Левоэсеровских портфелей в ленинском правительстве оказалось слишком мало, чтобы временные попутчики большевиков во власти смогли оказывать серьезное влияние на работу Совнаркома как основного центра власти.
По более позднему признанию Б. Д. Камкова, «влияние было настолько слабо», что левые эсеры «не могли отстоять даже того вопроса, который лежит краеугольным камнем в нашей программе, – диктатуры пролетариата и трудового крестьянства»{503}, поскольку даже номинальной социальной базой власти помимо пролетариата была лишь часть трудового крестьянства – «беднейшее крестьянство».
С самого начала «соправления» большевики не позволяли левым эсерам предпринимать конкретные шаги, направленные на смягчение диктаторского режима. Наиболее показательным стало постановление Совнаркома от 19 декабря 1917 г. И. З. Штейнберг как нарком юстиции и В. А. Карелин как лидер левых эсеров в Совнаркоме освободили членов «Союза защиты Учредительного собрания». В. И. Ленин и И. В. Сталин продавили следующее постановление Совнаркома: «СНК признает, что какие бы то ни было изменения постановления комиссии Дзержинского, как и других комиссий, назначенных Советами, допустимы только путем обжалования этих постановлений в СНК, а никоим образом не единоличными распоряжениями комиссара юстиции. СНК признает далее, что выступление тт. Штейнберга и Карелина с освобождением арестованных ночью 18–19 [декабря] было и формально, и по существу дела неправомерным, т. к. противоречило не только правами комиссии Дзержинского, но и прямому решению СНК, принятому вечером 18 [декабря] о задержании арестованных для выяснения личностей»{504}. Фактически с этого началась первая дискуссия о ВЧК, которая, претерпев серьезную трансформацию, закончилась значительно позднее распада большевистско-левоэсеровского блока – в начале 1919 года{505}. Тогда, в декабре 1917 г., И. З. Штейнбергу и другим левоэсеровским наркомам удалось продавить в правительстве постановление о том, чтобы ордера на «аресты, имеющие выдающееся политическое значение»{506} и производимые Всероссийской ЧК и другими карательно-репрессивными органами, подписывались наркомом юстиции{507}, однако на практике постановление СНК так и не привело к установлению контроля Наркомата юстиции над ВЧК и другими «следственными комиссиями»{508}.
При этом левые эсеры своими демаршами могли дезорганизовать работу правительства, что недопустимо в любой стране – и особенно в условиях кризиса. Так, 31 декабря 1917 г., за час до назначенного заседания Совнаркома, А. Л. Колегаев позвонил по телефону В. И. Ленину и сообщил, что «народные комиссары-эсеры на заседание не приедут, что явилось некоторой неожиданностью даже для присутствовавшего в помещении правительства народного комиссара т. Трутовского (социалиста-революционера). Вследствие заявления т. Колегаева заседание Совета, конечно, состояться не могло и, по предложению председателя Совета и т. Колегаева, [было] перенесено на 1 января 1918 года…»{509}.
Перед разгоном Учредительного собрания в январе 1918 г. группа левоэсеровских цекистов имела удовольствие беседовать с В. И. Лениным. М. А. Спиридонова очень возбужденно сказала нечто о «хулиганстве» и упомянула о морали. В. И. Ленин, по свидетельству С. Д. Мстиславского, «сразу же поднял брови:
– Морали в политике нет, есть только целесообразность»{510}.
Причем еще в ноябре 1917 г. Б. Д. Камков резонно заметил на I Всероссийском съезде ПЛСР: «…время такое, что нельзя устраивать всё по точному регламенту»{511}. Левые эсеры отказывались действовать «по точному регламенту» в отношениях с правыми эсерами, большевики – в отношениях с левыми эсерами.
5 января 1918 г. начало свою работу Учредительное собрание, хотя всем было понятно, что большевики сделают всё для удержания завоеванной ими политической власти. Собственно, они наглядно продемонстрировали свою волю, расстреляв мирную демонстрацию в поддержку Учредительного собрания, которая состоялась в день его открытия{512}.
В 4 часа утра 6 января в президиуме Учредительного собрания появился начальник караула Таврического дворца, анархист-коммунист матрос А. Г. Железняков{513} и заявил: «Я получил инструкцию, чтобы довести до вашего сведения, чтобы все присутствовавшие покинули зал заседания, потому что караул устал»{514}. Язвительный барон А. П. Будберг констатировал в своем дневнике, что большевики слишком ценили власть, чтобы «…потерять ее только на основании голосований и резолюций; они дадут говорить только пулемету, штыку, кулаку и дубине – основным инструментам их оркестра»{515}.
Не лишены некоторой логики более поздние (1922) рассуждения левого эсера А. А. Шрейдера: «Отрицание Учредительного собрания и парламентского контроля в той или иной форме не было программным требованием большевиков. Имей они большинство в Учредительном собрании, они бы, конечно, и не подумали принципиально возражать против него и, вероятно, провели бы в нем Конституцию, которой бы в той или иной пропорции власть и контроль делились между Советами и учреждением, избранными всеобщим голосованием»{516}. Впрочем, следует подчеркнуть, что в вопросе о необходимости разгона Учредительного собрания левые эсеры всецело поддержали большевиков. Позднее, в апреле 1918 г., П. П. Прошьян констатировал в Политическом отчете ЦК ПЛСР: «По вопросу об Учредительном собрании оба ЦК (и большевиков, и левых эсеров. – С.В.) единодушно пришли к необходимости его упразднения, и это, быть может, послужило главной причиной того, что Учредительное собрание сметено было с лица русской революции»{517}. М. А. Спиридонова же призналась впоследствии, что Учредительное собрание «казалось» левым эсерам делом «рискованным»{518}.
После разгона, или, если по П. П. Прошьяну, «упразднения», Учредительного собрания состоялся III Всероссийский съезд Советов (10–18 января 1918 г.), призванный поставить точку в дискуссии большевиков и левых эсеров по вопросу о социализации земли: в начале 1918 г. левые эсеры трактовали собственность на землю как общенародное достояние, а большевики отстаивали «…закрепление этого права за государством»{519}.
10 января начал свою работу III Всероссийский съезд Советов солдатских депутатов, а 13 января – III Всероссийский съезд крестьянских депутатов. В тот же день, 13 января, делегаты обоих съездов соединились, о чем от имени крестьянских делегатов сделала заявление М. А. Спиридонова. По предложению Я. М. Свердлова, делегаты двух съездов объявили себя единым съездом Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, который проработал до 18 января. В состав объединенного президиума вошли 14 большевиков и 7 левых эсеров (в том числе Б. Д. Камков, С. Д. Мстиславский, М. А. Натансон, А. М. Устинов, М. А. Спиридонова), а также Н. Н. Суханов от объединенных фракций{520}.
Позднее М. А. Спиридонова с чувством глубокого морального удовлетворения доложила II съезду своей партии: «…наш крестьянский съезд сначала имел самостоятельное значение. Первые дни своего существования он велся отдельно от общего съезда Советов рабочих и крестьянских депутатов, затем в результате наших переговоров с большевиками, когда ЦК нашей партии сговорился с ЦК большевиков о том, будут ли они мешать проведению социализации земли или нет, когда пункт за пунктом мы выработали на соединенных заседаниях то, чтобы они не мешали провести тот или другой пункт, и, наконец, когда было вполне выяснено в соглашении с большевиками, что социализация земли будет принята на съезде целиком и что борьба за это не будет вестись на съезде, тогда мы согласились на то, что[бы] крестьянский съезд привести на общий съезд Советов и соединить в объединенное заседание»{521}.
Ленин со товарищи пошли на уступки ПЛСР и ее «трудовому крестьянству» – правда, крайне неохотно. М. А. Спиридонова констатировала: «…часы, долгие часы, несколько дней проходило у нас в закулисных заседаниях и в бесконечных спорах с большевиками для отвоевания того или иного пункта нашей программы, куда большевики вносили такие поправки, которые уничтожали весь смысл и весь дух социализации земли. [… ] У нас источник права на землю является труд, они (большевики. – С.В.) вставили поправку, что источником являются труд и советская власть, т. е. под сурдинку проводили национализацию. Этот пункт особенно трудно приходилось отвоевывать. Удалось сорвать их поправку только революционным путем. Нами (отдельными из наших товарищей) было сделано заявление, что больше спорить мы не будем и лучше сразу выйдем сейчас на этот съезд Советов, на котором заседало в томительном ожидании в течение ряда часов уже объединенное приведенное крестьянство, ожидавшее решения вопроса президиумом. И мы заявили, что мы сейчас придем и поставим на [публичное обсуждение] этот спорный пункт – и как скажет съезд, так мы этому и подчинимся и не будем настаивать на чистом проведении нашей эсеровской программы… »{522} Руководство ПЛСР было уверено, что съезд пойдет за ним. К счастью для большевиков, это понимали и они. Большевики, по выражению Марии Александровны, «почти моментально»{523} согласились на левоэсеровскую формулировку и даже отказались от внесения поправок в проект Основного закона о социализации земли в целом.
П. П. Прошьян с чувством глубокого морального удовлетворения доложил II съезду ПЛСР: «По вопросу о социализации земли большевики должны были принять нашу программу; социализация земли была навязана партии большевиков ходом революции, и они вынуждены были отступить от своего программного взгляда на этот вопрос»{524}.
В последний день своей работы III Всероссийский съезд Советов заслушал доклад А. Л. Колегаева об Основном законе о социализации земли и оглашенные А. М. Устиновым основные положения законопроекта, уже рассмотренного и утвержденного Крестьянской секцией съезда и на совместном заседании бюро фракций левых эсеров и большевиков. Съезд утвердил первый раздел Основого закона о социализации земли и поручил окончательную его доработку Крестьянской секции ВЦИК на основе докладов с мест. В дальнейшем законопроект обсуждался на совместном заседании Крестьянской секции III Всероссийского съезда Советов и I Всероссийского съезда земельных комитетов{525}.
Проект Основного закона о социализации земли был написан членом ЦК ПЛСР Ильей Андреевичем Майоровым, отредактирован в комиссии, состоявшей из двух левых эсеров и одного большевика, и вынесен на утверждение Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета{526}. 27 января 1918 г. «Основной закон о социализации земли» был принят Всероссийским ЦИК и затем опубликован от имени (обратите внимание на последовательность подписей) Совнаркома и ВЦИК. Первой стояла подпись председателя Совнаркома В. И. Ленина, второй – председателя ВЦИК Я. М. Свердлова, последней – наркома земледелия А. Л. Колегаева, в числе подписавших документы были Б. Д. Камков, М. А. Спиридонова и А. М. Устинов{527}. Как видим, глава «рабоче-крестьянского» правительства попросту «примазался» к продавленному левыми эсерами нормативному акту.
О ходе разработки и принятия, достоинствах и недостатках Основного закона о социализации земли рассказал товарищам в своем докладе «Об аграрной политике» на II съезде ПЛСР, в апреле 1918 г., И. А. Майоров: «Только в октябре [1917 г.] появляется тот знаменитый Декрет о земле, подписанный большевиком Лениным, этот декрет кладет конец соглашательской политике [правых эсеров], этим декретом отчуждаются все частновладельческие земли и передаются сразу в распоряжение земельных комитетов. Здесь намечается впервые коренное разрешение земельного вопроса в желательном для крестьян смысле. Немного спустя после этого, на 3-м Всероссийском крестьянском съезде, решение аграрной проблемы получает более конкретное содержание. [… ] отколовшееся ядро Партии с.-р. в лице нашей Партии левых с.-р. – интернационалистов при помощи крестьянских масс в лице членов ЦИК издает Закон о социализации земли. [… ] он издавался под определенным давлением противоборствующих изданию этого закона сил, под давлением большевиков, он зачастую носит в себе известные [делегатам съезда ПЛСР] принципиальные недочеты. С другой стороны, этот закон, поскольку он был записан ни много ни мало, как в течение трех или четырех вечеров и с такой же скоростью был просмотрен на [III] Всероссийском съезде Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов, поскольку он является в силу этого скомканным и зачастую непоследовательным, должен быть, несомненно, настоящим съездом быть просмотрен в определенной комиссии и отчеканен, чтобы потом быть соответствующим образом при помощи того же политического аппарата, т. е. ЦИК, переправленным»{528}.
В агитационно-пропагандистских целях вскоре после III съезда ПЛСР «Основной закон о социализации земли» был издан отдельной брошюрой издательством ЦК ПЛСР «Революционный социализм» с предисловием председателя Крестьянской секции ВЦИК М. А. Спиридоновой и объяснительной статьей члена ВЦИК А. М. Устинова. Надо признать, что «Основной закон…» стал самой большой победой Партии левых эсеров за всю недолгую историю этой партии. В соответствии с ним, всякая собственность на землю, недра, воды, леса и живые силы природы в пределах РСФСР отменялась «навсегда»{529}. Земля переходила «пользование всего трудового народа»{530}, причем устанавливалось, что «общим и основным источником права на пользование землей сельскохозяйственного значения является личный труд»{531}. При этом, впрочем, «органам советской власти» предоставлялось право «для поднятия сельскохозяйственной культуры [… ] занимать из фонда запасных земель бывших монастырских, казенных, удельных, кабинетских и помещичьих определенные участки земли и обрабатывать их трудом, оплачиваемым государством»{532}.
Устинов в упомянутой «объяснительной статье», носящей название «Несколько слов об Основном законе о социализации земли», констатировал, что указанный нормативно-правовой акт стал тем самым законом «…о земле, которого крестьянство так ждало и добивалось с самого начала российской революции, т. е. с весны 1917 года…»{533}. Член ЦК ПЛСР подчеркнул, что лишь «…подлинное Учредительное собрание трудового народа – III Всероссийский съезд Советов крестьян, рабочих и солдат – принял основные положения социализации земли, которой так добивалось наше крестьянство, предоставив Крестьянской секции при Центральном Исполнительном Комитете Советов выработать в подробностях самый закон о социализации земли. Теперь, на 11-й месяц революции, этот закон входит в силу и крестьянство может, наконец, считать земельный вопрос решенным в желательном для него смысле. Заветная мечта сотен поколений тружеников-земледельцев осуществлена: всякий, желающий трудиться на земле, получает на это право и наделяется таким количеством земли, какое он может обработать силами своей семьи без применения наемного труда и не меньше того, необходимо для безбедного существования его хозяйства»{534}. Не без пафоса Устинов наставлял трудовое крестьянство: «От умелого проведения этого закона в жизнь, от того, насколько его основной дух будет воспринят трудящимися массами, зависит очень многое, если не всё в ближайшем ходе развития человечества»{535}. Алексей Михайлович с гордостью констатировал, что «…этот закон, взятый у программы Партии левых социалистов-революционеров, является плотью от плоти и кровью от крови российского земледельческого населения – крестьянства, что он выработан самими крестьянами, съехавшимися со всех концов России, что социализация земли является осуществлением его вековых дум и чаяний, его тяги к земле – в этом залог торжества социализма в ближайшем же будущем. Ибо, начав с социализации в области земельных отношений, нельзя не перейти к социализации и в других областях хозяйственной жизни страны», что, по убеждению Устинова, «в конечном счете» и означало «победу социализма!»{536}.
Как признал в брошюре о разработанном им Основном законе Илья Андреевич Майоров, было легализовано уничтожение частной собственности на землю, после чего для социализации (обобществления) земли следовало заменить частную собственность трудовым землепользованием (в 1918 г. этот процесс начинался) и добиться распределения земли на уравнительных началах по потребительско-трудовой норме»{537} (по признанию Ильи Андреевича, в 1918 г. распределение уже происходило, однако «пока не в той форме», которую предусматривали левые эсеры, поскольку крестьяне распределили землю «как смогли, наспех…») {538}.
Александр Абрамович Шрейдер уточнил, что для большевиков «…принятие принципов социализации земли, а потом [… ] и закона о ней было полным разрывом со старой марксистской догмой о необходимости пролетаризации деревни и о неподготовленности трудового крестьянства к участию в революционном и социалистическом правительстве. Большевики как практики революции не могли не считаться с волей и интересами 80 % трудового населения России, они понимали, что как бы это ни противоречило теоретическим построениям, несомненен тот факт, что в России главной опорой революции были миллионы трудящихся деревень»{539}.
В современной историографии «Основному закону о социализации земли» дается неоднозначная оценка: «Закон повторял основные положения Декрета о земле, подтверждая курс на создание коллективных крестьянских хозяйств-товариществ и артелей ввиду их преимуществ пользования землей и инвентарем, а также на передачу “образцовых” помещичьих имений государству. Важное значение имел пункт о сосредоточении в руках государства монопольного права на продажу крестьянам сельскохозяйственных машин и семян. К этому нужно добавить, что Советское государство обладало монополией на внутреннюю и внешнюю торговлю хлебом. В итоге от эсеровской социализации земли в законе остались лишь положения об общенародной собственности на землю, запрещении ее купли-продажи и уравнительно-трудовом принципе распределения между крестьянами. На практике провозглашенная в законе социализация, в которой и так было очень мало от социализма, мало чем отличалась от национализации земли, в которой “социализма” было еще меньше. Свершившийся в России в 1917–1918 гг. аграрный переворот был встречен крестьянством с несомненным одобрением, хотя желанного “равенства” после него так и не получилось; на местах делили землю где по “едокам”, как в старой общине, а где пропорционально трудовым ресурсам крестьянской семьи, как того требовал новый закон. В целом это привело к значительному “осереднячению” деревни, однако ни земельный голод крестьян, ни аграрное “перенаселение” преодолены так и не были»{540}.
Так или иначе, на принятии Основного закона о социализации земли «медовый месяц» двух правящих партий и закончился. Институциональным выражением взаимного охлаждения отношений большевиков и левых эсеров стало, по признанию деятеля фракции ПЛСР во ВЦИК Вениамина Михайловича Левина, «умаление» ленинским Совнаркомом и без того отнюдь не главной в нарождавшейся советской политической системе «роли»{541} Всероссийского ЦИК. Левин констатировал, что «процесс разложения, проникший в ЦИК, коснулся всех фракций», включая левоэсеровскую, поскольку «работоспособность каждой советской фракции» зависела «от работоспособности» ВЦИК «в целом»{542}.
Исаак Захарович Штейнберг позднее расписался в том, что в ленинском Совнаркоме левые эсеры «реальной властью не обладали»{543}. Более того, по-настоящему левые эсеры руководили всего двумя наркоматами – земледелия (нарком А. Л. Колегаев) и юстиции (сам И. З. Штейнберг){544}. Даже проведение в жизнь Основного закона о социализации земли было, по признанию Штейнберга, затруднено, во-первых, вследствие большой загруженности Колегаева «работой государственной»{545}, под которой, очевидно, следует понимать заседания в Совнаркоме и решение «вермишельных вопросов», а во-вторых, тем фактом, что большевики «мешали Колегаеву» проводить социализацию земли «в центре»[9] – по сути, социализация проходила на местах не благодаря центральной власти, а вопреки ей. Дело было в том, что для проведения «Основного закона…» в жизнь требовались деньги (1 млн 200 тыс. руб.), а ленинский Совнарком, ведавший распределением скудных финансовых «потоков» РСФСР, отнюдь не спешил с выделением денег на реализацию главного левоэсеровского проекта{546}.
Если в первые месяцы 1918 г. большевики и левые эсеры, расходясь во взглядах на ряд вопросов, осуществляли тесное взаимодействие, то заключение и ратификация Брестского мира не могли не привести к масштабной конфронтации двух партий, заключивших временный тактический союз.