По язвительной иронии Я. В. Леонтьева, «…очевидная параллель напрашивается между мятежными подполковником Муравьевым-Апостолом в 1826 г. и [под] полковником Муравьевым в 1918 г. Как говорится, “бывают разные сближенья”, но не до такой же степени!»{2001}

Вечером 11 июля 1918 г. знамя мятежа против советской власти поднял подполковник старой армии, «совершенно фальшивый»{2002}, по признанию Михаила Николаевича Тухачевского, «левый эсер» Михаил Артемьевич Муравьев. Для полноты картины уделим внимание этому – весьма типичному для революционного времени – персонажу и его авантюрной попытке свергнуть большевистский режим и объявить войну Германии.

М. А. Муравьев родился в 1880 г. в крестьянской семье Костромской губернии{2003} (по другим данным – в селе Бурдуково Нижегородской губернии{2004}). В 11 лет, он, как установил Генрих Зиновьевич Иоффе, вследствие эпидемии холеры остался круглым сиротой. Покровительством местной помещицы окончил учительскую семинарию, затем – Казанское пехотное училище. Уже тогда Муравьев проявил повышенную нервозность, моральную неуравновешенность и карьеризм. Муравьев был до крайности независим, чтобы не сказать – дерзок, необычайно храбр и болезненно самолюбив. Прошел всю Русско-японскую войну, был ранен, считал себя обделенным наградами.

К Первой мировой войне Муравьев дослужился до капитанского чина (соответствует современному майору). Первая мировая способствовала карьерному взлету самолюбивого Муравьева: проявив личную храбрость, он заслужил георгиевское оружие и получил чин подполковника. В 1916 г. Муравьев был тяжело ранен и направлен (с его согласия) на преподавание в 3-ю Одесскую школу прапорщиков, а затем в одну из автоброневых школ Петрограда{2005}.

Генерал старой армии М. Д. Бонч-Бруевич, убежденный монархист, утвердждал в своих воспоминаниях, что «бледный, с неестественно горящими глазами на искасканном, но все еще красивом лице, Муравьев был известен в дореволюционной офицерской среде как заведомый монархист и “шкура”. Этим нелестным прозвищем солдаты наделяли наиболее нелюбимых ими офицеров и фельдфебелей, прославившихся своими издевательствами над многотерпеливыми “нижними чинами”»{2006}. Насколько здесь объективен Михаил Дмитриевич, сказать сложно, поскольку нет решительно никаких оснований для того, чтобы заподозрить генерала в большой любви к разговорам с «нижними чинами». Конечно, будучи одним из деятелей военных разведки и контрразведки, Бонч-Бруевич так или иначе должен был иметь агентуру и среди солдат, однако маловероятно, что Михаил Артемьевич попал тогда в разработку. У генерала-разведчика были до отречения императора дела поважнее.

По данным В. А. Антонова-Овсеенко, во время Февральской революции Муравьев явился «в Петроград с различными предложениями фантастического свойства к Керенскому», а в первых числах марта 1917 г. Михаил Артемьевич уже арестовывал командующего Одесским военным округом генерала М. И. Эбелова в качестве командира революционного отряда{2007}. В мае 1917 г. М. А. Муравьев выдвинул идею ударных батальонов, провел ее на съезде Юго-Западного фронта, сблизился с черноморской делегацией (матросом Ф. Баткиным{2008}) и в качестве представителя Всероссийского добровольческого комитета по организации ударных батальонов развил «…лихорадочную работу по созданию ударных батальонов»{2009}.

13 июля 1917 г. Верховный главнокомандующий А. А. Брусилов{2010} отдал приказ о формировании добровольческих частей. При Ставке учреждался Центральный исполнительный комитет по формированию «ударных революционных батальонов» из волонтеров тыла (председателем стал подполковник Генштаба В. К. Манакин, его заместителем – эсер, капитан М. А. Муравьев), при штабах фронтов и армий – соответствующие комитеты, в столице – Организационное бюро для вербовки волонтеров, в состав которого вошли представители черноморской делегации и отдельных офицерских организаций. Части «ударников» укомплектовывались добровольцами с кораблей Черноморского флота и побережья, остатков расформированной черноморской десантной дивизии, учащейся молодежи, юнкеров, офицеров запасных полков{2011}. Ненавидевший М. А. Муравьева М. Д. Бонч-Бруевич не пожалел в своих воспоминаниях красок, чтобы обрисовать скорость, с какой этот «заведомый монархист» после падения самодержавия «перекрасился», и «почему-то решив, что “трудовик” Керенский состоит в Партии социалистов-революционеров, объявил себя эсером и занялся формированием ударных батальонов смерти»{2012}. По свидетельству Б. А. Энгельгардта, М. А. Муравьев утверждал тогда, что ударные («его») части формировались прежде всего для «расправы» с большевиками{2013}. Правда, в воспоминаниях А. С. Лукомского, категорически настроенного в 1917 г. против создания «какой-то самостоятельной организации»{2014} в армии помимо начальников, об этом нет ни единого слова: в них сказано лишь о формировании особых ударных частей, призванных «своим примером увлечь других» и сыграть «крупную роль» в наступлении{2015}.

Затем, как указал В. А. Антонов-Овсеенко, М. А. Муравьев разочаровался «в керенщине», во времена Корниловского мятежа был связан с левыми эсерами и искал «…сношения с нами, с большевиками»{2016}. Впрочем, попытки Михаила Артемьевича сделать новую ставку в политической игре не помешали его производству 19 сентября 1917 г. приказом по армии и флоту в подполковники{2017}.

В. А. Антонов-Овсеенко, который познакомился с М. А. Муравьевым в последние дни Временного правительства, оставил в своих «Записках о Гражданской войне» (1924) следующие биографические зарисовки новоиспеченного подполковника и «левого эсера»: «Михаил Артемьевич Муравьев – одна из самых памятных для меня фигур, встреченных в революции. Его сухая фигура, с коротко остриженными седеющими волосами, с быстрым взглядом, мне вспоминается всегда в движении, сопровождаемом звяканием шпор. Его горячий, взволнованный голос звучал приподнятыми верхними тонами. Выражается высоким штилем, и это не было в нем напускным. Муравьев жил всегда в чаду и действовал всегда самозабвенно. В этой его горячности была главная притягательная сила, а сила притяжения к нему со стороны солдатской массы, несомненно, была. Своим пафосом он напоминал Дон Кихота и того же Рыцаря печального образа он напоминал своей политической беспомощностью и своим самопреклонением (сравнения с известным героем Сервантеса были весьма распространены в годы Гражданской войны, достаточно указать еще одного деятеля, прозванного «Дон Кихотом» революции, – Анатолия Васильевича Луначарского, не походившего на Михаила Артемьевича ни по внешности, ни по характеру. – С.В.). Честолюбие было его подлинной натурой. Он искренне верил в свою провиденциальность, нимало не сомневался в своем влиянии на окружающих, и в этом отсутствии сомнения в себе была его вторая сила»{2018}.

В. А. Антонов-Овсеенко вспоминал впоследствии: «Я увидел его (Муравьева. – С.В.) впервые в приемной ЦК нашей партии в предоктябрьские дни. Он проходил своей энергичной походкой в кабинет, и т. Свердлов шепнул мне немного сконфуженно:

– Вот эсер, офицер, предлагает свои услуги. Не знаю, что с ним делать, можно ли доверить [ему такое дело]?

Другой раз Свердлов говорил мне:

– Муравьев догадывается о наших приготовлениях (быть того не может! – С.В.) и не верит в успех. По его мнению, войска Временного правительства малочисленны, но гораздо боеспособнее наших и гораздо более стойки.

Уже в этом замечании скрывалась ограниченность Муравьева: его специфическая военщина заставила его недооценивать факт величайшего морального значения – отсутствие жизненной почвы под керенщиной, делавшее небоеспособными самые боевые войска.

Вообще этот смелый авантюрист был крайне слабым политиком. Избыток военщины мешал ему быть таковым, а плохой политик мешал ему быть хорошим военным. Муравьев несомненно сыграл бы крупную роль в нашей революции, если бы он был более уравновешенным и более политически обработан.

Октябрьские события развернулись без участия Муравьева»{2019}.

Однако уже 27 октября Петроградский военно-революционный комитет получил сведения о том, что «…Керенский, во главе казачьих отрядов [Краснова] вошел в Гатчину и оттуда организует наступление. Генерала Краснова он назначил командующим войсками. О Краснове известно, что это боевой кавалерийский генерал с Северо-Западного фронта…»{2020}.

28 октября, ранее 6 часов утра, в условиях продвижения казаков генерала Краснова к столице В. И. Ленин назначил бывшего подполковника М. А. Муравьева начальником обороны Петрограда и Петроградского района{2021}. Об обстоятельствах данного назначения рассказал в своих воспоминаниях К. С. Еремеев: на совещании в штабе Петроградского военного округа, на которое приезжал В. И. Ленин, «положение было признано хотя и серьезным, но не весьма грозным»{2022}. Собравшиеся постановили «…усилить немедленно наш правый фланг у Красного Села, подвести к берегу некоторые военные корабли для поддержки береговых сил судовой артиллерией, выдвинуть отряды Красной гвардии на вторую линию защиты, где приготовить заграждения и окопы. Левый фланг по направлению к Пулкову обеспечить отрядом красногвардейцев, которому также принять меры для ограждения против возможного наступления или диверсии конницы с той стороны. Было намечено сразу же по накоплении наших сил дать бой противнику, нанеся ему решительный удар с обхватом правого фланга. Для общего руководства наступления был назначен т. Лашевич, я был назначен на левый фланг с отрядом Красной гвардии, В. И. Зоф был назначен руководителем снабжения нашего фронта и должен был, войдя в сношение с районными советами, фабрично-заводскими комитетами и др. организациями, обеспечить линии Красной гвардии как продовольствием, так и колючей проволокой, необходимым шанцевым инструментом и боеприпасами, когда понадобится пополнить. Начальником обороны был назначен подполковник Муравьев, заявивший себя левым эсером»{2023}.

По в кои-то веки справедливому замечанию М. Д. Бонч-Бруевича, направив М. А. Муравьева «под Царское село»{2024}, В. И. Ленин, «…однако, тут же назначил к нему комиссаром старого большевика, профессионального революционера-подпольщика и правдиста Константина Степановича Еремеева. Недоверие к Муравьеву было настолько сильным, что в первоначальном выданном Еремееву мандате была сделана специальная оговорка: “Мне было предложено отправиться в штаб Муравьева комиссаром при нем, – рассказывает он в своих воспоминаниях, – и был дан соответствующий мандат, в который было вписано и полномочие, в случае измены или каких-либо вредных действий, отстранить Муравьева. Я попросил переписать мандат, т. к. возможно, что он захочет его прочесть, и выйдет неудобно – можно обидеть человека авансом. Пусть это полномочие подразумевается”»{2025}.

В. А. Антонов-Овсеенко рассказал в своей книге о 1917 г. о том, как он после назначения Михаила Артемьевича предложил ему свои услуги для защиты от военной контрреволюции: «Муравьев как будто немного замялся, хотя и был польщен, когда я предложил ему тотчас же использовать меня для организации борьбы с казаками генерала Краснова.

– Вы будете помогать мне по политической части, – придумал он»{2026}.

По мемуарному свидетельству Н. И. Муралова (1924), Михаил Артемьевич «…обладал изумительной храбростью, организаторскими способностями и знал хорошо военное дело. Характера [был] воинственного, тщеславного. С противниками не церемонился и проявлял величайшую жестокость. Его демократическое происхождение (он происходил из деревенских сирот – пастушков), его знание солдатского быта и умение обращаться с подчиненными создало ему в подведомственных частях громадный авторитет. А авантюристические наклонности его характера постоянно толкали на какие-либо сногсшибательные мероприятия. Муравьев выплыл из Гатчины, во время наступления Керенского на Петроград. Своими толковыми распоряжениями, находчивостью и храбростью он много способствовал успеху красных войск, чем и обратил на себя внимание Л. Д. Троцкого, Я. М. Свердлова, а затем и Ильича»{2027}.

О том же написал впоследствии и старый большевик С. И. Петриковский (Петренко) – «комиссар при царскосельской группе войск, наступавших на Гатчину»{2028}. «Общее командование»{2029} отрядами, действовавшими против «казаков Краснова – Керенского»{2030}, осуществлял «бывший подполковник Муравьев», который «в те дни считался левым эсером и сторонником советской власти и, надо сказать, помог нам в эти трудные дни октябрьских боев»{2031}.

В начале ноября 1917 г., когда мятеж Керенского – Краснова был подавлен, член Комитета по делам военным и морским Республики Российской В. А. Антонов-Овсеенко счел, что настало время для «перестройки военного аппарата, и вот тут-то отчетливо», по его мемуарному признанию (1924), «…сказались отрицательные стороны Муравьева»: «Он сделал многое для организации оборонительных сил, но он сделал это при помощи весьма рискованных средств – восстановления (в известной мере) власти старого офицерства, возрождения бурбонства и проч. Меры свои он предпринимал с полным отсутствием политического такта»{2032}. 1 ноября М. А. Муравьев отдал приказ командующего войсками по обороне Петрограда № 1 с призывом к беспощадной, немедленной расправе с преступными элементами и офицерами. Данный приказ попал под огонь левоэсеровской критики Муравьева, которые, кстати сказать, даже не попытались надавить на Михаила Артемьевича по партийной линии (это к вопросу о том, что уже тогда левые эсеры не считали Муравьева своим товарищем). Вместо этого фракция ПЛСР во ВЦИК нажаловались 2 ноября на Муравьева в советский квазипарламент, после чего ВЦИК предложил Наркомату по внутренним делам РСФСР отменить приказ Михаила Артемьевича как поощрявший самосуды{2033}. А особое возмущение В. А. Антонова-Овсеенко вызвал приказ № 2, в котором М. А. Муравьев, по выражению Владимира Александровича, закреплял «роль домовой охраны» и позволял себе отдавать «распоряжения, совершенно не согласованные с [Петроградским] военно-революционным комитетом»{2034}. Антонов-Овсеенко констатировал, что эти «и целый ряд» подобных «выступлений» Муравьева «заставили Совнарком его отстранить. [… ] Муравьев сошел со сцены. Но я вспомнил о нем, когда решал вопрос о начальнике штаба “против Каледина и его пособников”»{2035}. Дело было 8 декабря 1917 г. В. И. Ленин принял В. А. Антонова-Овсеенко, только что вернувшегося из Ставки. Антонов-Овсеенко дал прочесть Ленину свои записи о приготовлениях к военным действиям, и председатель Совнаркома соизволил оставить на них пометы. Владимир Александрович заявил Владимиру Ильичу, что он возьмет с собой в качестве начальника штаба бывшего начальника обороны Петрограда и Петроградского района{2036}. Сам Антонов-Овсеенко вспоминал впоследствии: «Я выбрал Муравьева, несмотря на предупреждение Ленина: “Смотрите! На Вашу ответственность!” Я этой ответственности не опасался, ибо был уверен, что сумею удержать Муравьева в надлежащих границах, и я никогда не раскаивался в том, что взял его с собой»{2037}. В. И. Ленин написал текст удостоверения В. А. Антонову-Овсеенко в том, что он уполномочивался «для общего руководства операциями против калединских войск и их пособников», и подписал текст удостоверения и распоряжения Владимиру Александровичу «ежедневно по прямому проводу (лично или через адъютанта) извещать Совет Народных Комиссаров о том, кого именно назначает он или другие военные власти ответственными лицами по распоряжению отдельными операциями»{2038}.

С 26 декабря 1917 г. по 5 января 1918 г. М. А. Муравьев развил бурную военно-организаторскую деятельность в Московском военном округе, который развернул масштабную работу по формированию красногвардейских частей и отправке 39-й дивизии старой армии в Ставрополь «для перерыва связи Дона с Сев[ерным] Кавказом»{2039}.

В начале января 1918 г. В. А. Антонов-Овсеенко направил М. А. Муравьева на Украину, назначив его главнокомандующим всеми войсками, действующими против Центральной Рады, и предупредив председателя Всеукраинского ЦИК Н. А. Скрыпника о необходимости установления большевистского контроля над главкомом{2040}. Н. А. Скрыпник не смог выполнить «наказ» В. А. Антонова-Овсеенко, и уже в Полтаве М. А. Муравьев, по воспоминаниям Владимира Александровича, «взял резкий тон, тон оккупанта, вошел в резкий конфликт с местным советом и возбудил против себя всех украинцев. Еще хуже было дело под Киевом и в самом Киеве, где он был подзадорен тем, что его лавры начал пожинать вовсе не сеявший их [Ю.М.] Коцюбинский, сделанный формально вождем украинских войск»{2041}.

Н. И. Муралов впоследствии вспоминал, как «во время своего командования на Украине против немцев и Петлюры» М. А. Муравьев приехал «…с докладом в Москву. Доклад он делал лично В[ладимиру] И[льичу] в моем присутствии. После изложения сущности дела и общеполитической и военной обстановки (на карте – В[ладимир] И[льич] любил точность) Муравьев начал рассказ об украинской обстановке, чем привел В[ладимира] И[льича] в веселое настроение. Особенно долго, заразительно (с закатом [глаз]) хохотал В[ладимир] И[льич]) по поводу рассказа Муравьева о том, как тов. N подписала один оперативный приказ с титулом “Главнокомандующая такая-то”… В перерывах припадка хохота Ильич всё спрашивал: “Так и подписала – “главнокомандующая”?”… И – новый взрыв хохота»{2042}.

14 февраля М. А. Муравьев был назначен командующим фронтом, действовавшим против наступавших румынских войск в Бессарабии и Приднестровье{2043}. В. И. Ленин написал текст телеграммы в Киев М. А. Муравьеву с директивой действовать как можно энергичнее на Румынском фронте по соглашению с Верховной коллегией по русско-румынским делам, если он не получит иных приказов от В. А. Антонова-Овсеенко{2044}. Надо признать, что Муравьев одерживал на Румынском фронте победы. Это примиряло большевистское руководство Советской России с тем фактом, что и на румынском направлении Михаил Артемьевич действовал в том же духе, что и раньше. «Столь же политически бестактным он (Муравьев. – С.В.) оставался и в Одессе, будучи, – констатировал Антонов-Овсеенко в своих воспоминаниях, – по [его] рекомендации назначен главнокомандующим войсками против румынской олигархии»{2045}.

Между 16 февраля и 3 марта В. И. Ленин беседовал с делегатами армейского комитета 1-й Революционной армии, обратившимися в Совнарком с просьбой о назначении комиссии по расследованию действий командующего южными армиями М. А. Муравьева{2046}. На этот раз, по признанию В. А. Антонова-Овсеенко, «бестактность» Михаила Артемьевича имела серьезные политические последствия, поскольку отчасти способствовала сдаче 11–12 марта 1918 г. австро-немецким войскам Одессы «самым подлым образом»{2047}.

Отчасти оправдывало М. А. Муравьева то обстоятельство, что он был вынужден использовать морально разложившиеся части старой армии. Об этом сам Михаил Артемьевич докладывал в Москву: «Я неоднократно просил Петроград и Москву прислать мне отряды Красно[й] гвардии, я не могу больше выносить разнузданности регулярных войск, называющих себя большевиками. Они позорят и [дискредитируют] советскую власть вместе со своими начальниками. И если мне пришлёте 2–3 тысячи красногвардейцев взамен регулярников, то я могу быть спокойным за порядок не только в Киеве, но и на Украине. [… ] Присылаемые войска, как лучшие, оказывались чуть [ли] не изменниками революции, бросали позиции и занимались грабежами. Одно спасение – рабочая армия»{2048}.

В литературе признаются победы Муравьева, которые Михаил Артемьевич сумел одержать за короткий период с января по март 1918 г. – в сложной военно-политической ситуации. Муравьев нанес военное поражение Центральной Раде, захватил Киев, принудил к миру Румынию, пытавшуюся отделить Бессарабию. Помимо этого Михаил Артемьевич относительно успешно сдерживал наступление германской и австро-венгерской армий{2049}.

Кроме бесспорных военно-политических достижений М. А. Муравьева отчасти спасал тот факт, что В. А. Антонов-Овсеенко, не прибегая к террору, сам действовал без оглядки на Москву. Положение изменилось после важных политических и военных событий 18–19 марта 1918 г.

Как мы помним, 18 марта на заседании ЦК РКП(б) было принято решение воспользоваться демонстративным выходом левых эсеров из Совнаркома и вывести заодно члена ЦК ПЛСР П. П. Прошьяна из состава Высшего военного совета {2050}. На следующий день Высший военный совет принял несколько своих последних решений в старом составе. В том числе и об организации военного управления на Украине. В 12 час. 50 мин. литерой «А» была отправлена срочная телеграмма № 202: «0. Москва, Начвосоверх (начальнику военных сообщений Высшего военного совета. – С.В.); 1. Харьков, Главнокомандующему войсками на Украине товарищу Антонову; 2. Харьков или вслед по направлению, начальнику Штаба войск на Украине товарищу Муравьеву; 3. Орел, начальнику военных сообщений; 4. Орел, Санитверх; 5. Орел, УПС

Должности Главковерха (Верховного главнокомандующего. – С.В.) и Наштаверха (начальника штаба Верховного главнокомандующего. – С.В.) декретом Правительства уничтожены (решение было принято 4 марта. – С.В.). Высшее командование к северу от границы Украины принадлежит Высшему военному совету, которому подчиняются все лица и учреждения военного ведомства, находящиеся [в] пределах Российской Республики.

Таким образом, ни Главковерху Украинских войск, ни его начальнику Штаба не подчинена ни одна часть, управление или заведение, находящиеся к Северу от границы Украины.

Члены Высшего военного совета [К.И.] Шутко, [М.Д.] Бонч-Бруевич, П. Прошьян»{2051}.

В тот же день, 19 марта, председателем Высшего военного совета и по совместительству – наркомом по военным делам – стал Л. Д. Троцкий{2052}, который начал железной рукой наводить порядок в нарождавшейся Красной армии.

23 марта 1918 г. ВЧК первым же пунктом рассмотрела вопрос «О [М.А.] Муравьеве, находящемся по слухам в Москве»{2053}, и постановила войти в Совнарком «…с представлением об его аресте»{2054}. Примечательно, что председательствовал на заседании ВЧК В. А. Александрович: идейным левым эсерам такие «члены партии», как М. А. Муравьев, были не нужны.

25 марта, буквально через день после принятия Всероссийской ЧК постановления о необходимости обратиться в Совнарком за санкцией на арест М. А. Муравьева, В. И. Ленин получил сообщение председателя армейского комитета 1-й Революционной армии Южно-русского фронта С. И. Моисеева (Зефирова) о неправильных действиях Муравьева и принял в Кремле самого Михаила Артемьевича. Расспросил о политической и военной обстановке на Украине и о конфликте Муравьева с армейским комитетом 1-й Революционной армии. Вместо того чтобы отправить Муравьева под арест, Ленин решил ликвидировать конфликт, причем, надо признать, весьма оригинальным способом. Председатель Совнаркома отправил не кого-нибудь, а самого Михаила Артемьевича (!) к Моисееву с запиской: «Тов. Зефиров! Будьте добры позвонить мне, как только получите эту записку (3.61.50 или 3.61.82), я бы хотел поговорить с Вами о деле подателя настоящей записки. Ленин»{2055}. Однако гениальный тактический ход Ильича не помог, и в скором времени Ленин был вынужден отдать распоряжение устроить очную ставку бывшему командующему южными армиями Муравьеву и Моисееву в связи с конфликтом Муравьева с армейским комитетом 1-й Революционной армии. Председатель Совнаркома лично присутствовал на очной ставке{2056}. (Не зря впоследствии Сталин называл себя «учеником» Ленина.)

16 апреля М. А. Муравьев получил мандат о назначении военным руководителем в состав Закавказского военного совета в Баку. Советской власти Закавказья и чрезвычайному комиссару Степану Георгиевичу Шаумяну предлагалось «назначить в состав Военного совета двух комиссаров по военным делам»{2057}, т. е. двух политических надзирателей за Михаилом Артемьевичем. Мандат был подписан наркомом по военным делам РСФСР Л. Д. Троцким и членом коллегии Наркомвоена К. А. Мехоношиным.

Однако неожиданно, с некоторым опозданием, М. А. Муравьеву припомнили его киевские бесчинства. Михаила Артемьевича сняли с поста, отобрали у него мандат о назначении военным руководителем Закавказского военного совета, арестовали и посадили в Таганскую тюрьму. Н. И. Муралов впоследствии вспоминал о том, что М. А. Муравьев «…обвинялся в том, что при взятии Киева допустил множество бесцельных жестокостей, злоупотребил своею властью, т. к. перед взятием Киева обещал красным войскам по взятии последнего предоставить его на три дня в их распоряжение и допустил мародерство, расстрелы невиновных (как его подчиненными, так и собственноручные) и т. п.»{2058}.

Ответственность за арест М. А. Муравьева, будучи руководителем советского карательно-репрессивного ведомства, взял на себя Ф. Э. Дзержинский. 5 мая председатель ВЧК дал показания следственному отделу Комиссариата публичных обвинений Наркомата юстиции РСФСР по делу М. А. Муравьева. В документе прямо сказано: «О Муравьеве комиссия наша неоднократно получала сведения как о вредном советской власти командующем. Обвинения сводились к тому, что худший враг наш не мог бы нам столько вреда принести, сколько он принес своими кошмарными расправами, расстрелами, самодурством, предоставлением солдатам права грабежа городов и сел. Всё это он проделывал от имени нашей советской власти, восстанавливая против нас всё население. Грабежи и насилие – это была его сознательная военная тактика, которая, давая нам мимолетный успех, несла в результате поражения и позор. И я считал, что если советская власть не накажет его со всей революционной строгостью, то весь позор и вся ответственность за эту тактику падет на советскую власть. Арестовал я его после того, как получил сведения, что штаб его как главнокомандующего Кавказской нашей армией уехал уже в Царицын и что он сам уезжает туда же. Тов. Троцкий уведомил меня за несколько дней до этого, что Муравьев лишен своего мандата и что, следовательно, он является самозваным главнокомандующем. [… ] Александрович сообщил, что Муравьев левым эсерам рассказывал, будто, назначив его Кавказским главнокомандующим, большевики дали ему инструкцию ударить в тыл сражающимся с турками меньшевикам, но что он на такую подлость не пойдет»{2059}.

29 апреля начальник Боевого отряда при ВЧК Д. И. Попов (да, да, тот самый!) произвел обыск в вагонах «штаба военного руководителя Закавказья Муравьева»{2060}. В. А. Антонов-Овсеенко справедливо написал о М. А. Муравьеве: «Он никогда не был правоверным левым эсером; его неопределенное прошлое, его заигрывание с Керенским и др., его крайний авантюризм шокировали даже невзыскательных (так в воспоминаниях. – С.В.) эсеров»{2061}. Всё изъятое при обыске, в том числе железный ящик с деньгами, было отправлено в ВЧК{2062}.

Следственный отдел Комиссариата публичных обвинений Наркомата юстиции РСФСР, судя по всему, заинтересовал вопрос о происхождении изъятих при обыске средств. Он направил соответствующий запрос в Наркомат по военным делам РСФСР Л. Д. Троцкому. 20 мая Троцкий направил в ответ показания, с одной стороны, подтверждавшие всё, что утверждал в своих показаниях Ф. Э. Дзержинский, а с другой – не дававшие каких-либо объяснений о возможном происхождении чемодана с деньгами: «Муравьеву дан был мандат в качестве командующего в Закавказье, с тем что этот мандат вступает в силу лишь с момента назначения комиссара. Я считал, имея в виду особенный характер Муравьева, что в качестве комиссара нужно назначить человека большой энергии и весьма выдержанного. Такой комиссар не подыскивался. Тем временем Муравьев не только начал предпринимать ряд шагов в качестве главнокомандующего, но в самой грубой форме поставил мне ([получилось] нечто вроде письменного ультиматума) вопрос о своем назначении. Так как с этим совпали возражения некоторых товарищей, хотя никто не приводил никаких точных данных, порочащих его, но я счел более целесообраных аннулировать выданный ему условно (вообще-то безусловно. – С.В.) мандат. Никаких денежных сумм я Муравьеву не выдавал и, насколько знаю, никаких сумм через [Народный] комиссариат [по военным делам] он после своего условного назначения на Кавказ вообще не получал»{2063}. То обстоятельство, что необходимый, по убеждению Л. Д. Троцкого, М. А. Муравьеву «комиссар» (а вернее – два комиссара по военным делам) всё никак «не подыскивался», было недоработкой никак не военного руководителя Закавказского военного совета, а самого наркома по военным делам РСФСР и И. И. Юренева{2064}, «временное»{2065} назначение которого председателем Всероссийского бюро военных комиссаров было откровенной уступкой Троцкому его товарищей по большевистскому ЦК. В крайнем случае за неприставление к Михаилу Артемьевичу политических надзирателей несли ответственность старый большевик Степан Шаумян со товарищи, на которых Лев Давидович при формальной поддержке Константина Александровича попытался переложить ответственность за подбор Муравьеву «комиссаров по военным делам».

В. А. Антонов-Овсеенко утверждал в своих «Записках о Гражданской войне»: «Арестовали его (Муравьева. – С.В.), кажется, подозревая в сочувствии к анархистам, к которым он и на деле немного склонялся»{2066}. Добавим, что неидейные «анархисты», банды которых грабили мирное население, практически ничем не отличались от «липовых», по выражению М. Н. Тухачевского, «левых эсеров» вроде Михаила Артемьевича, которого недолго помнили на Украине только потому, что там сменилось несколько режимов и у местных жителей оказалось слишком много возможностей для сравнения.

17 мая Центральный комитет ПЛСР отказался от официальной защиты состоявшего в их партии М. А. Муравьева, признав «это дело не партийным», но все же и не запретив членам партии выступать в защиту Муравьева «в порядке частной инициативы»{2067}.

20/21 мая{2068} ЦК ПЛСР вновь рассмотрел на своем заседании вопрос о М. А. Муравьеве: «Заслушав заявление [оставлено место для фамилии автора или авторов заявления] о разрешении члену ЦК Штейнбергу выступить защитником Муравьева, Центральный комитет считает, что партия, как таковая, не будучи ни в коей мере связана с Муравьевым и не неся ответственности за его действия, не может, в лице своего руководящего органа, ставить вопрос о поручении кому-либо из ответственных работников выступления в деле Муравьева. Разрешение вопроса о принятии т. Штейнбергом или кем-либо из ответственных работников на себя защиту ЦК <всецело> предоставляет им <всецело> в порядке личной инициативы и учета всех обстоятельств дела»{2069}. Обратите внимание на вычеркнутое дважды из черновика слово «всецело».

24 мая левоэсеровский ЦК подтвердил свое решение о предоставлении отдельным членам партии права на защиту М. А. Муравьева в частном порядке{2070}. 9 июня Президиум ВЦИК, заслушав председателя Верховного Революционного трибунала при ВЦИК Н. В. Крыленко, выступившего с докладом следственной комиссии трибунала (комиссию возглавляла Елена Федоровна Розмирович) о делах, которые были направлены на рассмотрение трибунала, постановил дело М. А. Муравьева прекратить «за отсутствием состава преступления»{2071}, доведя об этом до сведения следственной комиссии. Неожиданный хеппи-энд скорее всего был связан с катастрофической нехваткой военных специалистов, готовых к сотрудничеству с большевиками, и готовностью 10 большевиков из руководства Московского окружного военного комиссариата взять Михаила Артемьевича на поруки{2072}. 9 июня ЦК счел неосновательными доводы о недопущении М. А. Муравьева к партийной работе{2073}, но уже 10 июня изменил свое решение{2074}.

14 июня председатель ВЦИК Я. М. Свердлов и секретарь ВЦИК В. А. Аванесов «срочно с курьером»{2075} уведомили председателя следственной комиссии Верховного трибунала при ВЦИК Е. Ф. Розмирович о постановлении Президиума ВЦИК прекратить следствие по делу М. А. Муравьева «за отсутствием состава преступления» и списать дело «в архив»{2076}.

В. А. Антонов-Овсеенко отметил, что М. А. Муравьева освободили «под поручительство 13 видных членов партии (что характерно, большевистской, а не левоэсеровской. – С.В.)», в том числе и его собственное, «и под личную расписку Муралова и еще кого-то»{2077}. Н. И. Муралов предупредил Л. Д. Троцкого о невозможности направить «сейчас Муравьева на фронт, предлагая дать ему передохнуть»{2078}, а точнее, надо полагать, обдумать, как именно следует действовать, чтобы не оказаться в тюрьме повторно. У Л. Д. Троцкого в то время было слишком мало военных специалистов, которые, с одной стороны, обладали бы серьезным командным опытом, а с другой – имели бы видных поручителей в РКП(б), председатель Высшего военного совета и нарком по военным и морским делам решил продолжить использование военного специалиста.

Пребывание М. А. Муравьева под судом не помешало В. И. Ленину для руководства всеми отрядами и операциями против спровоцированного Л. Д. Троцким мятежа Чехословацкого корпуса и связанных с ним «сил контрреволюции» назначить 11 июня Главнокомандующим войсками Восточного (единственного в Советской Республике!) фронта Муравьева, а комиссарами Генженцова и Арутюнова{2079}. Впрочем, уже через день, 13 июня, приказом Совнаркома за подписью В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого вместо Генженцова и Арутюнова к Муравьеву в высоком статусе членов революционного военного совета фронта были приставлены два других комиссара – старые большевики П. А. Кобозев и Г. И. Благонравов, обладавшие весом в РКП(б), а потому имевшие бóльшие шансы для «обуздания» (выражение И. В. Сталина) Михаила Артемьевича: «Для руководства всеми отрядами и операциями против Чехословацкого мятежа и опирающихся на него помещичьей и буржуазной контрреволюции, Совет Народных Комиссаров утверждает Революционный военный совет в составе народного комиссара Кобозева, главнокомандующего Муравьева и комиссара Благонравова. Все командующие отдельными частями фронта, равно как и начальники отдельных отрядов, полностью и безусловно подчиняются Революционному военному совету. Все оперативные приказания отдаются главнокомандующим Муравьевым и скрепляются одним из комиссаров. Все советские учреждения обязуются оказывать Революционному военному совету всемерное содействие во всех его действиях, направленных на подавление контрреволюционного мятежа. Неподчинение или противодействие будут рассматриваться как измена и караться по законам военного времени»{2080}. Таким образом, как заметил в аналогичном случае М. А. Молодцыгин, «треугольник перевернулся»: наверху Михаила Муравьева сменил Петр Кобозев, который до конца своих дней будет гордо называть себя «первым председателем Реввоенсовета». На следующий день, 14 июня, В. И. Ленин подписал мандаты Г. И. Благонравову, П. А. Кобозеву и М. А. Муравьеву о том, что они назначены членами Реввоенсовета Восточного фронта и, кроме того, Благонравов – политическим комиссаром, а Муравьев – главкомом всего фронта{2081}.

26 июня вождь принял решение о направлении к двум политическим комиссарам третьего – заместителя члена Высшего военного совета К. А. Мехоношина, получившего в этот день мандат за подписью председателя Совнаркома{2082}. Мехоношин успел накопить значительный военно-организационный опыт, будучи членом коллегии Наркомвоена, и к тому же обладал большим авторитетом среди военных партийцев, что наглядно иллюстрирует характеристика 1919 г., данная ему членом Революционного военного совета 11-й армии Ю. П. Бутягиным: «единственное авторитетное лицо для всех активных военных работников, сумевш[ее] в исключительно тяжелые дни кошмарной болезни 11-й армии, восстания белогвардейцев 10 марта и дальнейших сложных реорганизаций армии объединить, вдохновить на крайне самоотверженную работу все живое [в] нашей партии»{2083}.

Примечательно, что Н. И. Подвойский, инспектировавший в качестве руководителя Высшей военной инспекции красноармейские части в районе Уфы, телеграфировал 15 июня из собственного поезда в коллегию Наркомвоена РСФСР: «По слухам, Муравьев назначен Главкомом войск против чехослов[аков], если да, заявляю самый решительный протест против назначения Муравьева Главнокомандующим, ибо это назначение принесет непоправимый вред Советской Республике. Это назначение может сорганизовать отряды головорезов для башибузукской резни с чехословаками, но в то же время вызовет сильнейшее недовольство среди местного населения и даже советские организации потеряют всякое сочувствие к Советскому правительству. Особенно это назначение повредит планомерной работе по организации настоящей армии и создаст много затруднений при проведении мобилизации и при привлечении командного состава. Я уверен, что назначение Муравьева не принесет никакой пользы Республике, сильно повредит интересам рабочих и крестьян. Подробную мотивировку [посылаю] вслед»{2084}. Николай Ильич не был Николаем Ильичем, когда бы не указал в конце послания: «Как только закреплю начатую большую организационную работу в Уфе, выеду в Москву»{2085}. Весьма возможно, что именно подобные заверения помешали Троцкому со товарищи прислушаться к призывам большевистской «Кассандры».

В. А. Антонов-Овсеенко указал, что «Муравьев был назначен на [… ] важный фронт» вследствие его отказа принять «взять на себя командование против чехословаков»{2086} самого Владимира Александровича. Впоследствии Антонов-Овсеенко пояснил, что он «…потребовал всей полноты власти и ответственности в этом деле»{2087}. А большевистское руководство устало от ультиматумов. К тому же член ЦК РКП(б) и нарком по военным и морским делам РСФСР Л. Д. Троцкий, как и В. И. Ленин, был рад обманываться относительно политической лояльности М. А. Муравьева.

– Ему пошло впрок сидение, он мне теперь больше нравится{2088}, – привел в своей книге слова Л. Д. Троцкого В. А. Антонов-Овсеенко.

Впрочем, Владимир Александрович не удержался и сделал в своей книге следующий комментарий к заявлению руководителя советского военного ведомства: «Но я весьма сомневался, уживется ли Муравьев с комиссарами, поставленными бок-о-бок с ним: Кобозевым, Мехоношиным, Благонравовым… Муравьев не ужился»{2089}.

18 июня главнокомандующий войсками Восточного фронта М. А. Муравьев разослал отделам, «совдепам»{2090}, которые ему не подчинялись (даже военные отделы местных советов), и уездным военкоматам, всем начальникам войск, солдат и матросов приказ о своем прибытии в Казань и о вступлении в должность. По всему видно, что тюремное заключение отнюдь не сделало Муравьева другим человеком. Каким авантюристом и демагогом он был, таким он и остался. Чего только стоит указание, что у красноармейцев не осталось «той боевой энергии и порыва»{2091}, которая якобы была у них раньше. Кто-кто, но уж Михаил Артемьевич, досамоснабжавшийся на Украине до чемодана денег, должен был понимать подлинную природу «боевой энергии и порыва» радетелей за «власть Советов» в «серых солдатских шинелях».

Если отсидка в чем-то и пошла на пользу Муравьеву, так только в том, что он, затаив в душе «некоторое хамство» и ожидая своего звездного часа, сначала изображал максимальную лояльность к авторитетным большевистским деятелям, на сей раз приставленным к нему политическими комиссарами в качестве членов Реввоенсовета Восточного фронта. Так, Г. И. Благонравов телеграфировал Л. Д. Троцкому: «Положение в Казани хорошее. В гарнизоне есть дисциплина. Часть солдат 1-го Советского полка, отказавшаяся ехать на фронт, расстреляна, остальные [солдаты] арестованы. В гарнизоне будут производиться занятия, объявлена мобилизация одного года. Не верьте никаким сообщениям, которые исходят помимо нас. Сделаем всё возможное, положение заметно улучшается. Муравьёв очень энергичен и работает не покладая рук»{2092}. Однако П. А. Кобозев и Г. И. Благонравов просили Л. Д. Троцкого прислать себе в помощники А. Л. Колегаева, что не может не наводить на размышления о том, насколько старые большевики в действительности «доверяли» военному специалисту, заделавшемуся осенью 1917 г. левым эсером. И не пытались ли они дополнительно подстраховаться на случай осложнений? И не сходились ли они в оценке М. А. Муравьева с Н. И. Подвойским – вопреки букве телеграммы председателю Высшего военного совета?

Для сравнения приведем фрагмент воззвания вступившего вскоре в должность командующего 1-й армией Восточного фронта М. Н. Тухачевского (армия воевала с противником, наступавшим на Симбирск):

«Наша цель теперь – возможно скорее отнять у чехословаков и контрреволюционеров сообщение с Сибирью и другими хлебными областями, а для этого необходимо возможно скорее теперь же продвигаться вперед. Необходимо наступать, всякое промедленье смерти подобно.

Но, товарищи, предпринимая наступление, необходимо учесть то обстоятельство, что теперь враг сильнее, чем те малоорганизованные и слабо вооруженные белогвардейские банды, с которыми мы имели дело раньше.

Наши теперешние враги – наемники контрреволюционеров чехословаки (Чехословацкий корпус был объявлен частью вооруженных сил Франции. – С.В.) – представляют [собой] хорошо дисциплинированные и испытанные в боях части. Поэтому до тех пор, пока мы слабо организованы, мало дисциплинированы, мы не в силах ликвидировать мятеж контрреволюционеров и чехословаков. Мы должны противопоставить им железную революционную самодисциплину.

Самое строгое и неукоснительное исполение всех приказаний начальства в боевой обстановке без обсуждения того, нужен ли он или не нужен, является первым и необходимым условием нашей победы.

Не бойтесь, товарищи! При посредстве политических комиссаров и других представителей пролетариата при штабах командующих, рабоче-крестьянская власть следит за всеми шагами ваших начальников, и первый же их необдуманный приказ повлечет за собой наказание»{2093}.

Воззвание М. Н. Тухачевского даже в чем-то походило на приказ М. А. Муравьева. Однако было и принципиальное отличие. Михаил Николаевич делал упор на дисциплинированном исполнении приказов вместо бесчисленных дебатов, которые привыкли устраивать «бойцы» и старой армии после печально знаменитого «приказа номер один», и рождавшейся в то время из красногвардейского сора победоносной Красной армии. Михаилу Артемьевичу же не хватало, напротив, революционного творчества солдатских масс. Совершенно очевидно, что столь разным людям сложно будет работать «душа в душу», при том что командующий армией обязан был исполнять приказы главнокомандующего войсками фронта.

Нельзя недооценивать еще один «фактор», дополнительно осложнявший жизнь М. А. Муравьеву на вверенном ему фронте. У фактора этого были фамилия, имя и отчество: Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Замечая все соринки в глазу Михаила Артемьевича, Михаил Дмитриевич отказывался признать наличие бревна в своем собственном. Генерал старой армии в своих тенденциозных мемуарах не скрывал своего презрения к Муравьеву. Прямо исказив фактуру (как мы помним, главкомандующим Восточным фронтом Михаила Артемьевича назначил Совнарком во главе с В. И. Лениным), М. Д. Бонч-Бруевич написал в своих воспоминаниях, что возглавляемый С. И. Араловым Оперативный отдел Наркомвоена РСФСР «…занялся формированием отрядов для действий против мятежных чехословаков и подчинил их бывшему подполковнику Муравьеву, тотчас же объявившему себя главнокомандующим Восточного фронта»{2094}. На самом деле, по сути, имело место определенное квазиравенство: и персональный состав Высшего военного совета, и персональный состав Революционного военного совета Восточного фронта определял один и тот же орган – ленинское правительство. Михаил Дмитриевич в своей тираде не покривил душой в одном: сам он иметь какие-либо дела с Михаилом Артемьевичем не желал, а обеспечением Восточного фронта действительно занялся Оперод Наркомвоена. «Никакой связи с Высшим военным советом Муравьев не захотел поддерживать, – продолжил свои обвинения в адрес главкома Восточного фронта Михаил Бонч-Бруевич, позабыв написать о том, что неприязнь была абсолютно взаимной, – и не только не выполнял его распоряжений, но умышленно не отвечал ни на один запрос. Создавалось совершенно нетерпимое положение, при котором превосходно организованному наступлению мятежных чехословацких частей была противопоставлена наша организационная неразбериха»{2095}.

Едва ли И. И. Вацетис что-либо придумал или напутал, когда привел в своих воспоминаниях потрясающее заявление военного руководителя Высшего военного совета: «Муравьев хотел создавать фронтовые учреждения, органы снабжения и требовал отвести ему театр военных действий и железные дороги. Ничего этого не нужно. Я ему это запретил, и он должен был подчиниться»{2096}. Почувствовав скептицизм в реакции собеседника, генерал старой армии заверил Вацетиса, что «…здесь не старая Ставка, где можно было каждому делать, что он хотел. Мы сумеем заставить слушаться»{2097}. В любом случае Михаил Дмитриевич делал всё, чтобы свести снабжение Восточного фронта к минимуму, или по крайней мере передоверить снабжение вверенного Михаилу Артемьевичу фронта Опероду Наркомвоена{2098}.

А. А. Биценко заявила впоследствии, что в преддверии событий 6–7 июля в столице Центральный комитет ПЛСР посылал П. П. Прошьяна для информирования М. А. Муравьева{2099}. А. Л. Колегаев утверждал в своих воспоминаниях, что левые эсеры будто бы возлагали особые надежды на Муравьева, который должен был объявить войну Германии и двинуть войска на Москву. До этого Михаил Артемьевич якобы «получил инструкцию (от Камкова и Карелина) организовать армию так, чтобы она была в руках левых эсеров»{2100}. А известный специалист сталинского периода по советской военной истории В. Алексеев указал в своей монографии (редкий для него случай, без ссылки на источник), что «задолго до выступления в Москве» левые эсеры стали «стягивать свои силы в Казань. Туда было направлено несколько членов ЦК левых эсеров»{2101}, что представляется невероятным. В. Алексеев утверждает также, что в Симбирск «прибыло несколько агентов левых эсеров под видом инспекторов военной коллегии. Их возглавлял, как выяснилось впоследствии, некий Недашковский. По сговору с левыми эсерами, заручившись их прямой поддержкой [… ] Муравьев, посланный в Казань в качестве Главкома Восточного фронта, решил поднять восстание против советской власти и организовать контрреволюционное правительство»{2102}. Впрочем, проверить заявление А. А. Биценко теперь не представляется возможным, верить А. Л. Колегаеву не стоит (едва ли Б. Д. Камков и В. А. Карелин были настолько наивны, чтобы рассчитывать на поддержку человека, которого ЦК ПЛСР отказался защищать во время следствия по его делу), а В. Алексеев, по всей видимости, исправно отрабатывал официальную версию о прямой связи Левоэсеровского мятежа в Москве, Муравьевской авантюры в Симбирске и «англо-французских империалистов, которые перед тем организовали Чехословацкий мятеж»{2103}.

Размышляя о сути муравьевской авантюры, В. А. Антонов-Овсеенко написал: «Полагаю, что больше всего стремление сбросить эту (большевистскую. – С.В.) опеку и играть независимую роль руководило этим авантюристом, когда он пытался двинуть армию против немцев. Это было более важным мотивом, чем выступление в Москве левых эсеров»{2104}; «…возможно, он считал себя морально связанным с [левыми эсерами] и в своей тоске обрел внезапный выход, получив известную моральную санкцию от самой партии для своей измены, т. е. для попытки повернуть войска от чехов на немцев»{2105}. На наш взгляд, Михаил Артемьевич, будучи по натуре своей авантюристом, отнюдь не склонным, в отличие от настоящих левых эсеров, к «голгофизму» (в данном случае – к готовности жертвовать собой во имя революции{2106}) воспользовался событиями 6–7 июля для поднятия собственного мятежа.

Когда в Казани были получены сведения о Левоэсеровском мятеже, М. А. Муравьев был сильно перевозбужден, что не укрылось от бдительных взоров членов Реввоенсовета Восточного фронта и заставило большевистских комиссаров, осуществлявших контроль над военным специалистом, держаться настороже{2107}. Вечером 7 июля 1918 г. В. И. Ленин поручил секретарю Совнаркома Н. П. Горбунову передать в Казань по прямому проводу членам Реввоенсовета Восточного фронта П. А. Кобозеву, К. А. Мехоношину и Г. И. Благонравову предписание усиленный контроль над М. А. Муравьевым и сообщить, могут ли они гарантировать, что Муравьев не поддержит левоэсеровскую авантюру{2108}. По иронии судьбы, практически сразу же после этого В. И. Ленину положили на стол запрос из Казани по прямому проводу от К. А. Мехоношина. Константин Александрович запросил В. И. Ленина, как быть с М. А. Муравьевым, а также какую позицию в отношении мятежа занял левый эсер А. Л. Колегаев. Однако при этом из послания Мехоношина по прямому проводу Ленин получил интересующую его информацию. Константин Александрович доложил Ленину о заверениях Муравьева в преданности советской власти и об отказе Михаила Артемьевича от «звания» члена Партии левых эсеров, если эта партия идет против советской власти{2109}.

Председатель Совнаркома (в который уже раз) оказался скверным прогнозистом: «Колегаев говорил мне лично, затем Зиновьеву и многим другим, что он, Колегаев, противник теперешней политики левоэсерской (именно такое прилагательное использовал Ленин. – С.В.) партии. Я не сомневаюсь, что безумно-истеричная и провокационная авантюра с убийством Мирбаха и мятежом Центрального комитета левых эсеров против советской власти оттолкнет от них не только большинство их рабочих и крестьян, но и многих интеллигентов. Весь мятеж ликвидирован в один день полностью. Арестованных много сотен человек. Запротоколируйте заявление Муравьева о его выходе из Партии левых эсеров, продолжайте бдительный контроль. Я уверен, что при соблюдении этих условий нам вполне удастся использовать его превосходные боевые качества. Борьбу с чехословаками и казаками надо вести с тройной энергией»{2110}.

По воспоминаниям В. А. Антонова-Овсеенко, «за пару дней до своего трагического выступления, при котором он был убит», М. А. Муравьев прислал Н. И. Муралову и самому Владимиру Александровичу «…письмо, в котором ясно сквозит раздражение той опекой, которая была назначена над ним, и чувствуется горькая обида за проявленную к нему, по его мнению, несправедливость»{2111}. «За пару дней» до мятежа – это 8 или 9 июля 1918 г.

9 июля М. А. Муравьев подписал текст телеграммы, разосланной штабом Восточного фронта за № 398: «Объявите войскам наших армий, что пусть они не обращают внимания на события, которые произошли в Москве. Всем приказываю, начиная от командира и кончая рядовыми солдатами-революционерами, независимо от политических убеждений продолжать беспощадную борьбу с чехословацким контрреволюционным движением, закрепляя власть Советов, и тем исполните свой революционный долг перед рабочим и крестьянским правительством, которое возложило на всех нас ответственную задачу окончательно восстановить торжество революции и советской власти и раз навсегда покончить со всеми авантюристическими выступлениями, которые заранее обречены на гибель и будут беспощадно уничтожаться. Вперед, уже победа близка, и мы снова водрузим наше знамя на костях наших врагов!»{2112} Интересно, предполагал ли Михаил Артемьевич, что фразу «об авантюристическом выступлении, которое заранее обречено на гибель», он написал о самом себе?

М. Н. Тухачевский, налюбовавшийся на М. А. Муравьева летом 1918 г., писал впоследствии в своей статье о 1-й армии, которой он командовал: «Муравьев отличался бешеным честолюбием, замечательной личной храбростью и умением наэлектризовать солдатские массы. Теоретически Муравьев был очень слаб в военном деле, почти безграмотен. Однако знал историю войн Наполеона и наивно старался копировать их, когда надо и когда не надо. Мысль “сделаться Наполеоном” преследовала его, и это определенно сквозило во всех его манерах, разговорах и поступках. Обстановки он не умел оценить. Его задачи были совершенно нежизненны. Управлять он не умел. Вмешивался в мелочи, командовал даже ротами. У красноармейцев он заискивал. Чтобы снискать себе их любовь, он им безнаказанно разрешал грабить, применял самую бесстыдную демагогию и проч. Был чрезвычайно жесток. В общем, способности Муравьева во много раз уступали масштабу его притязаний. Это был себялюбивый авантюрист, и ничего больше. “Левоэсеровство”» Михаила Артемьевича, по наблюдениям Михаила Николаевича, лишь «служило ему ярлыком»{2113}.

4 июля в Симбирске командующий «1-й Восточной армией» (т. е. 1-й армией Восточного фронта) М. Н. Тухачевский отдал приказ по армии, который завизировал товарищ председателя Симбирского губернского исполкома Иосиф Михайлович Варейкис. Тухачевский констатировал: «Для создания боеспособной армии необходимы опытные руководители, а потому приказываю всем бывшим офицерам, проживающим в Симбирской губернии, немедленно встать под красные знамена вверенной мне армии»{2114}. Михаил Николаевич приказал: «Сегодня, 4 сего июля, офицерам, проживающим в городе Симбирске, прибыть к 12 часам в здание Кадетского корпуса ко мне. Неявившиеся будут предаваться военно-полевому суду»{2115}.

В своем же докладе, направленном в Наркомат по военным делам РСФСР после ликвидации муравьевской авантюры, М. Н. Тухачевский, которого Михаил Артемьевич успел отправить под арест во время своей однодневной диктатуры, писал: «С одобрения товарища председателя Симбирского совдепа Варейкиса и комиссара Калнина я произвел в Симбирской губернии мобилизацию всех бывших офицеров. 4 июля были отобраны наиболее надежные и опытные элементы и из них удалось сформировать штаб армии и штаб дивизии. После этих мероприятий работа армии стала планомернее и последовательнее»{2116}. Михаила Артемьевича как главкома фронта Михаил Николаевич охарактеризовал следующим образом: «Муравьев как авантюрист был чрезвычайно талантлив, но как полководец был абсолютной бездарностью. Ни к какой организационной и оперативной работе он не был способен, его страстью было вмешиваться в дела подчиненных. На этой почве у меня с ним возникло серьезное недоразумение, т. к. его вмешательство носило настолько безграмотный характер, что я начал его подозревать в тайных замыслах. Муравьев это заметил и начал угрожать мне расстрелом, а в Революционном военном совете [Восточного фронта] повел против меня кампанию. По плану, который он мне навязывал, вся сила 1-й армии, числом около 8 тысяч человек, разбивалась на семь колонн для одновременного наступления на фронте около 300 верст, причем шесть колонн должны [были] демонстрировать, а одна колонна в 300 чел[овек] производить главный удар на Самару.

Я всеми силами противоречил этому плану, т. к. он вел на поражение. Я намеревался использовать Волгу как коммуникацию продвижения от Симбирска к Самаре, потому что обозов в войсках не было. По моим расчетам, противник не мог оказать серьезного сопротивления. По обоим берегам Волги я намеревался пустить кавалерию и броневые автомашины и небольшие части пехоты на обывательских подводах, по реке впереди должен был идти речной боевой флот, построенный в Симбирске, главная сила по этой линии приблизительно должна была следовать на судах – такой порядок позволял делать около 50 верст в день. Ко времени операции я намеревался подтянуть к Симбирску большую часть всей армии и все подготовления должны [были] быть закончены к 13–15 июля; после этого я рассчитывал взять Самару в несколько дней. До Усолья и Мусорки подход главных сил был обеспечен, отсюда Ставрополь брался коротким ударом, после чего ошеломленного противника можно было бы в три дня прогнать из Самары. Но все мои расчеты разбил Муравьев. 10 июля он прибыл в Симбирск для личного руководства наступлением на Самару – значит все мои расчеты на сосредоточение сил рушились. Это тем более было обидно, что демонстрация этого плана, предпринятая мною в Сызрани, окончилась блестяще. Сызрань была взята (9 июля{2117}. – С.В.). Но до того, как Муравьев прибыл в Симбирск, который он избрал центром своих предательских целей, в Москве произошли большие события, которые, собственно, и побудили Муравьева ускорить свое выступление»{2118}.

И. И. Вацетис поведал в своих воспоминаниях, как 12 июля 1918 г. начальник штаба Восточного фронта Н. В. Соллогуб{2119} рассказал ему, что «8 июля»{2120} (на самом деле в ночь на 10 июля{2121}) М. А. Муравьев отправил его и часть штаба на поезде в Симбирск по маршруту Казань – Шахраны – Рузаевка – Симбирск, а сам в сопровождении интернациональных частей и под охраной сербского отряда пошел на пароходе «Межень» по Волге туда же. Муравьев заявил Соллогубу, что целью поездки ставилось руководство операцией против чехословаков, «захвативших Ставрополь»{2122}. По свидетельству Г. И. Благонравова, «весь день перед отъездом в Симбирск ничего подозрительного не было, за исключением совещания с левыми эсерами, в частности с секретарем М. Мироновым, после которого Муравьев казался крайне взволнованным, как бы принявшим какое-то решение»{2123}. Оправдываясь перед Москвой за собственное бездействие, Благонравов доложил, что свободного парохода «…на пристани не оказалось и выехать вслед за ним (за Муравьевым. – С.В.) не представилось возможным»{2124}.

В. Алексеев установил, что со «своей флотилией Муравьев прибыл в Симбирск 10 июля около 3 часов дня»{2125}. На следующий день Высший военный совет в очередной раз продемонстрировал, что он не получал оперативную информацию о происходящем в советских вооруженных силах. В этот день высший военный коллегиальный орган Советской России отправил в «Казань, Военно-революционному совету, военрук[у] Муравьеву» телеграмму № 176/В:

«Высший военный совет постановил изменить наименование “Восточный фронт” на “Восточный участок”, причем присвоенное Вам декретом Совнаркома наименование “Главнокомандующий” изменению не подлежит. Изменением наименования “армия” на “группа отрядов” и соответственно сему введение штабов по определенному установленному штату (вполне достаточному для оперативного управления такими силами, какие находятся в Вашем распоряжении) не может внести и не внесет никакой ломки, а наоборот, благотворно отзовется на порядке стройности организации управления войсками. Из донесений Ваших и [Н.В.] Соллогуба видно, что штаб Главнокомандующего войсками Восточного участка еще далеко не сформирован и в нем отсутствует значительное количество должностных лиц. Все это еще раз подтверждает правильность решений Высшего военного совета тем более, что вследствие полной незаконченности формирований штаба фактически все изменения сводятся к отмене наименования “фронт” и “армия”. Вследствие сего, предлагается впредь иметь следующее наименование: “Штаб Главнокомандующего войсками Восточного участка” и “штаб группы отрядов”. Штаты обоих штабов, как было указано телеграммой Высшего военного совета, самым существенным Высвосовет считает необходимым указать, чтобы никаких органов снабжения не формировать, а использовать в полной мере органы снабжения двух окружных военных комиссариатов и не формировать органов сообщения{2126}.

Председатель Выс[шего] воен[ного] сов[ета] Троцкий

Члены – Бонч-Бруевич, Антонов-[Овсеенко], Беренс{2127}

Военком Шарманов

Потапов»{2128}.

Ко времени принятия высшим военным коллегиальным органом этого решения (вероятно, инициированного М. Д. Бонч-Бруевичем для напоминания главкому его места) М. А. Муравьев, чей штаб, заметим, был укомплектован левыми эсерами, успел самовольно прибыть из Казани в Симбирск, занять несколько объектов, арестовать ряд большевистских и военных работников, телеграфировать в Совнарком, германское посольство и командованию Чехословацкого корпуса о денонсации Брестского мира, предписать войскам Восточного фронта и Чехословацкому корпусу двигаться по Волге и далее на Запад для оказания отпора наступавшим немецким войскам, угодить в западню и погибнуть.

По справедливому замечанию В. Алексеева, М. А. Муравьев избрал Симбирск не случайно: «План успеха восстания Муравьевым строился на том, что в Симбирском губисполкоме левые эсеры имели большинство, а из беспартийных депутатов большая часть также сочувствовала левым эсерам. До приезда [И.М.] Варейкиса (в конце мая 1918 г.) большевистская организация не имела достаточно четкой линии. Левые эсеры составляли сильную фракцию в исполкоме. В их руках находились продовольственный, военный и земельный комитеты. Симбирской группой войск командовал также левый эсер [К.] Иванов. С приездом Варейкиса в Симбирск [левых] эсеров начали теснить и смещать с важнейших постов и фактически руководство губисполкомом вскоре перешло целиком к большевикам»{2129}. Стоит ли удивляться, что Михаилу Артемьевичу при таком отношении к ним большевиков оказали содействие командующий Симбирской группой войск левый эсер К. Иванов, затребовавший с фронта боевую дружину левых эсеров и максималистов под командованием П. Ф. Устинова, и командир броневого отряда (1-го Курского броневого дивизиона) в составе шести броневиков поручик старой армии Н. Н. Беретти? Вооруженный мятеж поддержал также командир бронепоезда максималист Н. К. Трофимовский. М. А. Муравьеву собиралась оказать поддержку группа казанских левых эсеров во главе с Н. Д. Ефремовым, Н. П. Пономаревым и Дмитриевым. Кроме того, М. А. Муравьев обратился по телеграфу за помощью к командиру броневого отряда № 4 анархиствующему большевику А. В. Полупанову и левому эсеру Г. Д. Гаю, именуя себя при этом «Главнокомандующим всеми вооруженными силами РСФСР»{2130}, т. е. нацеливаясь на классическую диктаторскую надстройку над республиканскими структурами. Ни А. В. Полупанов, ни Г. Д. Гай тем не менее никакой поддержки М. А. Муравьеву так и не оказали{2131}.

К 19 часам центральная часть Симбирска приняла вид военного лагеря. Были отключены все телефоны, а вооруженные силы заняли все выходы из здания губисполкома, которое ранее принадлежало кадетскому корпусу и которое губисполком делил теперь с губернской ЧК (сотрудники чрезвычайки, по всей видимости, испарились после первых же известий о захвате города М. А. Муравьевым), комитетом РКП(б) и латышскими стрелками.

Около 20 часов после совещания на пароходе «Межень» в белом френче, без фуражки, в окружении своих адъютантов в красных и синих черкесках, в открытом автомобиле, приветливо размахивая фуражкой, М. А. Муравьев со своей свитой объехал город{2132}.

В 21 час, как телеграфировал позднее в Москву И. М. Варейкис, «главнокомандующий войсками против чехословаков Муравьев, приехав с уфимскими отрядами, оцепил броневиками Совдеп, арестовал часть членов Совдепа, мотивируя арест тем, что он заключает мир с чехословаками и объявляет войну с Германией. Он собрал находящиеся части в Симбирске и призвал последние идти с ним на Германию, а гражданскую войну прекратить»{2133}.

Однако данное заседание тщательно подготовил И. М. Варейкис. Около 21 часа Иосиф Михайлович, которому надоело в гордом одиночестве мерить шагами свой кабинет в здании губисполкома и терпеливо дожидаться, пока Михаил Артемьевич вспомнит, что надо направить своих людей заодно арестовать и его, спустился на первый этаж здания бывшего кадетского корпуса, занимаемый в то время большевистским комитетом и латышскими стрелками{2134}. И члены большевистского комитета, и бойцы были настроены совершенно определенным образом. Все они прекрасно понимали, что «если они не определят точно свою позицию, то Муравьев их расстреляет»{2135}. Осмелев от увиденной трусости, Варейкис развернул противомуравьевскую агитацию:

– Прямой наш долг искать пути и средства ликвидировать измену!

В разгар собрания на него прибыл старший адъютант Муравьева Чудошвилли, которому, по всей видимости, донесли о совещании Варейкиса с коммунистами и латышами. Чудошвилли отдал приказ своим ординарцам об аресте Варейкиса, однако коммунисты и латыши «тесным кольцом окружили Варейкиса и начали махать винтовками»{2136}. Ободренный поддержкой, Варейкис уже в полном объеме развернул свою агитационно-пропагандистскую деятельность, а также направил бойцов отряда в воинские части для их перетягивания на сторону большевистской фракции губисполкома. Варейкис составил план, скрытый им в конспиративных целях даже от товарищей по фракции: созвать в 12 часов ночи заседание губисполкома, предварительно направив экстренное извещение всем членам губисполкома и приглашение Муравьеву, а в соседних комнатах зала разместить вооруженную засаду из коммунистов и красногвардейцев – представителей различных частей, в том числе и латышских. Когда явится на заседание Муравьев, Михаила Артемьевича арестовать, а в случае оказания им сопротивления – убить{2137}.

Позднее, подчеркнуто скромно докладывая о действиях собственных как о принятых большевистской фракцией Симбирского губисполкома (с которой он, повторимся, из осторожности не поделился своим планом), И. М. Варейкис телеграфировал в столицу: «… несколько человек, членов нашей партии, приняли все меры, чтобы навербовать в муравьевских частях сторонников, дабы арестовать Муравьева. Для этого были приглашены на конспиративное заседание представители из частей, подчиненных Муравьеву. После информации им о положении и выяснения по существу смысла заговора, представители в большинстве [своем] заявили, что являются сторонниками, защитниками советской власти. Они присоединились к нам. После этого были приняты все меры к аресту [Муравьева]»{2138}.

Тем временем для определения плана дальнейших действий М. А. Муравьев около 23 часов созвал в Троицкой гостинице совещание с левоэсеровской фракцией Симбирского губернского исполкома, в котором приняли участие все его сторонники{2139}. Я. В. Леонтьев обращает на это совещание особое внимание: М. А. Муравьев не стал объявлять себя диктатором, а сделал на совещании программное выступление о провозглашении «Поволжской Советской Республики». Муравьев назвал кандидатом на пост председателя Совнаркома Б. Д. Камкова. Членами правительства, если верить Михаилу Артемьевичу (стоит ли верить?), Муравьев намечал М. А. Спиридонову, В. А. Карелина и лидера объединенной фракции левых эсеров и максималистов Симбирского губернского исполкома М. Б. Гольцмана (последний намечался на должность комиссара по внутренним делам). Муравьев был нацелен на примирение с восставшим Чехословацким корпусом. В совещании с М. А. Муравьевым помимо М. Б. Гольцмана приняли участие такие члены губернского исполкома, как левые эсеры И. С. Абросимов, С. К. Миронов, С. П. Петров, максималисты М. Н. Быков, А. Г. Прудников и др. Они же сопровождали Михаила Артемьевича на заседание Симбирского губисполкома, на котором «русский Гарибальди» планировал легитимировать свою республику{2140}.

План И. М. Варейкиса, надо признать, удался в полном объеме, за тем исключением, что М. А. Муравьев вместе с фракцией ПЛСР губернского исполкома заставил своих убийц себя подождать. Михаил Артемьевич пожаловал на заседание губисполкома не к полуночи, а к трем часам ночи. По свежим следам И. М. Варейкис доложил в Москву, что Муравьев предложил большевикам присоединиться к нему, а большевики ответили, что будут бороться с Муравьевым. Варейкис телеграфировал: «После такого решительного протеста, вынесенного нами, и после того как был оглашен на заседании ряд фактов, показывающих, что Муравьев отдал уже распоряжение, чтобы оголить наш фронт, среди [левых] эсеров, составляющих большинство [губисполкома], произошло замешательство и они потребовали перерыва для обсуждения положения во фракции. После того Муравьев заявил, что ему нечего больше присутствовать, его дело сделано и он направился к двери. Уполномоченный для ареста Муравьева из отряда заявил, что он арестован. Муравьев начал стрелять – одного ранил в этой перестрелке. Муравьев оказался убитым»{2141}.

В книге В. Алексеева на основании мемуарных статей И. М. Варейкиса, а также, судя по всему, рассказов Алексееву самого Иосифа Михайловича, были приведены подробности последних минут жизни Муравьева: после жаркой дискуссии на заседании Симбирского губернского исполкома был объявлен перерыв, Михаил Артемьевич попытался выйти, чтобы, по его заявлению, «успокоить части»{2142}, и оказался лицом к лицу с вооруженными коммунистами.

– Вы арестованы, – заявил ему начальник отряда Райс.

– Как, провокация? – крикнул Муравьев и моментально схватился за маузер, который висел у него за поясом с правой стороны. Боец по фамилии Медведь схватил его за руку. Муравьев выхватил из кармана браунинг и начал стрелять. На вооруженное сопротивление отряд ответил выстрелами из винтовок и наганов. В дверях исполкома Муравьев свалился убитым. Ручьем из головы потекла кровь{2143}.

После гибели Михаила Артемьевича И. М. Варейкис принял на себя временное командование Восточным фронтом, однако уже через несколько часов передал его освобожденному М. Н. Тухачевскому{2144}, о чем и доложил в Москву: «Временным главнокомандующим армии[ям] и Восточного фронта нами (Симбирским губисполкомом в лице его большевистской фракции. – С.В.) назначен Тухачевский»{2145}.

Судя по всему, в ночь на 11 июля{2146} И. М. Варейкис отправил в Совнарком В. И. Ленину, во ВЦИК Я. М. Свердлову и в Высший военный совет Л. Д. Троцкому{2147} телеграмму, в которой сообщил важные подробности судьбоносного для левоэсеровской фракции и ставшего последним для М. А. Муравьева заседания: «…Муравьев убит во время вооруженного ареста ввиду оказанного им сопротивления: он первый выстрелил и ранил трех (первоначально, как мы помним, Варейкис доложил, что Муравьев успел ранить только одного бойца. – С.В.), после чего он был убит. Левые эсеры с начала заседания исполкома определенно, целиком, всей фракцией поддерживали Муравьева и предлагали объявить, соединившись с Самарой, Поволжскую республику. Но, получив решительный отпор фракции коммунистов, по предъявлении телеграмм, разосланных Муравьевым об отводе войск с позиций в Симбирск, Казань и Вятку, смутились, потребовали перерыв для фракционного совещания. Муравьев (видимо, не ожидавший такой решительной оппозиции) заявил, что для него вопрос почти ясен и он пойдет успокоить части солдат. В дверях, при выходе из комнаты заседания ему объявили, что он арестован; остальное известно. После этого фракция левых эсеров растерялась и заявила, что идет с нами и будет исполнять свои обязанности. Имея в виду, что командование и военный комиссариат в Симбирске сосредоточены были преимущественно у них, мы решили временно оставить их на месте, чтобы резкая перемена не отразилась на фронте пагубно. А в настоящий момент с ответственных мест их будем постепенно устранять. Положение в отрядах благоприятное. Сызрань была взята белогвардейцами ввиду халатного отношения Муравьева. В Ставрополье положение благоприятное. Бугульма в наших руках, враг потерпел большой урон. Сызрань взята вчера утром, расположение наших войск неизвестно»{2148}. По справедливой оценке В. Алексеева, положение Красной армии на Восточном фронте, «хотя несколько и пошатнулось, но до катастрофы дело не дошло»{2149}. Как это ни парадоксально, В. И. Ленин ознакомился с текстом 12 июля, когда ему направили на ознакомление экземпляр Л. Д. Троцкого. Судя по всему, это были первые подробные сведения о гибели М. А. Муравьева, полученные председателем Совнаркома. В. И. Ленин написал на телеграмме: «В Бюро печати. Дать в газеты, потом вернуть»{2150}. Однако надо отметить, что краткие сведения о ликвидации муравьевской авантюры глава советского правительства получил днем ранее.

В «6 часов»{2151} утра{2152} 11 июля была разослана «всем, всем, всем»{2153} телеграмма председателя Совнаркома В. И. Ленина, еще не получившего информацию о гибели М. А. Муравьева:

«Бывший главнокомандующий против чехословаков левый социалист-революционер (Ленин «позабыл» о недавней переписке с Мехоношиным о выходе Муравьева из ПЛСР, поскольку вооруженный мятеж действующего, а не бывшего члена ПЛСР позволял обвинить ПЛСР в военной контрреволюции. – С.В.) Муравьев подкуплен англо-французским империализмом. Муравьев сбежал из штаба Революционного военного совета [Восточного фронта] в Симбирск и отдал всем войскам приказ повернуть против немцев, которые будто бы взяли Оршу и наступают на нас. А приказ Муравьева имеет своей предательской целью открыть Петроград и Москву и всю Советскую Россию для наступления чехословаков и белогвардейцев. Измена Муравьева своевременно раскрыта Революционным военным советом, и все войска, действующие против чехословаков, [остались] верны советской власти.

Сим объявляется по войскам, по Советам и всем гражданам Советской Республики: 1) немцы нигде на нас не наступают, а на немецком фронте всё спокойно; 2) всякие призывы к наступлению на немецком фронте являются провокацией и должны караться расстрелом на месте; 3) бывший главнокомандующий на Чехословацком фронте левый эсер М. А. Муравьев объявляется изменником и врагом народа, всякий честный человек обязан его застрелить на месте; 4) все приказы по войскам, действующим против чехословаков, будут впредь до нового распоряжения подписываться Мехоношиным и Благонравовым. Председатель Совета Народных Комиссаров Ульянов-Ленин…»{2154}.

О том, что бывший главком Восточного фронта погиб, а мятеж подавлен, В. И. Ленин узнал ранее 13 часов 55 минут. Удовлетворенный финалом муравьевской авантюры, В. И. Ленин в ходе переговоров по прямому проводу с военным комиссаром по обороне Воронежского района В. И. Ивановым, проходивших с 11 июля с 13 часов 55 минут до 15 часов{2155}, ответил на предложение о помощи: «Левоэсерский мятеж и измена Муравьева вполне ликвидированы»{2156}.

Вечером 11 июля Совнарком принял решение о назначении И. И. Вацетиса командующим, а К. Х. Данишевского – членом Реввоенсовета Восточного фронта{2157}. 13 июля ранее 0 часов 53 минут В. И. Ленин подписал телеграмму, направленную в Курск производившему там инспекцию воинских частей, военных учреждений и заведений Н. И. Подвойскому, в которой помимо прочего проинформировал Николая Ильича о назначении И. И. Вацетиса командующим Восточным фронтом и о включении К. Х. Данишевского в состав реввоенсовета этого фронта{2158}.

В тот же день в Москву было передано по прямому проводу «через уполномоченного т. Троцкому лично в руки»{2159} заявление К. А. Мехоношина о необходимости либо дать ему бóльшие полномочия, либо отозвать мандат, выданный Мехоношину как члену Реввоенсовета Восточного фронта. Судя по всему, наверху приняли решение о временном снятии Константина Александровича с поста. В тот же день заведующий Оперативным отделом Наркомата по военным делам РСФСР С. И. Аралов разослал телеграмму № 02008: «Декретом Совнаркома генштаба т. Вацетис (беспартийный военный специалист, которого переведут в Генштаб только 30 августа 1918 г. – С.В.) назначен главнокомандующим фронтом, т. Данишевский назначен членом Революционного военного совета [фронта]. До приезда т. Вацетиса командование сохраняется в таком виде, как оно установлено т. Мехоношиным»{2160}.

Большевики использовали муравьевскую авантюру для дополнительной дискредитации ПЛСР, о чем прямо говорили позднее (1919) левые эсеры, сохранившие после июльских событий 1918 г. в Москве верность своей партии[34]. Это при том, что в первых числах августа I Совет ПЛСР, заслушав «Доклад о выступлении Муравьева», констатировал: «[1.] Муравьев членом Партии ЛСР никогда не состоял и никакого отношения к партии и ЦК партии (это не соответствует действительности. – С.В.) не имел. 2. Никакой ответственности тем самым партия за его действия не несет. 3. Выступление его Совет партии рассматривает как прямую измену делу революции, как акт контрреволюционный (в этом непозволительно усомниться. – С.В.). 4. Что же касается назначения Муравьева на пост главнокомандующего чехословацким фронтом, то оно было произведено по решению партии коммунистов, вопреки заявлениям представителей Партии ЛСР»{2161}. Михаила Артемьевича назначал все же не ЦК РКП(б), а ленинский Совнарком, однако это замечание чисто формальное. Так или иначе, большевики действительно использовали Муравьева – несмотря на крайне скептическое отношение к Михаилу Артемьевичу левоэсеровских руководителей.

Надо подчеркнуть, что М. А. Муравьев подставил не просто ПЛСР в целом, но и конкретно личный состав штаба Восточного фронта. Р. И. Берзин вспоминал впоследствии, что мятеж произвел «угнетающее впечатление» на «низшие» штабы»: «Всем казалось, что хотя Муравьев сошел со сцены, но состав штаба остался старый»{2162}. Данное впечатление сложилось потому, что по своему персональному составу штаб Восточного фронта был, повторимся, сплошь левоэсеровским. К счастью для людей, совершенно не повинных в авантюре, у большевиков были серьезные проблемы с кадрами. Поэтому при всей подозрительности сменить весь состав штаба Восточного фронта они попросту не могли.

Вечером 12 июля 1918 г. Н. В. Соллогуб обрисовал И. И. Вацетису – новоиспеченному главнокомандующему войсками Восточного фронта – положение на фронте в самых темных красках: «Красная гвардия небоеспособна и сражаться не хочет, бежит при первом выстреле, дисциплины нет. После мятежа Муравьева наступил полнейший хаос»{2163}. И. И. Вацетис, приехав на место, убедился, что Н. В. Соллогуб сказал ему чистую правду: «Из того, что было на Восточном фронте, создать ничего нельзя было, ибо там получился какой-то оперативный бедлам, гангрена разложения съела почти все здоровое, что осталось от прежней воинской повинности. Очевидно, что надо было приняться за что-то новое и начать войну с чехо-белыми сначала. На Восточном фронте были налицо все предпосылки для сформирования регулярной Красной пролетарской армии; были жиры, были люди и была… боевая обстановка: следовательно, были налицо все условия, требующие образования Действующей армии и театра военных действий со всеми вытекающими отсюда последствиями. Закон военного времени и воинская дисциплина»{2164}. Но это уже совсем другая история…

В ночь на 14 июля В. И. Ленин вместе с Н. К. Крупской и М. И. Ульяновой выехал из Москвы и направился в Кунцево (в то время это Подмосковье), где, уставши от трудов «праведных», отдыхал с женой и сестрой всё воскресенье{2165}.

Закончить эту главу, на наш взгляд, следует высказыванием Л. Д. Троцкого, переданным И. И. Вацетисом в его воспоминаниях: «бывший главком Муравьев сам себя ликвидировал»{2166}.