам Курляндии и принятием других их требований, укрепив советскую власть внутри страны, заняться ликвидацией всех последствий войны, предоставив австро-германскому союзу и империалистам Согласия истреблять друг друга и дальше до момента общеевропейской революции. Тем временем советская власть могла бы подготовить силы для настоящей революционной войны и выступить в момент, когда победа над империализмом будет обеспечена и нашим натиском извне, и натиском рабочих масс Европы изнутри. В противном случае наша революция будет задушена единовременным натиском на нее со стороны германского империализма и внутренними силами притаившейся буржуазной контрреволюции внутри страны»{606}.

Против признания поражения и заключения сепаратного мира выступила Партия левых эсеров и значительная часть членов большевистской партии и ее Центрального комитета – левые коммунисты. 27 мая 1924 г. И. В. Сталин припомнил на XIII съезде РКП(б), что «партия в эпоху Бреста вынуждена была допустить существование фракций»{607}. Не менее ценным было и сталинское замечание, сделанное 18 марта 1926 г.: во время заключения мира с Германией «…партия [большевиков] стояла перед прямой опасностью раскола»{608}. Откровенное игнорирование Лениным мнения соратников по ЦК и едва ли не большинства собственной партии не могло не отразиться на авторитете вождя мировой революции.

Е. А. Преображенский – видный деятель образовавшейся в ленинском «доме» (выражение самого Ильича) фракции левых коммунистов – охарактеризовал отношение своих товарищей по фракции к вопросу о войне и мире следующим образом: «…при некоторых разногласиях в частностях основные мотивы нашей точки зрения заключались в следующем. Заключ[ение] аннексионистского мира с германскими империалистами нанесет тягчайший удар международному рабочему движению, п[отому] ч[то] будет означать начало ликвидации войны по империалистическому методу с аннексиями и контрибуциями на Востоке и тем откроет возможность мира на Западе на основе компромисса между буржуазией Германии, Англии и Франции за счет России. Бумажный договор с Германией, не опирающийся на реальное соотношение сил, не представляет никакой защиты для советской власти, оставляя ее под постоянной угрозой насилий со стороны германской контрреволюции, и ставя самое ее существование в зависимость от милости Вильгельма. Ни о какой подготовке революционной войны при таких условиях не может быть и речи, все социалистические преобразования идут насмарку предоставлением привилегий для германского капитала и германской промышленности, неизбежна новая война на Востоке с бывшими союзниками, оккупация Приамурья либо уплата по аннексированным займам (либо все сразу. – С.В.). Отступление перед германским империализмом будет лишь началом общего отступления по всему фронту борьбы, и ликвидация революции будет происходить в наихудшей из всех возможных форм – в форме удушения пролетарской революции руками советской власти»{609}.

Фракция левых коммунистов, у которой были все объективные основания для блокировки с ПЛСР по вопросу о войне и мире, имела к весне 1918 г. в своем руководящем ядре ряд крупных деятелей РКП(б). Идеологами фракции были Н. И. Бухарин и В. В. Осинский, а «серым кардиналом» – В. Н. Максимовский. Н. И. Бухарин показал на допросе 5 марта 1937 г.: «В 1918 г. кадров у левых коммунистов было [… ] очень много: было руководство, была фракция, были целые партийные организации, был даже свой фракционный орган “Коммунист”. [… ] Группа молодежи [… ] складывалась вовсе не с сознательно обдуманным намерением, а сперва как академический семинарий, потом его участники перешли к активной политической работе; в условиях моего большого личного влияния выросли известные на этой базе элементы групповщины; и лишь впоследствии это переросло в правый уклон, “не из воздуха”, а на основе конкретной политической конъюнктуры и возникавших в связи с этим разногласий (выделенный нами курсивом фрагмент приводим лишь для полноты цитаты: смысловой нагрузки он не несет. – С.В.)»{610}.

В. Е. Трутовский констатировал в 1937 г., что по вопросу о заключении сепаратного мира с Германией «…большинством левых эсеров во главе с Камковым и Прошьяном была принята точка зрения неприятия Брестского мира и выдвигания лозунга “не война, но восстание”, близко подходившего к лозунгу Троцкого “ни мира, ни войны” и совпадавшего с лозунгом Бухарина, Пятакова, Радека и других “левых коммунистов”»{611}. Б. Д. Камков не покривил душой в 1938 г., когда заявил на процессе по делу «Антисоветского правотроцкистского блока»: «Партия “левых” эсеров организовалась и отпочковалась от партии эсеров в борьбе с Партией эсеров, главным образом, по вопросу войны и мира. Мы в связи с этим считали некоторые положения Циммервальдской конференции{612} догмой, от которой ни в коем случае отрешиться нельзя»{613}. Борис Давидович пояснил: левоэсеровским лидерам казалось тогда, что ленинские предложения о заключении мира на грабительских условиях – «…измена, не субъективная, а объективная, и поэтому не было более чувствительного вопроса для Партии [левых] эсеров, чем вопрос о войне и мире и тактике [левых] эсеров в этом вопросе»{614}.

На одном из закрытых совещаний большевиков с левыми эсерами о Брестском мире и революционной войне, состоявшимся в середине февраля 1918 г. (видимо, в начале первой декады месяца – до возвращения Троцкого со товарищи из Бреста), С. Д. Мстиславский сделал в своем блокноте записи, из которых следует, что в совещании приняло участие 11 человек, в том числе большевики В. И. Ленин, К. Б. Радек, Я. М. Свердлов, Г. Е. Зиновьев и левые эсеры И. З. Штейнберг, Б. Д. Камков, В. А. Карелин и сам Мстиславский. С. Д. Мстиславский отметил в блокноте: «Во время речи Штейнберга Ленин встал, непривычно нетерпеливо ходи[л] по комнате, засунув руки за жилет. Штейнберг говорил о том, что договор заставит нас отступиться от Украины, Эстонии, Литвы и пр., вызовет моральную изоляцию России: “Россия станет азиатской Аркадией среди левиафанов”»{615}. Сергей Дмитриевич сделал позднее к этой записи следующее пояснение: эти, «хотя и бессмысленно, но совершенно точно записанные слова, тогда же еще в блокноте поставлены мною в кавычки»{616}. С. Д. Мстиславский отметил далее, что В. И. Ленин ответил Б. Д. Камкову «тотчас же очень резким тоном»{617}:

– История сделала определенный зигзаг, завела в вонючий хлев. Пусть. Как тогда шли в вонючую Думу (отсылка к масштабной дискуссии в РСДРП, связанной с вопросом об участии и неучастии партии в Думе. – С.В.), так пройдем и теперь. Худа не будет. Объективно мы никогда не ставили карты на западную революцию. Обнажение германской политики брестскими переговорами – неслыханное: оно плоды даст. Революционную войну вести нельзя, т. к. армия ее не хочет: бежит с фронта, увлекая за собой красные полки. Кто идет сейчас на войну, идет против народа. Вести революционную войну значит помогать буржуазии, контрреволюции. Надо уметь преодолеть “психологию”. Относительно Украины – вопрос темный: не с Винниченкой же (sic!). Отклонить мир значит сдать Москву и Питер в несколько недель. Чем глубже революция уйдет в массы, тем сильнее разгорится: это самое важное. Поэтому сначала проделаем организационную работу, потом будет говорить о войне. Немыслимо идти на неслыханную авантюру без армии{618}.

Как водится, сторонников революционной войны аргументы В. И. Ленина не убедили. После председателя Совнаркома выступали левые эсеры Б. Д. Камков и В. А. Карелин, а из большевиков – К. Б. Радек. Отвечали им Г. Е. Зиновьев и Я. М. Свердлов. Потом опять слово взял К. Б. Радек, а затем повторно взял слово В. И. Ленин – прежде всего для ответа Карлу Бернгардовичу:

– Радек хочет обмануть историю, одев шапку-невидимку. [… ] Он сейчас страдает припадком революционной чесотки. [… ] Отчего с января ничего не сделали люди, говорящие о революционной войне, для подготовки кадров? Почему никто не протестовал против демобилизации? Почему не бросились на фронт удержать армию? Возврат солдат в деревню – укрепление революции: каждый солдат, идя в деревню, несет с собою идеи советской власти (идею о том, что большевики разрешили разойтись по домам. – С.В.). Конечно, если бы немецкие рабочие не запоздали, можно было бы говорить иначе. Но они опоздали: мы должны помнить, что ведем за собою десятки миллионов и перехитрить историю нельзя{619}.

Как указал С. Д. Мстиславский, «резолюция прошла ленинская, как видно из записи, шестью голосами против пяти»{620}.

16 февраля Макс фон Гофман оставил в своем дневнике весьма характерную запись: «Завтра (послезавтра. – С.В.) мы начнем военные действия против большевиков. Другого выхода нет, ибо иначе они начнут бить украинцев, финнов и прибалтийцев (так в дневнике Гофмана. – С.В.). Они спокойно создадут новую революционную армию и будут устраивать свинства по всей Европе (как бы сказали Ленин со товарищи, это – типичное рассуждение прусского юнкера о мировой революции. – С.В.). Конечно, с теми войсками, которые находятся в моем распоряжении, я не могу пройти триумфальным маршем до Петербурга, но все же я надеюсь кой-чего добиться. Мне очень любопытно знать, будут ли вообще обороняться русские или они просто бросят всё на произвол судьбы. Положение на Украине далеко не радостное. Украинские войска, как и русские, совершенно дезорганизованы революционными идеями и думают только об одном: “Домой!”. Россия – настоящий бедлам, всё гниет, всюду беспорядок и хаос»{621}.

17 февраля в ЦК большевиков состоялось голосование по вопросу о войне и мире. «За немедленное предложение Германии вступить в новые переговоры для подписания мира»{622} проголосовали В. И. Ленин, И. В. Сталин, Я. М. Свердлов, Г. Я. Сокольников и И. Т. Смилга, против – Н. И. Бухарин, Г. И. Ломов, Л. Д. Троцкий, М. С. Урицкий, А. А. Иоффе, Н. Н. Крестинский. Все, кроме Г. Я. Сокольникова (ему потом и «доверят» подписание мира на немецких условиях), высказались: «За то, чтобы оказывать всяческое сопротивление в случае начала наступления со стороны Германии»{623}. Что характерно, не было выработано даже единой позиции по вопросу об указаниях Верховному главнокомандующему Н. В. Крыленко (Николая Васильевича попросту подставили). Однако при этом В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий, И. В. Сталин, Я. М. Свердлов, Г. Я. Сокольников и И. Т. Смилга проголосовали «за» по следующему важному пункту: «Если мы будем иметь как факт немецкое наступление, а революционного подъема в Германии и Австрии не наступит, заключаем ли мы мир?»{624}.

18 февраля «в 12 часов и одну минуту»{625}, как писал впоследствии (1920) Г. Я. Сокольников, германские и австро-венгерские войска возобновили наступление по всему фронту – на советские части, дезинформированные и абсолютно деморализованные предательскими по своей сути действиями Л. Д. Троцкого. По выражению Григория Яковлевича, на «отклонение аннексионистского мира и отъезд русской делегации из Брест-Литовска г-н Кюльман и генерал Гофман» ответили «крестовым походом против большевизма»{626}. В случае с Кюльманом Сокольников был не прав, однако сути дела это не меняло. 18 февраля 1918 г. Гофман с удовлетворением записал в своем дневнике: «Решение приступить опять к военным действиям – самое правильное. Иностранное ведомство было против этого, главным образом по соображениям внутренней политики. Удастся ли при помощи этого наступления свергнуть большевиков – еще неизвестно. Положение в России, должно быть, ужасное, если и этот самый терпеливый народ в мире больше не может терпеть»{627}. Г. Я. Сокольников признал, что остатки старой армии «…бежали при появлении ничтожной разведки немцев; немногочисленные, неорганизованные, лишенные общего руководства, молодые красноармейские (по сути – красногвардейские. – С.В.) отряды отходили, не будучи в состоянии оказывать мало-мальски серьезное сопротивление…»{628}.

Л. Д. Троцкий сделал всё, чтобы переложить ответственность за заключение сепаратного мира на своих товарищей – по российской мирной делегации и по ЦК большевиков и Совнаркому. Восемнадцатого же февраля состоялось два заседания ЦК большевиков. На первом, так называемом «утреннем», когда В. И. Ленин провел решение «свести вопрос к посылке или непосылке телеграммы с предложением мира и дать высказаться за и против этого»{629}, Л. Д. Троцкий и Н. И. Бухарин высказались против, В. И. Ленин и Г. Е. Зиновьев – за. За предложение «немедленно обратиться с предложением о возобновлении мирных переговоров»{630} высказалось шесть членов ЦК, против – семь.

Однако к вечеру в Москве стало известно, что положение на фронте резко ухудшилось. Большевистское руководство, прекрасно понимая, что все дальнейшие попытки затянуть решение вопроса не помогут решить проблему, а только усугубят ее, попыталась разделить ответственность с ЦК ПЛСР. Вначале вечером 18 февраля, а, судя по тому, что в книге Г. Я. Сокольникова указана дата «19 февраля», уже в ночь на 19-е число состоялось, как это назвали чуть позднее члены высшего органа большевистской партии, заседание «2-х ЦК»{631}, а затем еще одно, второе за сутки, заседание собственно ЦК РСДРП(б). На заседании «2-х ЦК» (большевиков и левых эсеров) выяснилось: «…два течения: одно за то, что Россия воевать не может и что необходимо подписать мир на тех условиях, которые нам диктуют, но это течение оказалось в меньшинстве. Большинство стояло на той точке зрения, что революция русская выдержит новое испытание; решено сопротивляться до последней возможности»{632}. Г. Я. Сокольников, датируя заседание «2-х ЦК» 19-м числом (вероятно, точнее было бы указать, что было не два вечерних заседания, а два ночных заседания – в ночь на 19 февраля), писал впоследствии: «19 февраля (так в книге Сокольникова. – С.В.) состоялось ночное заседание Центрального комитета [большевиков], одновременно заседал и ЦК левых эсеров. В нашем ЦК большинство было за признание вынужденной необходимости подписать мир на условиях, предложенных Кюльманом. Среди левых эсеров за мир было меньшинство, за войну – большинство»{633}.

Большевистскому руководству ничего не оставалось, кроме как взять ответственность на себя. Л. Д. Троцкий на заседании ЦК РСДРП(б), которое, как было указано в протоколе заседания, состоялось «18 февраля 1918 г. (вечером)»{634}, а на самом деле – в ночь на 19 февраля, вынужденно признал, что враг взял Двинск и начал наступление на Украине. В. И. Ленин решительно заявил: «Спорить против сторонников революционной войны невозможно, но против сторонников выжидания можно и должно. Нужно предложить немцам мир»{635}. Г. Е. Зиновьев и вовсе резонно заметил: «Если говорить ретроспективно, то ясно, что надо было заключать мир в ноябре [1917 г.]»{636}, когда можно было понести меньшие потери. «Конечно, стачки в Вене и Берлине нас слишком очаровали и мы упустили момент»{637}, – признал Григорий Евсеевич.

За «немедленное» обращение «к немецкому правительству с предложением немедленного заключения мира»{638} проголосовало семь цекистов, включая Л. Д. Троцкого, против – пять, воздержалась только Елена Дмитриевна Стасова. Приняли предложение «о посылке радио сейчас же»{639}. Левым эсерам поручалось сообщить о решении ЦК большевиков Я. М. Свердлову{640}. Выработка текста радиограммы поручалась «тов. Ленину и тов. Троцкому»{641}. В рамках «проведения в советском порядке», как это будет называться чуть позднее, решения высшего органа РСДРП(б), нарком по иностранным делам Республики Российской подготовил текст радиограммы правительству Германской империи, которую первым пришлось подписать В. И. Ленину: «Совет Народных Комиссаров видит себя вынужденным, при создавшемся положении, заявить о своем согласии подписать мир на тех условиях, которые были предложены делегациями Четверного союза (Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции) в Брест-Литовске. Совет Народных Комиссаров заявляет, что ответ на точные условия мира, предлагаемые германским правительством, будет дан безотлагательно»{642}. Радиограмма была направлена в Берлин в ночь на 19 февраля 1918 г.{643}. Надо признать, что Л. Д. Троцкий одержал здесь серьезную внутрипартийную победу: ленинская попытка возложить на него ответственность за поражение страны не удалась. А подписи В. А. Карелина и А. А. Биценко на заявлении российской мирной делегации от 10 февраля позволяли отчасти парализовать потенциальную критику действий наркома по военным делам Республики Российской со стороны левых эсеров.

Итогом «блестящей» политики Л. Д. Троцкого стало стремительное ухудшение положения на советско-германском фронте. «Казалось, германское правительство и военное командование достигли того, чего они добивались своим ультиматумом, и немедленно ответят советскому правительству согласием перейти от языка пушек к языку дипломатии, – писал крупный историк начального этапа советского военного строительства С. М. Кляцкин. – Но день 19 февраля не принес улучшения в обстановке. Напротив, положение ухудшалось с каждым часом. Натиск противника не ослабевал. Враг, продолжая быстро двигаться вперед, 19 февраля захватил ряд крупных городов и ж.-д. узлов, в том числе Минск, Луцк и Ровно. [… ] Верховный главнокомандующий Н. В. Крыленко отдал приказ войскам, находившимся на фронте, оказывать сопротивление разбойничьему набегу войск держав Четверного союза и в случае необходимости очищать ту или иную позицию и уничтожать всё имущество, которое нельзя вывезти. Но остановить старую армию было уже невозможно. Она панически бежала, увлекая за собой и красноармейские отряды. [… ] Фронт на всем протяжении от Петрограда до границы с Украиной включительно был обнажен»{644}. 20 февраля Макс фон Гофман констатировал, что в русской армии «…сражаться больше никто не хочет»{645}.

22 февраля в Уцянах (район Двинска) германское правительство передало советскому парламентеру свой ответ на радиограмму Совнаркома, направленную в Берлин в ночь на 19 февраля{646}. Гофман записал 22 февраля в дневнике: «Только сегодня утром отправлен ультиматум Троцкому. Надо прямо сказать: Министерство иностранных дел и Верховное главнокомандование хорошо поработали. Ультиматум содержит все требования, какие можно было только выставить. Я сомневаюсь даже, согласится ли Троцкий принять его. Но, по-видимому, положение большевистского правительства так тяжело, что оно должно будет пойти и на это. Наше продвижение планомерно продолжается. Это самая комическая война, которую только можно себе представить. Она ведется только на железной дороге и на грузовиках. Сажают какую-нибудь сотню пехотинцев с пулеметами и с одной пушкой на поезд и отправляют до ближайшей станции. Берут станцию, большевиков арестовывают и продвигаются дальше. Это, по крайней мере, имеет некоторый интерес новизны»{647}.

Ответ немцев, раздраженных беспрецедентной выходкой Троцкого со товарищи, действительно потряс советское руководство. Германия предоставила Советской России 48 часов на обдумывание своего решения и только три дня на переговоры{648}. Германские требования не зря вызывали удовлетворение Макса фон Гофмана: они были значительно тяжелее предъявленных ранее. Германия потребовала аннексии Польши, Литвы и части Белоруссии, вывода советских войск из Эстонии, Латвии и Финляндии, аннексии Турцией Карса, Ардагана и Батума, а также признания власти Украинской Центральной Рады и заключения мира с ней. Советской республике предлагалось уплатить контрибуцию в 6 млрд марок{649}.

22 и 23 февраля ЦК РСДРП(б) обсуждал германские условия. 23 февраля В. И. Ленин угрожал подать в отставку с поста председателя Совнаркома в случае отклонения германских требований и отказа в подписании мирного договора на условиях держав Четверного союза: «…политика революционной фразы окончена. Если эта политика будет теперь продолжаться, то он выходит и из правительства, и из ЦК»{650}. Л. Д. Троцкий долго говорил, что подписывать мир нельзя, однако после этого заявил, что, в условиях отсутствия единства в ЦК, он не возьмет на себя «ответственности голосовать за войну»{651}. Ильич, отвечая на упреки недовольных его «ультиматумом», пояснил: условия Германии «…надо подписать. Если вы их не подпишете, то вы подпишете смертный приговор советской власти через три недели»{652}. Л. Д. Троцкий воспользовался случаем, чтобы сложить с себя должность наркома по иностранным делам и уж точно уклониться от подписания мирного договора, а заодно выставить себя радетелем за внутрипартийное единство: «В позиции Ленина много субъективизма. У меня нет уверенности в том, что позиция его правильна, но я ничем не хочу мешать единству партии – напротив, буду помогать чем могу, но я не могу оставаться и нести персональную ответственность за иностранные дела»{653}.

Четверо цекистов, включая Л. Д. Троцкого, в ходе голосования по вопросу о войне и мире воздержались, что позволило основателю партии провести семью голосами «за» при четырех «против» решение о необходимости принятия германских условий{654}. В ночь на 24 февраля В. И. Ленин выступил на заседании ВЦИК с докладом, в котором доказывал необходимость принятия новых условий мирного договора. Ста шестнадцатью голосами против 85 при 26 воздержавшихся ВЦИК постановил принять германские условия. Решение сразу же было передано в Берлин за подписями В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого, и утром 24 февраля оно было получено германским правительством{655}.

24 февраля на заседании ЦК большевиков обсуждался вопрос о новом составе мирной делегации. В. И. Ленин попытался было возложить ответственность на А. А. Иоффе и Г. Е. Зиновьева, однако их обоих как политиков спас Я. М. Свердлов, заявивший: «Нужно ехать Сокольникову, Карахану и Чичерину (из Комиссариата иностранных дел)»{656}. Г. Я. Сокольников попробовал было уклониться от «почетной миссии», однако товарищи по ЦК сумели настоять на своем. В итоге большевистские руководители решили, «…что поедут тт. Сокольников, Петровский, Карахан и Чичерин»{657}. Цекисты признали поездку Иоффе желательной, однако последнее слово оставили за самим Адольфом Абрамовичем. Л. Д. Троцкий напомнил о своем решении уйти в отставку. Г. Е. Зиновьев попробовал убедить «…его остаться до подписания мирного договора, ибо кризис еще не разрешился»{658}. Но уж теперь Троцкому было позарез нужно настоять на своем. Лев Давидович указал, «…что именно при подписании мира для него неприемлемо оставаться, т. к. он вынужден отстаивать позицию, с которой он не согласен»{659}. В. И. Ленин провел следующее постановление: «ЦК, не считая возможным в настоящий момент принять отставку т. Троцкого, просит его отсрочить это его решение впредь до возвращения делегации из Бреста или впредь до изменения фактического положения дел»{660}. Л. Д. Троцкий сразу же заявил: он «…считает, что он внес свое заявление, что оно не принято, а потому вынужден устраниться от появления в официальных учреждениях»{661}. В. И. Ленин провел дополнение к своему же решению: «ЦК, выслушав заявление т. Троцкого, вполне мирясь с отсутствием т. Троцкого во время решений в Совете Народных Комиссаров по иностранным делам, просит т. Троцкого не отстраняться от других решений»{662}.

В ночь на 25 февраля в Брест-Литовск выехала советская мирная делегация{663}. На следующий день еще не знавший, кто поедет на подписание мира, Макс фон Гофман записал в дневнике: «Я жду, что сегодня и завтра прибудут все мирные делегации. Совершит ли сам Троцкий поход в Каноссу или он кого-либо другого пошлет, еще неизвестно. Переговоры на этот раз продолжатся максимум три-четыре дня, так [как] товарищам на этот раз придется проглотить всё, что им будет предложено»{664}. Гофман, по всей видимости, очень плохо успел познакомиться с Троцким, раз мог допустить мысль, что Лев Давидович не передоверит честь похода в Каноссу (заметим кстати, что каяться к папе римскому отправился германский император) другому большевистскому деятелю. Сомнительной чести подписания грабительских условий были удостоены, как мы уже знаем, Г. Я. Сокольников (глава делегации), Г. И. Петровский, Г. В. Чичерин, Л. М. Карахан, а также консультанты – А. А. Иоффе (достойный Л. Д. Троцкого соратник подчернул в своем заявлении в ЦК большевиков, что он «едет в Брест-Литовск лишь как консультант, не несущий никакой политической ответственности»{665}), военно-морской специалист В. М. Альтфатер и В. Липский. Железнодорожное сообщение было уже прервано, и часть пути делегации пришлось преодолеть на дрезине и даже пешком (Г. Я. Сокольникову и Г. И. Петровскому), а также на санях (всем остальным) {666}.

Г. Я. Сокольников писал впоследствии: «Уже в Бресте, после того, как выяснилось, что наступление не останавливается, несмотря на начало мирных переговоров, и что немцы поддерживают ограничение переговоров трехдневным сроком, делегация единогласно постановила отказаться от каких бы то ни было попыток смягчения, внесения поправок в немецкие условия. Совершенно ясно и бесспорно было то, что ничего существенного добиться нельзя…»{667}. Григорий Яковлевич констатировал: «Предъявленный нам в Бресте 1 марта окончательный текст немецких условий мира представлял значительное ухудшение ультиматума 23 февраля, который сам был крупным ухудшением первоначальных немецких условий, предложенных в Бресте до перерыва переговоров»{668}. Данное ухудшение состояло «в передаче Турции округов Карса, Батума и Ардагана, без всякого опроса населения этих округов»{669}.

3 марта в 15 часов военные действия были по приказу М. фон Гофмана прекращены, а в 17 часов 30 минут мирный договор подписан обеими сторонами. Сокольников со товарищи не отказали себя в сомнительном удовольствии подпортить представителям держав Четверного союза их триумф оглашением двух заявлений – об ухудшении условий мирного договора и «о Брестском мире в целом»{670}. Во втором декларировалось, что, несмотря на отсутствие «до сих пор» поддержки со стороны немецкого пролетариата, «нет сомнения в том, что торжество германского империализма только временное и преходящее»{671}.

Так или иначе, ленинское правительство было вынуждено настоять на принятии, по справедливому замечанию Е. А. Преображенского, «ухудшенных [… ] новых условий мира, диктуемых германскими контрреволюционерами»{672}.

На IV Чрезвычайном всероссийском съезде Советов, проходившем в Москве 14–16 марта 1918 г., В. И. Ленину вновь пришлось отстаивать свою позицию: решался вопрос о ратификации Брестского мира. Признав, что договор «знаменует поворотный пункт в развитии и не только русской, а и международной революции», Ленин заявил, что ему «…кажется, что главным источником разногласий в среде советских партий по данному вопросу является именно то, что некоторые (курсив наш. – С.В.) слишком поддаются иногда отчаянию и, вместо того чтобы учесть исторические условия развития революции, как они сложились перед настоящим миром и как они рисуются нам после мира, вместо этого пытаются ответить относительно тактики революции на основании непосредственного чувства»{673}. Естественно, Владимир Ильич прежде всего говорил о меньшевиках и эсерах, но в числе «некоторых» он имел в виду и часть видных представителей ПЛСР, поскольку, мягко говоря, далеко не все деятели поддержали председателя Совнаркома в его решении. Ленин убеждал, что в условиях отсутствия армии «…принимать войну, называть войну революционной есть самообман, есть величайший обман народа»{674}. Отстаивая необходимость «передышки», «всякая неделя» которой будто бы представляла собой «величайшее благо»{675}, В. И. Ленин пытался заверить себя и окружающих, что надо «героически отступать», ожидая, «когда международный социалистический пролетариат придет на помощь» и можно будет начать «вторую социалистическую революцию уже в мировом масштабе»{676}.

В ответ на обвинения левоэсеровского лидера Б. Д. Камкова в том, что большевики превратились в «приказчиков германского империализма»{677}, В. И. Ленин, будучи превосходным полемистом, сразу же перенес боевые действия на территорию противника: «…мы ведь знаем прекрасно, что они, левые эсеры, сидели в Партии правых эсеров до октября, когда те участвовали в дележке выгоды, когда те были приказчиками, потому что им было обещано место министра за то, что ты молчишь о тайных договорах»{678}. Оппонируя Б. Д. Камкову, В. И. Ленин до того увлекся, что дошел до обвинения лидера ПЛСР в попытке блокировки с кадетами{679}.

В резолюции о ратификации Брестского мира, написанной В. И. Лениным и утвержденной съездом, признавались «безусловно правильными» действия советской делегации, «которая отказалась войти в подробное обсуждение германских условий мира, ибо эти условия» были «навязаны нам явным ультиматумом и неприкрытым насилием»{680}. Как водится, в подготовленном вождем большевиков документе говорилось о том, что съезд Советов «…глубочайше убежден, что международная рабочая революция не за горами и что полная победа социалистического пролетариата обеспечена, несмотря на то, что империалисты всех стран не останавливаются перед самыми зверскими средствами подавления социалистического движения»{681}.

Заступаясь за Советскую Россию, широко критикуемую в странах Антанты, Джон Рид написал 18 марта, находясь в Христиании, первый вариант предисловия к своей будущей книге «Десять дней, которые потрясли мир». Американский журналист констатировал: «Сейчас, разумеется, та часть человечества, которая облечена правом выражать свое мнение, в основном враждебна революционным массам России. Их клеймят как “изменников”, потому что они не хотят пожертвовать жизнью и своими надеждами на потребу западной буржуазии. Они – “трусы”, потому что, спасая свою свободу, пошли на “позорный мир с немцами”, а ведь могли бы доживать свой век в богадельне Антанты. Они “безнравственны”, потому что верят рабочим в других странах более, чем капиталистам у себя дома. Они “грабители”, потому что экспроприировали имущество русской буржуазии (в то время процессу национализации было только положено начало. – С.В.), десятикратно оплаченное их собственным потом, а еще потому, что аннулировали иностранные займы, на которые их угнетатели покупали оковы и пушки, чтобы их же усмирять и расстреливать…»{682}. Отвечая на обвинения Ленина со товарищи, Рид писал: «Решительно не под силу буржуазии, а тем более иностранной буржуазии постичь те идеи, которыми руководствуются русские массы. Разумеется, проще простого сказать, что они не патриоты, лишены чувства долга и чести, не желают знать дисциплины – короче говоря, не созрели для управления собой. Отвечаю: они патриоты, но их патриотизм – это верность интернациональному долгу рабочего класса. У них есть чувство долга – и во имя его они отдают свою жизнь, – но это чувство революционного долга. У них есть чувство чести, но это новое чувство, исполненное уважения к человеческой жизни и счастью, а не то, которое аристократы родовой крови и денег считают подобающим для “джентльмена”»{683}.

Однако большевистское руководство Советской России стало объектом критики отнюдь не только бывших союзников по Антанте и многочисленных врагов внутри страны. В марте 1918 г., как констатировала в брошюре «Послеоктябрьские ошибки» А. А. Измайлович, большевики и левые эсеры «впервые [… ] крупно разошлись между собою. Большевики, имея за собой большинство, состоявшее главным образом из демобилизованных фронтовых солдат, измученных четырехлетней бойней, думавших только о своем покое, ратифицировали мирный договор. Они признали необходимость [ленинской] “передышки” – временного выхода из войны ввиду полной невозможности и нежелания народа воевать. Левые эсеры, ведя за собой меньшинство, опирающееся не на скудные интересы масс, а на интересы международной и своей революции, отказались утвердить мирный договор. Они знали, что “передышка” – не только измена социальной революции, но она и практически ничего не даст Советской России: ни хлеба, ни мира, ни возможности продолжать социалистическое строительство. Но зато “передышка” дает вовсю передохнуть мировой контрреволюции в ее попытках задавить Советскую Россию.

Большевики, подписывая мир, выходили из войны временно. “Мы передохнем, – говорили они, – за это время запасемся хлебом, сорганизуем армию и тогда вступим в бой с нашими душителями”.

Левые эсеры, не подписывая мир, [при] звали выйти из войны не временно, а совершенно. “Социалистическая Советская Россия, – говорили левые эсеры, – не хочет пользоваться средствами империалистических государств. Не сейчас и никогда она не будет объявлять войны ни французскому, ни английскому, никакому народу. Советская Россия все народы зовет к всеобщему миру во имя братства и экономического равенства трудящихся всех стран. Брестский мирный договор противоречит всем началам интернационала. Мы его не подписываем и войны не ведем. Мы просто отказываемся идти в кабалу к германскому империализму, как не пойдем в кабалу и ни к одному из империалистов. А если германское правительство пошлет на нас карательную экспедицию из своих войск, мы встретим ее с оружием в руках – как подобает революционному народу, восставшему против мирового гнета и насилия”»{684}. А. А. Измайлович процитировала в своей брошюре и другие нелепые (вследствие их абсолютной неосуществимости) призывы из тогдашнего арсенала Партии левых эсеров. Как видим, взгляды Измайлович, которые, надо полагать, разделяла по крайней мере часть ее товарищей по руководству ПЛСР, лежали в русле идей Интернационала, однако прямо противоречили здравому смыслу.

Так или иначе, А. А. Измайлович, как не только большинство членов ПЛСР, но и бóльшая часть членов РКП(б), восприняла заключение сепаратного мира как начало «измены заветам»{685} Октябрьской революции.

Брестский мир не оставлял левым эсерам материальных возможностей для социализации земли, за которую, констатировал своей брошюре «Две тактики» Б. Д. Камков, «единогласно» голосовало «всё трудовое крестьянство, не исключая крестьян-большевиков»{686}.

Б. Д. Камков признал Брестский мир переломным моментом, поставившим «…под смертельную угрозу все завоевания революции в ее национальном и международном отношении»{687}. Борис Давидович писал: «Принятие ультиматума германских империалистов правительствующей партией большевиков и под ее непосредственным влиянием IV съездом Советов есть поворот от того прямого пути, которым так победоносно шла революция, изжив коалиционные утопии (речь о союзе с меньшевиками и правыми эсерами, а также о каменевской попытке создания «однородного социалистического правительства», предпринятой сразу после Октября 1917 г. и потерпевшей поражение в первые полторы недели пребывания большевиков у власти. – С.В.), став решительно и бесповоротно на почву диктатуры трудящихся»{688}.

В своей радикальной стилистике Камков писал:

«Для нас – противников капитуляции перед германским империализмом – было совершенно ясно, что посягательства буржуазного мира, избравшего в данный исторический момент своим приказчиком и агентом германский империализм, идут значительно дальше территориальных завоеваний и ограбления Совет[ской] России и направлены против самого существования новой, трудовой России.

Для нас было ясно, что, даже потерявши невинность, рабоче-крестьянская Россия никакого капитала не приобретет от “передышки”, дарованной разбойниками от воинствующего капитала и что вся теория передышки построена на расчетах “ без хозяина”.

Сейчас, когда банды германских империалистов все глубже и глубже проникают на территорию Советской Федерации, когда восстановлена власть буржуазии больше, чем на одной трети Федерации, когда “Великороссия” всё теснее и теснее окружается кольцом советских трупов, – вся призрачность и утопичность надежды получить “передышку” для социалистического переустройства общества из рук иностранной буржуазии становится до элементарности ясной.

Становится также ясным и то, что невозможно искусственно оторвать внешнюю политику революции от внутренней, что это две стороны одного и того же явления и что, пригибая знамена перед иностранным капиталом, нельзя их не пригнуть перед национальным (курсив наш. – С.В.)»{689}.

Б. Д. Камкову вторил И. З. Штейнберг, заявивший в своей брошюре, что помимо территориальных и моральных у Брестского мира были следствия «социальные»{690}: «Согласно Брестского договора, немецким, австрийским и болгарским гражданам должны быть обеспечены в пределах России те права и вольности, которыми они пользовались до войны. Это значит, что все те великие социальные ограничения, которые были положены нашей революцией на капитал земельный, промышленный, торговый и банковский, не будут распространяться на капитал немецкий (это не так, о чем мы будем писать ниже. – С.В.). Это значит, что если в пределах Советской Республики капиталистом, купцом, банкиром или помещиком будет германский подданный, то он противостоит всему делу, всему духу нашей социальной революции. Если какой-нибудь клочок земли, имение или поместье принадлежит немецкому подданному, то революционный народ не может передать его в пользование трудящегося или сможет передать его, только предварительно выкупив их у частного собственника. Таким образом, в стране, где проводится социализация земли, восстанавливается частично собственность на землю»{691}.

Более того, Штейнберг предвидел аналогичные требования со стороны бывших союзников по Антанте и как следствие «…внедрение капиталиста в Российское Советское Государство»{692}. Штейнберг прогнозировал, что «…ни одна из социальных реформ Октябрьской революции не будет иметь в Советской Республике общего распространения: каждая из них будет иметь свои исключения, которые будут всё более и более увеличиваться в своем числе. Ни социализация земли, ни национализация банков или разных отраслей промышленности, ни рабочий контроль, ни аннулирование внешних займов – ни одна из этих великих реформ не будет осуществляться на родине этих реформ. Буржуазия будет медленно, но упорно укрепляться сначала в хозяйственном деловом мире. Но само собою ясно, что это хозяйственное ее усиление вскоре начнет превращаться в усиление политическое. Буржуазия начнет возвращаться в свои права. Так Брестский мир, начав с капитуляции во вне, вынужден будет переходить к капитуляции внутренней, к сдаче социальных позиций Октябрьской революции и внутри страны»{693}. Сейчас нам ясна историческая правота Ленина со товарищи. Весной 1918 г. в эту правоту искренне верили, похоже, только вождь мировой революции, горстка его преданных соратников из старых большевиков и совсем молодые члены РКП(б), для которых Ильич в свои неполные пятьдесят был революционным Мафусаилом.

П. П. Прошьян подчеркнул в апреле 1918 г. в Политическом отчете ЦК ПЛСР, что большевики принимали активное участие в работе ленинского правительства, во всех его «крупных учреждениях и комиссиях»{694}, включая Временный исполнительный комитет Совнаркома – первый орган «руководства войной» РСФСР, вплоть до ратификации Брестского мира IV Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов: «ЦК [ПЛСР] большинством голосов высказался против ратификации и, в согласии с фракцией IV съезда Советов, постановил отозвать представителей партии из состава правительства»{695}. И действительно после ратификации Брестского мира левые эсеры не придумали ничего лучшего, чем выйти из состава правительства. Это был конец, если так можно выразиться, советского коалиционного правительства.