На сталинском процессе по делу «Антисоветского правотроцкистского блока» (1938) вовсю муссировались слухи о переговорах левых коммунистов с левыми эсерами, начатых после того, как В. И. Ленин, угрожая отставкой, стал настаивать на необходимости принятия германских условий.

В. В. Осинский, в частности, показал в качестве «свидетеля», что Варвара Николаевна Яковлева и Николай Иванович Бухарин рассказали ему в 1918 г. о планах левых коммунистов вступить в переговоры с левыми эсерами. Валериан Валерианович уточнил: «…переговоры должны были вести, с одной стороны, Стуков и Бухарин, а с другой – “левые” эсеры Камков, Карелин и Прошьян»{762}. Целью переговоров, вопреки сделанным под чекистским давлением заявлениям В. В. Осинского, явно не ставилось «уничтожение Ленина, Сталина и Свердлова», тем более что И. В. Сталин не играл в столичных событиях весны 1918 г. сколь-нибудь важной роли, однако речь действительно могла идти о временной изоляции В. И. Ленина для срыва Брестского мира.

В. Н. Яковлева заявила на процессе 1938 г.: «…Бухарин сообщил, что переговоры состоялись, что они вели эти переговоры с Камковым, Карелиным и Прошьяном, что “левые” эсеры согласились на совместное с “левыми коммунистами” формирование правительства, намекнули на то, что у них имеется уже конкретно разработанный план захвата власти и ареста правительства и что они выставляют определенные условия, чтобы “левые коммунисты” приняли участие в организационной подготовке захвата власти и смены правительства. Бухарин предложил дать “левым” эсерам принципиальное согласие на такое участие в организационной подготовке и повести на этой основе переговоры с ними дальше. Совещание присоединилось к точке зрения Бухарина и высказалось за то, чтобы переговоры вести дальше на указанной основе. Через несколько дней после этого совещания состоялась Московская областная конференция, и на ней “левые коммунисты” снова были совершенно разбиты, областное бюро было распущено и “левые коммунисты” потеряли организационную силу, организационную базу и вообще перестали представлять из себя какую-либо организационную силу»{763}. Данные переговоры состоялись, судя по заявлению Варвары Николаевны, 4–5 марта 1918 г. или чуть позднее. Впрочем, по убеждению К. В. Гусева, первый раунд неформальных переговоров левых эсеров с вождем «левых коммунистов» Н. И. Бухариным состоялся во время заседания ВЦИК в ночь на 24 февраля 1918 г.{764}. В любом случае всё это было до ратификации Брестского мира.

Что важно? «Хозяин» партийно-государственного механизма СССР, ставя в тридцатые годы задачу чекистам, обратил внимание на события 1918 г. отнюдь не впервые. 15 декабря 1923 г. главная партийная газета «Правда» выпустила статью И. В. Сталина, в которой генеральный секретарь ЦК РКП(б) писал: «Известно, например, что левые коммунисты, составлявшие тогда отдельную фракцию, дошли до такого ожесточения, что серьезно поговаривали о смене существовавшего тогда Совнаркома новым Совнаркомом из новых людей, входивших в состав фракции левых коммунистов. Часть нынешних оппозиционеров – тт. Преображенский, Пятаков, Стуков и др. – входила в состав фракции левых коммунистов». Сталин, будучи человеком крайне осторожным, осмелился бросить такое обвинение Бухарину со товарищи, поскольку в его распоряжении уже имелся текст выступления Г. Е. Зиновьева от 11 декабря 1923 г., в котором заявлялось: «Бухарин на днях рассказал на собрании Краснопресненского района то, что должно стать известным всей партии, ибо это факт гигантского исторического значения. Описав период нашей внутренней борьбы, в связи с Брестским миром, т. Бухарин сообщает, что в ту пору к ним, к фракции “левых” коммунистов, левые эсеры [… ] обратились с официальным предложением не больше и не меньше как о том, чтобы арестовать Совет народных комиссаров с т. Лениным во главе. А в кругах “левых” коммунистов серьезно обсуждался вопрос о новом составе Совета народных комиссаров, причем председателем имели в виду назначить т. Пятакова. Это, товарищи, не анекдот: фракционная борьба внутри нашей партии была доведена до того, что левые эсеры, эти взбесившиеся мелкие буржуа, могли с известной надеждой на успех обращаться к части нашей партии с такими предложениями [… ]. Наши товарищи “левые” коммунисты, как рассказывает т. Бухарин, отвергли предложение левых эсеров с негодованием. Однако своему Центральному комитету “левые” коммунисты об этом тогда не сообщили, и партия узнает об этом немаловажном факте только теперь, шесть лет спустя»{765}. Речь Григория Зиновьева вдогонку за сталинскими обвинениями опубликовала «Правда» 16 декабря{766}.

Здесь мы должны проанализировать еще два источника. Первый – с источниковедческой точки зрения крайне сомнительное свидетельство одного из реабилитированных после смерти И. В. Сталина, пересказанное в воспоминаниях бывшим заместителем директора Института истории партии при МК и МГК КПСС Анатолием Николаевичем Пономаревым, о фрагменте одного из выступлений в двадцатые годы Бухарина – о непростых думах Николая Ивановича года тысяча девятьсот восемнадцатого. Второй, источник значительно более объективный, представляет собой официальное заявление бывших товарищей Бухарина по левокоммунистической фракции о реальных переговорах 1918 г., направленное в Комиссию по истории партии (Истпарт), а в копии – в высший большевистский и высший партийно-контрольный органы, а также в главную партийную газету.

Мы начинаем, вопреки хронологии, с первого источника, поскольку, если дошедшее до нас из третьих рук свидетельство соответствует действительности, то следует признать, что оно дает информацию именно о настрое вождя левых коммунистов и отношении Н. И. Бухарина к В. И. Ленину в период серьезного кризиса в РКП(б) 1918 г. А. Н. Пономарев вспоминал, что в Институт истории партии при МК и МГК КПСС «стали часто приходить ветераны партии, в том числе и реабилитированные после XX съезда КПСС»{767}. «Общение с ними, – констатировал Анатолий Николаевич, – дало мне очень многое»{768}. Так, «один из собеседников» А. Н. Пономарева «поделился впечатлениями о выступлении Н. И. Бухарина в 1927 г. перед московским партийным активом. Критикуя Льва Троцкого за активные нападки на линию партии, Николай Иванович подчеркивал, что зацикленность на оппозиционности может вести к весьма активным, даже враждебным акциям. “Я, например (а мой кабинет находился рядом с ленинским), – вспоминал Бухарин, – во время Бреста считал, что Владимир Ильич губит революцию, и временами буквально тянулся за браунингом в кармане, готовый на всё”»{769}. А. Н. Пономарев, «пораженный»{770} этим рассказом, нашел стенограмму выступления Н. И. Бухарина и прочитал ее: «Суть выступления Бухарина изложена верно, но о том, что он готов был тогда даже на покушение, – ни слова»{771}. Историк позвонил партийному ветерану, поделился «своими впечатлениями о прочитанном и услышал в ответ:

– Этот пассаж просто не был включен в стенограмму. Бухарин, обращаясь к стенографистке, сказал: «То, что я дальше скажу (Анатолий Николаевич, процитировав своего собеседника, пояснил, что речь шла о готовности стрелять в вождя мировой революции. – С.В.), в стенограмму не заносите, это лишь для вашего сведения»{772}.

Имея честь в течение нескольких лет работать под непосредственным руководством А. Н. Пономарева, я должен отметить, что мне не известно ни одного случая необъективной подачи материала этим крупным специалистом по советской политической и экономической истории. Рассказу Анатолия Николаевича я верю абсолютно. Вопрос о степени объективности его собеседника остается открытым. В целом, по моим наблюдениям, вышедшие на свободу по итогам реабилитации людьми болтливыми не были. Во времена Н. С. Хрущева некоторые действительно могли «расслабиться» и наговорить лишнего – но только, как бы сказал В. И. Ленин, «в известной степени и до известного предела». И напротив, предметно представляя себе на основании ознакомления со многочисленными источниками (и прежде всего архивными) Н. И. Бухарина, по определению не способного к хранению каких-либо тайн, автор настоящей книги вполне допускает подобные рассказы бывшего вождя левых коммунистов, не оставившие «стенографических следов».

(В любом случае стоит ли удивляться, что в тридцатые годы Н. И. Бухарину «припомнили его “участие” в подготовке покушения на Ленина»?{773})

Появление второго источника стало следствием реакции бывших товарищей Бухарина по фракции на «саморазоблачительные» признания Николая Ивановича и на отклик на них со стороны двух главных претендентов на лидерство в РКП(б) – Григория Зиновьева и Иосифа Сталина. 20 декабря 1923 г. прочитавшие заявления Николая Бухарина, Григория Зиновьева и Иосифа Сталина бывшие левые коммунисты Григорий Пятаков, Карл Радек, Варвара Яковлева, Иннокентий Стуков, Вениамин Смирнов, Михаил Покровский, Евгений Преображенский и Владимир Максимовский направили в Истпарт, а в копии в Центральный комитет и Центральную Контрольную комиссию РКП(б) и редакцию газеты «Правда» письмо, в котором заявили: «С легкой руки т. Бухарина в партии распространяется легенда о переговорах левых коммунистов с левыми эсерами в 1918 г. относительно свержения и ареста т. Ленина и избрания нового Совета Народных Комиссаров. [… ] В виду того, что дело изображается (Бухариным, Зиновьевым и Сталиным. – С.В.) совершенно не так, как оно было на самом деле, в интересах восстановления исторической истины и в целях противодействия извращению истории нашей партии, мы, бывшие активные участники фракции левых коммунистов, считаем себя обязанными изложить те два совершенно незначительных инцидента, которые могли бы подать т. Бухарину, а за ним тт. Зиновьеву и Сталину мысль о якобы имевших место переговорах о свержении Совнаркома и об аресте т. Ленина»{774}. Само по себе это заявление было опасно для бывших левых коммунистов, поскольку всем читателям Центрального органа РКП(б) становилось понятно, что дело было, прямо говоря, довольно темное. Однако для нас это едва ли не самый достоверный источник о «теневой» стороне внутрипартийного кризиса эпохи Бреста.

Первый случай Г. Л. Пятаков и его товарищи по фракции описали следующим образом: в Таврическом дворце, во время заседания ВЦИК, когда В. И. Ленин делал доклад о Брестском мире, к Г. Л. Пятакову и Н. И. Бухарину подошел левый эсер Б. Д. Камков в ходе разговора, который не только не носил «характер каких-либо официальных переговоров», но «не имел даже характера предварительного делового взаимнонащупывающего разговора. Камков, между прочим, полушутя сказал: “Ну, что же Вы будет делать, если получите в партии большинство? Ведь Ленин уйдет и тогда нам с Вами придется составлять новый Совнарком. Я думаю, что председателем Совнаркома мы выберем тогда т. Пятакова”»{775}. Бывшие левые коммунисты, припомнив точные обстоятельства, заявили: «Разумеется, это не есть стенографическая запись слов Камкова, но они восстановлены в той мере, в какой вообще можно восстановить по памяти чужие слова, которым участники разговора и в момент разговора не придавали никакого серьезного значения. “Предложение” левых эсеров не только не было с негодованием отвергнуто, но оно вообще не отвергалось, т. к. не обсуждалось, ибо никакого предложения левых эсеров левым коммунистам не было»{776}. Совершенно очевидно, что доказательств сговора с левыми эсерами части большевистской верхушки за спиной основателя партии тут нет: Ленин действительно угрожал отставкой и даже в случае, если разговор не был шуточным, предложение решительно ни о чем не свидетельствовало. По вполне логичному замечанию авторов послания в Истпарт, «…в этом случае ни о каком аресте или свержении Совнаркома даже левыми эсерами не упоминалось»{777}.

Н. И. Бухарин позднее (1938), выступая в статусе обвиняемого на процессе, сделал уточнения в ходе «беседы» с государственным обвинителем А. Я. Вышинским:

«Бухарин. Говорилось в первый раз относительно задержания на 24 часа. Была такая формула, а во второй…

Вышинский. А если не сдастся Владимир Ильич?

Бухарин. Но Владимир Ильич, как вам известно, не вступал в вооруженную борьбу, он не был бретером.

Вышинский. Значит, вы рассчитывали, что Владимир Ильич, когда вы придете его арестовывать, сопротивляться не будет?

Бухарин. Видите ли, я могу сослаться на другого человека. Когда “левые” эсеры арестовали Дзержинского, он тоже не оказал вооруженного сопротивления.

Вышинский. Это зависит каждый раз от конкретной обстановки. Значит, в данном случае, вы не рассчитывали на сопротивление?

Бухарин. Нет»{778}.

Второй случай, который припомнили бывшие левые коммунисты, имел место «уже после заключения Брестского мира», когда Г. Л. Пятаков, А. С. Бубнов и С. В. Косиор «уехали на Украину»{779}. К. Б. Радек зашел к наркому почт и телеграфов РСФСР, члену ЦК ПЛСР П. П. Прошьяну для отправки по радио одной из резолюций левых коммунистов, и последний сказал ему, «смеясь»: «“Все Вы резолюции пишете. Не проще было бы арестовать на сутки Ленина, объявить войну немцам и после этого снова единодушно избрать т. Ленина председателем Совнаркома”. Прошьян тогда говорил, что, разумеется, Ленин как революционер, будучи поставлен в необходимость защищаться от наступающих немцев, всячески ругал вас и нас (вас – левых коммунистов), тем не менее лучше кого бы то ни было поведет оборонительную войну. Опять-таки это “предложение” не только не было левыми коммунистами отвергнуто, но оно также не обсуждалось, как совершенно анекдотическая и смехотворная фантазия Прошьяна. Любопытно отметить, что еще в 1918 г., до восстания левых эсеров (здесь ошибка: П. П. Прошьян умер позднее. – С.В.), когда после смерти Прошьяна т. Ленин писал о последнем некролог, т. Радек рассказывал об этом случае т. Ленину и последний хохотал по поводу такого “плана”»{780}.

Хохотать, надо сказать, было не над чем. Большевики могли сколько угодно делать вид, что они презирают дипломатические нормы, однако изолировать главу правительства на день, провести политический курс, идущий вразрез с его взглядами, и вернуть на место означало бы убить Ленина как политика. Видные большевистские деятели этого что, не понимали? Отнюдь: 3 декабря 1919 г. член Рязанского губернского комитета РКП(б) Шабунин (по другим данным – Шабулин{781}) заявил относительно распоряжения наркома продовольствия РСФСР Н. П. Брюханова «арестовать уездный исполком» за изъятие хлеба: «Арестовать исполком – значит убить его политически. Предписание арестовать на одни сутки – это всё равно, что маленького поставить в угол носом. На следующий день уездный исполком должен сложить свои полномочия и уйти»{782}. Что уж говорить о Совете Народных Комиссаров и его председателе!

Однако в 1938 г. по данному сюжету высказался на процессе Бухарина и его товарищей в качестве «свидетеля» Б. Д. Камков, и надо признать, что Борис Давидович дал куда более объективные показания, чем Валериан Валерианович: «…в 1924 г., когда я прочитал в печати об этом инциденте, где моя фамилия упоминалась и мне придавалась инициатива, довольно неприятная инициатива об аресте Ленина, я уже тогда не понял, из каких это мотивов дело так изображено, есть ли это простая ошибка памяти или этим преследуются какие-нибудь политические задачи, мне не могущие быть известными в то время, потому что я находился в ссылке в Челябинске и был оторван от политической жизни и не мог знать тех мотивов, которые руководили Николаем Ивановичем Бухариным, когда он это дело так изобразил. [… ] я твердо стою на своей позиции и не ошибаюсь, что предложение об аресте Ленина было сделано Бухариным. Я, конечно, не отвечаю за отдельные слова (двадцать лет нас отделяют), но за суть этого диалога, как он был тогда, я отвечаю, я настаиваю, что это было как раз высказано Бухариным, а не мною»{783}.

При этом в ходе следствия Б. Д. Камков показал: «Бухарин мне заявил: борьба у нас в партии против позиции Ленина по вопросу о Брестском мире принимает острые формы, в наших рядах дебатируется вопрос о создании нового правительства из “левых” эсеров и “левых коммунистов”. При этом Бухарин назвал Пятакова как возможного кандидата в руководители нового правительства и заявил, что смена правительства мыслится путем ареста его состава во главе с Лениным»{784}.

Раскрутив по заданию И. В. Сталина данный сюжет в 1918 г., сотрудники НКВД СССР убедили В. В. Осинского дать показания о том, что «мятеж “левых” эсеров был проведен в осуществление плана, намеченного нами – “левыми коммунистами”, но он был подавлен. Этот мятеж был как раз одним из результатов проведения в жизнь тех установок, которые были приняты “левыми коммунистами” еще в конце февраля 1918 года. Дальнейшим результатом установок блока [… ] состоящего из “левых” эсеров, “левых коммунистов”, зиновьевцев, троцкистов [… ]. В планы этого блока входил прежде всего захват власти»{785}. При всей абсурдности «свидетельских показаний» В. В. Осинского о «зиновьевцах» и о том, что одной из задач сговора левых эсеров с левыми коммунистами ставилось физическое устранение В. И. Ленина, И. В. Сталина и Я. М. Свердлова, переговоры левых коммунистов как минимум с левыми эсерами (а не исключено, что действительно и с Л. Д. Троцким, который предстает «верным ленинцем» только в собственных поздних сочинениях да в изображениях отдельных современных борцов со здравым смыслом) ранней весной 1918 г. – абсолютный факт.

28 апреля 1918 г., в «Знамени труда» левый эсер В. М. Левин счел нужным «более подробно» ознакомить читателей Центрального органа ПЛСР «…с левым течением в нынешнем большевизме, несомненно, родственном левым социалистам-революционерам по многим признакам»{786}. Охарактеризовав взгляды «недоношенных левых эсеров»{787}, как обозвал позднее левых коммунистов В. И. Ленин, В. М. Левин сделал следующий вывод: «По нашему глубокому убеждению, исповедующие на данный момент эти тезисы с каждым днем будут отходить всё дальше от большинства своей партии… Пропасть между правым и левым крылом большевизма всё ширится»{788}.

Однако уже в мае 1918 г. через эту пропасть был наведен прочный мост, а потому закулисные переговоры левых коммунистов и левыми эсерами завершились, если не в том же мае, то по крайней мере в июне 1918 г. Дело в том, что в марте 1918 г. на Урале, а в мае – июне – на всей территории Советской России большевики, использовав свое численное преобладание во ВЦИК, развязали Гражданскую войну в деревне, организовав комитеты бедноты (комбеды). Именно курс на Гражданскую войну в деревне, с одной стороны, поставил большевиков перед прямой угрозой конфронтации с левыми эсерами, а с другой – способствовал восстановлению единства большевистской партии, поскольку его идеологами и вдохновителями были левые коммунисты. Именно поэтому в мае – максимум в июне 1918 г. левые эсеры фактически лишились своих потенциальных союзников в ленинском «доме» (выражение вождя мировой революции) – большевистской партии.

Позиции левых эсеров в Наркомате земледелия РСФСР были серьезно ослаблены после ухода из ленинского правительства А. Л. Колегаева, позволившего большевикам насыщать наркомат собственным кадрами, попутно выдавливая из него левых эсеров. Предчувствуя скорое объявление большевистским руководством войны основной массе «трудового крестьянства», левые эсеры потребовали полностью передать им Наркомат земледелия РСФСР. Однако большевики, прекрасно понимая, что это свяжет им руки, решительно отказали своим неполноправным «соправителям». Для начала В. И. Ленин организовал инициативу большевистских наркомземовских «масс». 3 мая 1918 г. глава правительства направил в ЦК РКП(б) написанную им совместно с Н. Л. Мещеряковым, С. П. Середой и Н. М. Петровским записку: «1. Предложение тт. Спиридоновой и Карелина состоит в том, чтобы большевики отдали [Народный] комиссариат земледелия в полное фактическое обладание левым эсерам, при сохранении за большевиками только политического представительства. 2. Основанием для такого предложения является то, что, по мнению тт. Спиридоновой и Карелина, Комиссариат земледелия разваливается, работа для левых эсеров становится невозможной, они вынуждены будут уйти все, ибо их будто бы “вышибают” и т. д. 3. Совещание (Ленина с большевиками из коллегии [Наркомата] земледелия [соавторами данной записки. – С.В.]) передает разрешение поставленного эсерами вопроса в ЦК партии. С[о] своей стороны совещание считает соображения эсеров неосновательными и их предложение неприемлемым»{789}. Председатель Совнаркома написал и следующий проект постановления совещания: «Предварительное совещание (по вопросам, поднятым тт. Спиридоновой и Карелиным) – членов коллегии [Наркомата] земледелия, тт. Середы и Мещерякова, и Ленина, – пришло к выводу, что поднятые вопросы должны быть рассматриваемы, как серьезные политические вопросы, и поэтому подлежат безусловно передаче в ЦК РКП. Совещание считает необходимым передать их в ЦК срочно и спешно»{790}. Как водится, высший большевистский орган одобрил предложения Ленина со товарищи, признав притязания левых эсеров неосновательными{791}.

Со второй декады мая 1918 г. большевики сделали всё для развязывания Гражданской войны в деревне. Ключевым решением следует признать проведенный большевиками 11 июня во ВЦИК декрет «Об организации деревенской бедноты и снабжении ее хлебом, предметами первой необходимости и сельскохозяйственными орудиями», в соответствии с которым образовывались печально знаменитые комитеты бедноты (комбеды). На заседании была оглашена декларация левых эсеров, эсеров-максималистов и Крестьянской секции ВЦИК о комбедах, в которой говорилось, в частности: «…фракция левых эсеров отчетливо сознает, что численное соотношение фракций ЦИК обеспечивает предложенному декрету об организации комитетов бедноты формальное утверждение. Левые социалисты-революционеры и максималисты заявляют поэтому, что, не желая ни в какой мере нести ответственность за принятие декрета при самом резком отрицательном отношении к нему, они участия в голосовании принимать не будут. Вместе с тем левые эсеры и максималисты заявляют, что против проведения вредных мер, заключающихся в декрете, и против всех вообще мер, ведущих к неестественному разделению трудового крестьянства, они будут бороться самыми решительными мерами как в центре, так и на местах. Центральный комитет партии предлагает всем партийным организациям и всем фракциям Советов принять настоящую декларацию к руководству»{792}.

По свидетельству В. Е. Трутовского (1937), «…создание комитетов бедноты и реквизиции хлеба вызывали всё большее давление на ЦК со стороны низовых организаций, в сторону разрыва с коммунистами. Особо сильное давление оказывалось со стороны организаций крестьянских областей. В это время наши организации повсеместно стали готовиться к “взрыву” Брестского мира. В прифронтовой полосе стали создаваться партизанские отряды»{793}.

В мае – июне 1918 г. Гражданская война в деревне, продавленная большевиками для решения острой проблемы продовольственного обеспечения городов (и прежде всего пролетариата), автоматически поставила перед ПЛСР задачу защиты своей основной социальной базы – трудового крестьянства – от произвола продотрядовцев и комбедовцев, которые, желая нажиться за чужой счет, принялись изымать посевное зерно, что для крестьян было вполне сопоставимо с концом света.

В. Е. Трутовский выпустил брошюру «Кулаки, беднота и трудовое крестьянство», целую главу которой посвятил анализу того, «как смотрят большевики на деревню». Член ЦК ПЛСР констатировал, что Основной закон о социализации земли стал «той межой, которая отделила кулаков от остального крестьянства»{794}, причем РКП(б), будучи «партией городских рабочих, иначе смотрела на то разделение, которое всё больше и больше отделяет одну часть крестьянства от его другой части. Партия большевиков видела различные группы крестьян в деревне, но считала, что главнейшие из них или кулаки, или деревенская беднота. А так как кулак с городскими рабочими по одной дороге никогда не пойдут, то большевики и решили, что необходимо организовать, объединить и отделить от всего остального крестьянства деревенскую бедноту. Тогда деревенская беднота шла бы рука об руку с городскими рабочими, а против нее было бы всё остальное крестьянство, которое большевиками причислялось к кулакам. [… ] Всякий, кто хоть когда-нибудь жил в деревне, скажет, что дело обстоит совсем не таким образом. Ведь большевики упустили из виду ту огромную часть крестьянства, которая не бедна, но и не богата, которая не нанимает рабочих, но и сама не нанимается, которая не голодает, но и не роскошествует. Эта часть крестьянства, его средняя часть – то, что называется трудовым крестьянством. Эту-то огромную часть крестьянства большевики как будто забыли, зачислив ее в лагерь кулаков. [… ] И в этом ошибка большевиков, т. к., отделяя бедноту от трудового крестьянства, они сами придают новую силу кулакам»{795}. Отметим, что незадолго до объявления большевиками Гражданской войны в деревне, в апреле 1918 г., Трутовский настаивал на II съезде ПЛСР на необходимости «категорически подчеркнуть» в Программе партии, что левые эсеры – сторонники социализма «как строя трудового», стремящегося «при возможно меньших затратах человеческого труда дать возможно больше», позволить человеку «при минимальной затрате труда получить больше результатов». Владимир Евгеньевич предлагал зафиксировать в Программе ПЛСР, «что в социалистическом обществе» левые эсеры признавали «единственно целесообразным крупное сельское хозяйство»{796}. Обобществление сельскохозяйственного производства было возможно в то время, как доказывал Трутовский, в двух формах: «Первая форма та, которую рекомендуют с.-д. большевики. Это форма сельскохозяйственного коммунизма, устройства сельскохозяйственных коммун. Вторая точка зрения, которую нам и нужно отстаивать как переходную меру, такая: там, где только это возможно, надо устраивать сельскохозяйственные коммуны и нужно устройство, с другой стороны, сельскохозяйственных кооперативов, формально самостоятельных мелких производителей. [… ] Если мы должны [… ] поставить вопрос о том, какое хозяйство может быть целесообразно в ближайшем будущем, то [… ] надо стремиться к тому, чтобы проводить сельскохозяйственный коммунизм и отстаивать также и ту артельную обработку земли посредством кооперативов, которые уже теперь имеются»{797}. Владимир Евгеньевич дальновидно заметил: «…в настоящее время [крестьяне] с кольями встретят тех пришельцев, которые явятся к ним со стороны устраивать сельскохозяйственные коммуны»{798}.

После объявления большевиками Гражданской войны в деревне наиболее радикальные деятели ПЛСР стали готовиться к разрыву блока их партии с большевиками (по крайней мере большевиками-«ленинцами») и окончательному выяснению отношений. Главной ареной противостояния должен был стать V Всероссийский съезд Советов, к которому левые эсеры начали активно готовиться, прежде всего организуя избрание на съезд своих делегатов.