Как помним, 7 июля 1918 г. командовал орудием, которое торжественно расстреляло штаб левоэсеровских мятежников, наводчик 1-го легкого артиллерийского дивизиона Латышской стрелковой советской дивизии Ян Янович (Янис Янисович) Буберг. Как это ни парадоксально, этот скромный человек с насыщенной событиями судьбой до сих пор почти не попадал в поле зрения историков. Постараемся отчасти заполнить данный историографический пробел.

Ян Янович Буберг родился 6 августа 1894 г. в Курляндской губернии на хуторе Грюнхольф Добленского уезда. Впоследствии указал, что происходил «из рабочих»{2167}. Окончил двухклассное городское училище в Риге и четыре класса торговой школы в Митаве. Работал в швейных мастерских Риги и Митавы{2168}. В графе «Главное занятие в дореволюционный период…» личной карты коммуниста Буберг указал в 1921 г. две специальности – письмоводителя и закройщика. Скорее всего, профессию письмоводителя Ян Янович освоил уже в процессе службы в вооруженных силах, и притом в советских.

В 1938 г. на вопрос, каким репрессиям он подвергался до революции, Буберг ответил, что он был арестован в Митаве в 1912 г. и выпущен под надзор полиции после трех месяцев нахождения под следствием{2169}. Подробности неизвестны, отметим лишь, что если арест был связан в деятельностью Буберга у «лесных братьев», то его произвели слишком поздно. Арест не помешал Яну Яновичу в 1915 г. попасть в учебную команду лейб-гвардии Преображенского полка и служить в 1915–1916 гг. в этом полку, ротой которого командовал сам император Николай II (очередное доказательство того прискорбного факта, что царское правительство призывало людей, которых нельзя было подпустить к вооруженным силам, если в данном случае так можно выразиться, на пушечный выстрел). В 1916–1918 гг. Буберг служил уже в латышских стрелковых полках. В Октябре 1917 г. Ян Янович находился вместе со своими сослуживцами в г. Риге. В графе «Род оружия, которым владеет» личной карты коммуниста Буберг указал: «артиллерист и пехотный строй». Буберг вступил в Красную армию в марте 1918 г. В Латышской стрелковой советской дивизии, сформированной в апреле, Буберг служил в 1-м легком артиллерийском дивизионе (помимо того, что Ян Янович был там, как мы уже знаем, наводчиком, он еще избирался председателем культпросвета и членом бюро коммунистической ячейки дивизиона), потом, дольше всего, во 2-м легком артиллерийском дивизионе и наконец в 3-м легком артиллерийском дивизионе (в нем Буберг избирался председателем коммунистической ячейки и председателем товарищеского суда дивизиона, что свидетельствует о высоком авторитете Яна Яновича среди сослуживцев).

Буберг указал, что он вступил «в РКП(б)» 29 апреля 1916 г. Естественно, в шестнадцатом году никакой РКП(б) не было. Судя по всему, в этот день Ян Янович вступил в Социал-демократию Латвии, а впоследствии (скорее всего в 1918 г.) вместе с товарищами-латышами автоматически сделался членом большевистской партии. Буберг был активным агитатором-пропагандистом, «выступал на митингах и собраниях среди рабочих и солдат», состоял в полковом комитете полка, организовывал ячейки РКП(б) в Латышской стрелковой советской дивизии. Ян Янович выделялся даже среди латышских стрелков, что свидетельствует о его высоком культурном уровне.

Судя по всему, Буберг участвовал в нескольких судьбоносных для нашей страны сражениях Первой мировой и Гражданской войн. В графе «Был ли в сражениях во время империалистической войны» личной карты коммуниста он написал: «1915 г. [в] Галиции, 1916–1917 гг. на Рижском фронте»{2170}. А на вопрос «В каких боях» Гражданской войны «участвовал» Ян Янович ответил: «1918 г., Курский фронт, 1919 г. под Орлом, Кроми (Кромы. – С.В.) до Харькова, 1920 г., под Перекопом в Крыму»{2171}. На вопрос о ранениях Буберг ответил: «Два раза ранен, отравлен газами»{2172}. Судя по всему, отравлен газами Ян Янович был в Первой мировой войне, сделать какие-либо выводы о времени получения ранений из личной карты коммуниста, которую он заполнил в 1921 г., не представляется возможным.

Однако Буберг совершенно точно участвовал в Орловско-Кромской наступательной операции (11 октября – 18 ноября 1919 г.) – одном из ключевых сражений Гражданской войны, которое происходило на территории Орловской губернии между Красной армией и наступавшими на Москву войсками генерала Деникина.

Противником латышских стрелков у Орла были сводные ударные полки деникинской армии, ее ударный кулак, дивизии были укомплетованы почти сплошь бывшими офицерами старой армии и, как правило, назывались именами белогвардейских командиров – Корниловская, Дроздовская, Марковская дивизии. Во многих приказах, изданных в то время белогвардейцами, прямо говорилось: «Комиссаров и латышей в плен не брать!»{2173} 13 октября деникинцы заняли Орел, однако в это же время ударная группа РККА начала их обход. Деникинцам угрожало окружение в городе, поэтому они оставили Орел. Утром 20 октября в город первыми вступили подразделения 9-й стрелковой дивизии, Эстонской стрелковой дивизии и передовые части Латышской стрелковой советской дивизии.

После занятия Орла бои вступили в решающую фазу. А. И. Деникин понимал, что теперь решалась судьба всей его армии. Исключительно тяжелые сражения развернулись южнее Орла. Так, например, станция Стишь неоднократно переходила из рук в руки. 23 октября латышские стрелки не выдержали удара Корниловской дивизии у станции Стишь и начали отступать. Возник критический момент. Деникинцы приближались ко 2-й гаубичной батарее (из личной карты коммуниста Буберга не совсем ясно, когда именно он в ней служил, но, скорее всего, как раз тогда). В этот момент двадцатилетняя телефонистка батареи Паулина Шведе (среди латышей красных героев было ооочень много), которая отдыхала на наблюдательном пункте после ночного дежурства, заметила бегущих красноармейцев. Девушка выхватила револьвер, преградила бегущим путь и крикнула: «Ни шагу назад, за мной вперед!»{2174}. Стрелки развернулись и нанесли контрудар, который корниловцы не выдержали. Тяжелые, кровопролитные бои велись за каждую деревню, каждый овраг, каждую пядь земли южнее Орла. Стало ясно, что ключ от Орла – Кромы. Если бы деникинцам удалось там закрепиться, они получили бы реальную возможность вернуть Орел и возобновить наступление на Москву.

В ночь на 27 октября 7-й латышский стрелковый полк перешел в решающее наступление на Кромы, которые защищал 3-й полк Марковской дивизии. Разгорелось тяжелое сражение, по итогам которого один из лучших белогвардейских полков прекратил свое существование. Другие части РККА наступали столь же энергично. В критический момент белые двинули свою офицерскую дивизию в психическую атаку. Латыши открыли огонь, подпустив врага на минимальное расстояние. Сражение было красными выиграно{2175}. 12 декабря красными был взят Харьков, 27 декабря в городе состоялся парад Латышской стрелковой советской дивизии{2176}.

Потерпев тяжелое положение у Орла, Кроми и Харькова, деникинская армия укрылась в Крыму. В январе и марте 1920 г. красные безуспешно пытались штурмовать Крым. В апреле активизировалась «белопанская Польша», вследствие чего высшее военно-политическое руководство Советской России приняло решение о наступлении в Крыму. Была создана Перекопская группировка, командование которой возложили на начальника Латышской стрелковой советской дивизии Фридриха Калныня. С 13 по 17 апреля происходили кровопролитные бои за Перекоп, в которых латыши понесли большие потери и в которых, скорее всего, Буберг и получил одно из своих ранений. Наступление не было достаточно хорошо подготовлено, артиллерийский огонь оказался малоэффективен и к тому же начался с опозданием. Командир 3-й бригады Латышской дивизии Кирил Андреевич Стуцка, с которым Буберг был знаком с 1919 г. (и, судя по всему, именно вследствие их совместной службы в Латышской стрелковой советской дивизии, одним из организаторов которой в восемнадцатом выступил Кирил Андреевич, он хорошо знал Яна Яновича) обоснованно заявил впоследствии: «То был не артиллерийский огонь, которым подготавливается прорыв вражеских укреплений, а предупреждение противника о нашем наступлении»{2177}. Правда, не исключено, что «Перекоп» у Яна Яновича – это не топоним, а сокращенное название Перекопско-Чонгарской наступательной операции, и тогда Буберг сражался с Русской армией не весной, а осенью 1920 г. В этом случае Ян Янович вместе со своими боевыми товарищами находился в резерве и принял участие в операции только на ее завершающем этапе (дивизия была измотана сражениями, развернувшиеся вследствие наступления Русской армии на Каховский плацдарм), когда войска Южного фронта штурмовали последнюю линию укреплений – Юшуньскую{2178}.

Навоевавшись, в начале 1920-х гг. Буберг работал в Главполитпросвете, куда его направили по линии Политуправления РККА (ПУР), состоял в распоряжении ПУР, а 10 января 1921 г. Ян Янович получил трехдневный отпуск, после которого поступил в распоряжение Политического управления Московского военного округа{2179}.

Поскольку в начале 1921 г. Буберг указал в анкете, что состояние здоровья у него теперь «слабое», он был направлен на работу в Московскую ЧК, в которой служил «сотрудником для особых поручений и уполномоченным в г. Москве»{2180}, а в 1922–1923 гг. работал инспектором Московской рабоче-крестьянской инспекции. С 1923 г. по июнь 1924 г. Ян Янович состоял для поручений при начальнике части по охране государственных сооружений при ОГПУ СССР.

1 июля Буберг, будучи назначен помощником заведующего секцией Военно-морской секцией Центрархива СССР, стал временно исполняющим должность заведующего. Ян Янович принимал участие в заседаниях коллегии Центрархива, в частности 17 ноября он участвовал в обсуждении доклада о закреплении за Центрархивом владения по Большой Андроньевской, д. 22. Это важно в том числе и потому, что на заседании было принято принципиальное решение о сосредоточении в указанном здании «всего Архива Красной армии» (современный РГВА). В том же постановлении говорилось о сосредоточении всех материалов, относившихся к Первой мировой войне и «старым войнам, находящихся в Военно-ученом архиве, в Лефортовском архиве»{2181} (современный Российский государственный военно-исторический архив – РГВИА). Это важно потому, что впоследствии Ян Янович будет руководителем обоих указанных архивов. 7 марта 1925 г. в качестве «управляющего секцией» Буберг первым поставил свою подпись под инструкцией по перевозке Архива Красной армии в помещение по Большой Андроньевской ул., а Военно-ученого архива – в здание Лефортовского дворца.

7 апреля 1925 г. исполняющий должность управляющего Военно-морской секцией сделал доклад о ходе работ по перевозке Военно-ученого архива и Архива Красной армии в новые помещения на заседании коллегии Центроархива. Коллегия постановила: «а) доклад принять к сведению; б) управление Военно-морской секции считать ликвидированным; в) архивохранилище по [Большой] Андроньевской, 22 – считать основным хранилищем Архива Красной армии; г) переименовать Лефортовское хранилище в Военно-исторический архив; д) отчислить т. Буберга с должности управляющего Военно-морской секцией и назначить его заведующим Военно-историческим архивом; е) временно, впредь до согласования этого вопроса с Р[еволюционным] в[оенным] с[оветом] СССР, прикомандировать т. Буберга к организационному отделу в качестве инструктора по военным архивам; ж) поручить [заводу] АМО ускорить ремонт здания для Архива Красной армии по [Большой] Андроньевской, 22; з) возложить на т. Иванова упорядочение в плановом порядке архивных материалов на [Большой] Андроньевской, 22; и) впредь до оборудования хранилища по [Большой] Андроньевской, 22, часть секретных материалов и Приказной отдел, находящиеся в Лефортове, – оставить в Военно-историческом архиве под ответственностью заведующего архивом»{2182}.

Буберг вступил в должность заведующего Военно-историческим архивом 10 апреля{2183} и занимал ее до 3 июня 1930 г. Будучи руководителем Военно-исторического архива, 4 февраля 1928 г. Ян Янович докладывал вопрос о состоянии центральных архивов, хранящих военные документы, и в том числе вверенного ему архива, наркому обороны СССР К. Е. Ворошилову{2184}.

В 1931–1933 гг. Буберг работал представителем «Интуриста» в Берлине и Вене, а затем был возвращен на руководящую работу в архивную отрасль. С 15 июня 1933 г. по 9 июня 1937 г. Ян Янович был начальником военного отдела Центрального архивного управления, а с 4 февраля 1935 г. по 8 апреля 1936 г. заведующим Центрального архива Красной армии (ЦАКА).

Будучи человеком от природы педантичным и принимая участие в работе всех комиссий двадцатых годов по концентрации военных документов в центральных архивах, Буберг, сделавшись директором ЦАКА, подписал 13 июня 1935 г. приказ с объявлением для руководства инструкции для ревизии инвентаризованных архивных материалов ЦАКА.

В приказе говорилось о том, что ревизия инвентаризированных архивных материалов ЦАКА преследовала своей целью установление их фактической наличности и постановку на учет тех материалов, которые по каким-либо причинам отсутствовали в архивохранилище или были выданы во временное пользование, но не возвращены в архив к моменту ревизии.

Ревизии было предписано подвергнуть те архивные материалы и силами тех сотрудников, которые должен был указать сам Ян Янович. Ревизию предписывалось провести путем просмотра наличия каждой архивной единицы хранения в порядке ее регистрации инвентарным номером. Не оказавшиеся налицо единицы хранения приказывалось внести в ревизионный лист. Если на месте отсутствующей единицы хранения находился лист-заместитель, то в ревизионный лист предписывалось внести все те сведения, что имелись в листе-заместителе. В примечании специально оговаривалось: в случае, если вместо единицы хранения будет обнаружена одна пустая ее обложка без бумаг, то номер такой единицы надо было внести в ревизионный лист и отметить напротив ее номера: «Одна обложка».

Единицы хранения, дефекты которых были видны сразу, без внутреннего просмотра (отсыревшие, заплесневелые, обгоревшие, источенные жучками, очень ветхие, разбитые, без обложек или с обложкой без обозначения на ней архивного инвентарного номера единицы), приказывалось внести в перечень дефектных единиц хранения с обозначением дефекта.

Единицы хранения, обнаруженные не на соответствующих им местах, следовало уложить в порядке архивных номеров единиц, под которыми они были зарегистрированы.

В случае отсутствия единиц хранения предписывалось выяснить причину отсутствия дел. Было приказано: «Если они окажутся в читальном зале или других отделах ЦАКА – материалы эти должны быть возвращены в соответствующие архивохранилища, уложены на свои места и исключены из ревизионного листа. Если же единицы остаются в отделах, то в ревизионном листе отмечается в каком отделе архива и у кого они находятся. О единицах хранения, выданных во временное пользование учреждениям и организациям – в ревизионном листе отмечается кому и когда они были выданы».

Если отделы архива возвращали в архивохранилище единицы хранения, подлежавшие укладке на полки уже обревизованных архивных материалов, они должны были проверить до укладки поступившие материалы по ревизионному листу и, если указанные материалы в нем числились, их архивные номера зачеркнуть и напротив них проставить дату получения единицы в архивохранилище и фамилию принявшего ее сотрудника.

О результате ревизии Ян Янович приказал составить сотрудникам, ее производившим, три экземпляра акта с приложением ревизионного листа и перечня (один из трех экземпляров направлялся для хранения в делах ЦАКА, второй – в военный отдел Центрального архивного управления, а третий экземпляр оставлялся для внесения в ревизионный лист «сведений, которые будут обнаружены после ревизии о неоказавшихся делах»{2185}).

Ян Янович вышел на пенсию и проживал с женой на Садово-Самотечной. Он пал жертвой масштабного латышского «дела», инспирированного ежовским руководством органов государственной безопасности СССР на пике сталинского политического террора тридцатых годов.

9 января 1939 г. арестованный начальником Управления НКВД Московской области чекист Аркадий (Арон) Осипович Постель дал показания о том, что в период его работы в 3-м отделе Управления НКВД по Московской области во время проведения массовых операций в 1937−1938 гг. по изъятию поляков, латышей, немцев, болгар и других национальностей аресты производились без наличия компрометирующих материалов. При составлении справок на арест неверно отражалась национальность поляк, латыш – по месту рождения. Во время допроса арестованных к ним применялись меры физического воздействия – избиения, вследствие которых арестованные давали по требованию следователей ложные показания на себя, родственников, знакомых и лиц, которых они никогда не знали{2186}.

Показания на Буберга дал, явно после применения пыток (по крайней мере сном), один из арестованных латышей. Если точнее, 15 января он признался, что якобы «…скрыл от следствия, на предыдущих допросах не показал о том, что мною непосредственно были завербованы в нашу к[онтр] р[еволюционную] фашистскую террористическую организацию ряд лиц из среды бывш[их] фашистских стрелков, которые были в свою очередь использованы в целях создания фашистских повстанческих диверсионно-террористических групп на предприятиях и в учреждениях г. Москвы и области»{2187}. Таким образом, было «установлено»{2188}, что Ян Янович являлся будто бы «активным участником к[онтр] р[еволюционной] латышской фашистско-террористической организации»{2189}.

Ордер на арест Буберга был подписан 2 февраля 1938 г.{2190}, Яна Яновича арестовали, по всей видимости, в ночь на 3 февраля{2191}. В ходе проведенного обыска чекисты изъяли паспорт, партбилет № 1220605, профсоюзный билет № 030644, один доллар, письма и разную литературу, справку о сдаче оружия № 31974, три обоймы для браунинга (сам браунинг Буберг, по всей видимости, действительно сдал) и 119 патронов разных калибров, а также, что встречалось нечасто, «две шашки и один кинжал»{2192}, которые, вероятнее всего, представляли собой трофеи, добытые в боях с белогвардейцами.

3 февраля, отвечая на вопрос о составе своей семьи, Ян Янович назвал жену, Елену Юрьевну Буберг, работавшую заведующей читальным залом Центрального архива Октябрьской революции (современный ГА РФ), и сестру – Елену Яновну Шуберт, проживавшую, к счастью для нее, «в Америке»{2193}. Целью масштабного дела, в рамках которого арестовали Буберга, ставилось искоренение «контрреволюционной латышской националистической организации», а одним из косвенных следствий арестов по данному «делу» стал настоящий разгром архивной отрасли, понесшей невосполнимые потери в своем руководящем звене. Так получилось, что военные архивы (по крайней мере современный Российский государственный военный архив) стали в советский период нашей истории местами, как бы сейчас сказали, «дожития» военных пенсионеров. На допросах Ян Янович, как это делали все порядочные люди в ту эпоху, назвал в качестве своих знакомых людей, уже арестованных:

«Из латышей, проживающих в СССР, я знаю следующих лиц – Вальдбах Герман Кришьянович (в 1917–1921 гг. инструктор политического отдела штаба Латышской стрелковой советской дивизии, с 1927 г. находился, как и Буберг, на руководящей архивной работе{2194}. – С.В.) – зав. хозяйством Центрального архива Красной армии.

С Вальдбах[ом] я был знаком с 1916 г. по службе в армии. В декабре м[еся] це Вальдбах арестован органами НКВД.

[Михаил Иванович] Юрцен – директор Центрального военно-исторического архива, знаком я с ним с 1935 г., в декабре м[еся] це 1937 г. также арестован.

Берзин Ян – управляющий Центрального архивного управления, в настоящее время арестован.

Берзин Павел [Иванович (Ян Карлович, настоящие имя, отчество и фамилия – Петерис Янович Кюзис)] – начразведуп (начальник Разведывательного управления. – С.В.) в г. Москве, где сейчас он находится, мне не известно, последний раз я с ним встречался в 1935—[19] 36 гг. (судя по тому, что Буберг назвал Берзина, ему было прекрасно известно, что одного из крупнейших деятелей советской военной разведки арестовали в ноябре 1937 г. – С.В.).

[Владимир Дмитриевич] Фельдман – работал в обществе “Прометей” по изданию истории Латышской дивизии, знаю его с 1916 г. по службе в Латышской дивизии. (В латышских полках, поскольку дивизия, как мы помним, была сформирована только в 1918 году. Фельдмана арестовали в 1937 году. – С.В.)

[Андрей Михайлович] Виксне – преподаватель [Института] красной профессуры, знаком с ним по службе в Латышской дивизии, последний раз с ним встречался в 1936 г. (арестован в 1937 г. – С.В.)

Стуцко (упоминаемый ранее Кирил Стуцка. – С.В.) – руководитель по созданию истории Латышской дивизии, знаю его с 1919 г., был командующим Латышской дивизии, последний раз с ним встречался в 1936 г. (Кирилла Андреевича арестовали в конце 1937 г. – С.В.)

[Роберт Августович] Апин (в советских документах нередко – Апинь. – С.В.) – комиссар Латышской дивизии, сейчас работает в Колыме, знаю его по службе в Латышской дивизии (арестован 7 декабря 1937 г. – С.В.).

Домбровский И. К. – знаю его по работе в МЧК и по совместному жительству в Латвии»{2195}.

На вопрос «В чем заключалась Ваша (прописная буква здесь и далее в тексте главы – в документах НКВД. – С.В.) связь с указанными выше лицами», Ян Янович ответил: «Моя связь с указанными выше лицами заключалась только по службе»{2196}.

Собственно, одному из арестованных, названных Бубергом (Яну Антоновичу Берзину) – бывшему управляющему Центральным архивным управлением{2197}, сказочники из ежовских органов государственной безопасности и приписали «вербовку» Яна Яновича. 29 марта Буберга вынудили дать признательные показания. Он заявил: «Для шпионской работы в пользу Латвии я был завербован в 1934 г. агентом латвийских разведывательных органов, активным участником латышской к[онтр] р[еволюционной] фашистской организации Берзиным Яном Антоновичем…»{2198}. Целью своей националистическая организация, в которой якобы состоял Буберг, ставила-де оказание «практической помощи фашистским государствам в начале войны с Советским Союзом»{2199}. Во главе организации будто бы стоял «политический центр» из Яна Эрнестовича Рудзутака, Роберта Петровича Эйдемана и Вильгельма Георгиевича Кнорина (всех троих расстреляли еще в тридцать седьмом), а «практическое руководство» осуществляли Карл Христианович Данишевский, Фриц Иванович Берновский, Мартин Янович Лацис, Ян Давыдович Ленцман, Ян Антонович Берзин и Гаральд Иванович Крумин-Пилад (к тому времени все они были арестованы). Здесь важно подчеркнуть, что среди указанных лиц немало крупных советских военно-политических и чекистских деятелей эпохи Гражданской войны.

Никакой фашистской контрреволюционной латышской организации, конечно, не было в помине, однако весьма вероятно, что Буберг не целиком выдумал то, что он показал 29 марта 1938 г.: «С Берзиным я знаком с 1933 г. по совместной работе в Центрархиве СССР. В тот период я пережил большие сомнения в правильности политики партии и советской власти (в 1933 г. проводилась чистка ВКП(б), и сомневаться в ее правильности имели основания многие думающие люди. – С.В.). [… ] Первое время Берзин указывал мне, что нам, латышам, необходима самостоятельность, что благодаря неправильной политике руководства партии и советской власти латыши, которым фактически принадлежит завоевание советской власти, в данное время унижены и урезаны во всех правах, которые им должны принадлежать (курсив наш. – С.В.)»{2200}. Мы выделили тот фрагмент показаний Яна Яновича, который все же мог возникнуть не на пустом месте. Латыши, отчасти на штыках которых большевистский режим смог удержаться в годы Гражданской войны, действительно имели многочисленные поводы для недовольства. Началось всё с категорического неприятия победителями (и прежде всего пролетариатом как номинальной социальной базой советской власти) «нэпо», как именовал в своих документах новую экономическую политику В. И. Ленин. В то время у многих, и частности у латышей, возникал вопрос: «А за что, собственно, мы проливали нашу кровь?» Землячество у латышей действительно было. Не исключено, что Буберг с Берзиным, вместе воевавшие в течение нескольких лет, действительно вели достаточно откровенные разговоры, которые рассматривались тогдашним Уголовным кодексом как «контрреволюционная агитация».

Так или иначе, Буберг показал, что по заданиям Берзина он якобы «…проводил вербовочную работу новых участников в нашу к[онтр] р[еволюционную] организацию»{2201}, однако чекисты инкриминировали ему не это. Ян Янович «признался», что Берзин сориентировал его на «сбор секретных сведений и передачу их»{2202} латвийской разведке «через атташе латвийского посольства Лей»{2203}. Буберг показал, что он осуществлял «эту шпионскую работу»{2204}. Собственно, шпионаж ему и инкриминировали. Разобраться в том, что все признания Яна Яновича – самооговор, помогла тем, кто впоследствии готовил реабилитацию его и других репрессированных по делу о латышской контрреволюционной организации (а по хрущевской «Оттепели» изучением архивно-следственных дел занимались весь 1956 год), чекистская дотошность. В ответ на заданный Бубергу уточняющий вопрос «Какая конкретно шпионская деятельность проведена Вами по Центрархиву?»{2205} Ян Янович ответил, что «…были похищены из Центрального архива СССР (чекисты, диктуя Бубергу текст его «признания», даже не разобрались, какой, собственно, архив Ян Янович возглавлял: Центральный архив СССР – современный ГА РФ, и его Буберг не возглавлял, из последующего совершенно очевидно, что речь могла идти только о современном РГВА. – С.В.) следующие документы.

1. Личная записка Фрунзе, адресованная Ленину, в которой описывалось состояние Южного фронта, в этой же записке описывалась положительная роль в деле организации боевых операций, которую сыграл Сталин (очевидно, еще на Юго-Западном фронте, когда он героически брал Львов, поскольку ко времени прибытия Михаила Васильевича на Южный фронт, штаб которого унаследовал часть штаба Юго-Западного фронта, Сталина с Егоровым там уже не было. – С.В.), с приложением оперативного плана действий против частей Врангеля (оставим в покое содержательную часть за неимением оной и отметим большую «оперативную ценность» якобы добытого Бубергом документа для латвийской разведки. – С.В.).

2. Из документов штаба Западного фронта была похищена записка Тухачевского, в которой он оправдывался против выдвинутых ему обвинений в связи с провалом операций (никакого оправдания от Михаила Николаевича никто не требовал, Сталин настаивал на расследовании причин провала летней кампании РККА в Польше 1920 г., прекрасно зная, что виноват был настоявший в большевистском ЦК на наступлении Ленин, однако вождь мировой революции предпочел на Сентябрьской 1920 г. конференции РКП(б) заявить, что ошибку совершил Центральный комитет, и свернуть все дебаты. – С.В.). Наряду с этим были подобраны и изъяты компрометирующие Тухачевского документы о связях его с анархистами, или группой левых эсеров (нет, был, конечно, Черепанов, который вначале был левым эсером, а потом вместе с анархистами участвовал в теракте против московского партактива, однако даже в подобных связях Михаила Николаевича не обвиняют самые твердые в своих убеждениях современные сталинисты. – С.В.).

3. Изъяты и уничтожены документы, характеризующие предательскую роль Троцкого и его противодействия в деле развития операций на Западном фронте, что мешало развитию успеха Южной группе войск. Харатеристика предательских действий Троцкого была ярко отражена в специальной записке Сталина и Фрунзе, поданной по прямому проводу в ЦК РКП(б) и Совнарком (судя по тому, что Михаил Васильевич тут упомянут всуе, мы можем предположить, что и всё остальное также соответствует действительности).

4. Из дел Реввоенсовета 10-й армии и Царицынской группы был похищен доклад Сталина о положении на Царицынском фронте, адресованный в ЦК и Совнарком Ленину. В этом докладе изложены были мероприятия, которые проводились Сталиным вразрез указаниям Троцкого (подобные «уникальные» документы и сейчас находятся на хранении в РГАСПИ и РГВА, их активное введение в научный оборот началось еще при Сталине, их никто не крал. – С.В.).

5. Кроме того по заданию [Михаила Крамевича] Штрауса (арестован в 1937 г. – С.В.) Берзину я передал все материалы относительно предательской роли как самого Берзина, а также Данишевского и Вацетиса в сдаче ими Советской Латвии немцам (Данишевский и Вацетис терпеть не могли друг друга, они по определению не могли бы состоять в одной нелегальной организации. – С.В.)»{2206}.

На наш взгляд, продолжать цитирование признательных «показаний» Буберга не имеет смысла. Он, в частности, «признался» в передаче Латвии ряда документов о советской военной промышленности{2207}. Провести «внутреннюю критику источника» в данном случае возможным не представляется, однако вышеизложенное наводит на стойкую мысль о том, что и последующие обвинения так же соответствуют «действительности», как и предыдущие.

Впрочем, это ясно априори. Арестованный после ликвидации «ежовщины» чекист А. П. Радзивиловский показал 16 апреля 1939 г.: «…я спросил Ежова, как практически реализовать его директиву о раскрытии а[нти] с[оветского] подполья среди латышей. Он ответил, что стесняться отсутствием конкретных материалов нечего, следует наметить несколько латышей из членов ВКП(б) и выбить из них необходимые показания. [Николай Иванович пояснил:]

– С этой публикой не церемоньтесь, их дела будут рассматриваться альбомным порядком. Надо доказать, что латыши, поляки и др., состоящие в ВКП(б), шпионы и диверсанты.

Выполняя это указание Ежова, я и все другие начальники УНКВД, сделали одно из [своих] самых черных дел, огульно [обвиняя и] уничтожая каждого из числа латышей, поляков и др. национальностей, входящих в ВКП(б). Все показания о[б] их якобы антисоветской деятельности получались как правило в результате истязаний арестованных, широко применявшихся как в центральном, так и в периферийных органах НКВД»{2208}.

Показательно, что в деле Буберга (на всякий случай оговоримся, что в нем закартонировано всего несколько листов) нет ни одного протокола очной ставки, что весьма характерно.

Ян Янович был осужден 2 августа «постановлением тройки НКВД»{2209} к высшей мере наказания и расстрелян 10 августа на Бутовском полигоне.

После начала так называемой «Апелляционной кампании» вдова Буберга имела смелость подать жалобу с просьбой о пересмотре дела Яна Яновича, как указал в своем отрициальном заключении от 15 января 1940 г. помощник военного прокурора МВО, «по мотивам его невиновности»{2210}. Военный трибунал МВО, принявший 18 ноября 1957 г. решение о реабилитации Буберга, констатировал, направляя дело по обвинению Буберга начальнику Учетно-архивного отдела Управления КГБ по Московской области: «Принятыми мерами розыска родственники Буберга Я. Я. не установлены»{2211}. Из этого следует, что Елена Юрьевна скончалась либо в годы Великой Отечественной, либо позднее – но в любом случае не дождавшись восстановления доброго имени Яна Яновича.

В Определении № 4—3829/Д говорилось, что Воентриб МВО в составе председательствующего генерал-майора юстиции Харчева и членов – полковника юстиции [Довыльцова] и полковника юстиции Абрамского{2212} был рассмотрен протест Главного военного прокурора на постановление НКВД и Прокурора СССР, в соответствии с которым арестованный пенсионер Я. Я. Буберг был «подвергнут расстрелу»{2213}:

«Заслушав доклад полковника юстиции Абрамского и протест пом[ощника] Главного военного прокурора подполковника юстиции [Ворончихина], поддержавшего протест, военный трибунал установил:

Буберг обвинялся в шпионаже и в принадлежности к латышской фашистской организации.

В протесте предлагается прекратить дело по п. 5 ст. 4 УПК РСФСР.

Прокурор указывает, что показания Буберга, а также приложенные к его делу копии показаний Ж…, В… и Г…{2214} о якобы совместной с Бубергом преступной деятельности, опровергнуты материалами проверки.

Ж…, В… и Г…, а равно Штраус, Апин, Рудзутак, Кнорин и Эйдеман, на совместную преступную деятельность с которыми ссылался Буберг, в настоящее время реабилитированы.

Подозрения о принадлежности Буберга к агентам буржуазной Латвии не подтвердились при проверке.

Проверив материалы дела и соглашаясь с изложенным, военный трибунал определил:

Постановление НКВД и Прокурора СССР от 2 августа 1938 г. в отношении Буберга Яна Яновича отменить и дело о нем прекратить за отсутствием состава преступления…»{2215}.

Судьба Яна Яновича Буберга по-своему уникальна. От арестанта 1912 г. к лейб-гвардии преображенцу. От артиллериста, разнесшего левоэсеровский штаб, – к видному деятелю военных архивов. Его отличали высокий культурный уровень, артиллерийская точность и личная скромность. Когда бы не объективность Иоакима Иоакимовича Вацетиса, Буберг, весьма вероятно, был бы окончательно и совершенно незаслуженно забыт. Как и тысячи латышей, сражавшиеся на полях Первой мировой, перенесшие все тяготы Гражданской и мирно трудившиеся или в Стране Советов, или у себя в Родине в позднейший период.