Вечером 30 августа 1918 г. был тяжело (первоначально считали, что смертельно) ранен на т. н. пятничном митинге В. И. Ленин. В это время на другом митинге – в Лефортово – находился Я. М. Свердлов, который имел сомнительное удовольствие полемизировать с недобитыми остатками левых эсеров, в очередной раз доказывая правоту большевиков о вопросе о Брестском мире{1898}. Особо сомнительное удовольствие вследствие того, что несколькими днями ранее, 27 августа, Правительство РСФСР и Имперское Германское правительство подписали русско-германский Добавочный договор к Мирному договору между Россией, с одной стороны, и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией – с другой.

С одной стороны, в этом Добавочном договоре, Германия задним числом давала свое согласие на национализацию германских собственности и предприятий, проведенной большевистским правительством в соответствии с декретом от 28 июня 1918 г.[33]. Германия также обязывалась в дальнейшем не вызывать и не поддерживать самостоятельных государственных образований во внутренних областях России (как это было с П. Н. Красновым и его казаками, которым Германия оказывала поддержку и помощь). Гарантировалось оставление Турцией Баку – соответствующий пункт договора стал для союзника Германии в Первой мировой войне неприятным сюрпризом, однако на последнем этапе переговоров формулировка была смягчена, что позволяло Турции при желании игнорировать достигнутое соглашение. Германия обещала выводить оккупационные войска по мере выплаты контрибуции, однако данное обещание стоило недорого.

С другой стороны, Советская Россия отказывалась от суверенных прав на Эстляндию и Лифляндию, как ранее Брестским договором она отказалась от прав на Курдяндию и Литву. Кроме того РСФСР обязалась признать государственный суверенитет Грузии.

Более того, в соответствии с Русско-германским финансовым соглашением от того же 27 августа, на наше государство накладывалась (как это планировала Германия еще в феврале) огромная контрибуция в 6 млрд марок, покрытие которой должно было последовать частью золотом (1,5 млрд, или 245,5 тонны чистого золота) и кредитными билетами, 1 млрд – поставками товаров, а остальное – новым займом с оговоркой о порядке его погашения{1899}, причем контрибуция даже в ходе обсуждения условий Дополнительного договора на совещании у рейхсканцлера фон Пайера признавалась «объективно неоправданной»{1900} (немецкие лоббисты соглашения, правда, настаивали на том, что это была не контрибуция, а компенсация тем германским подданным, кто понес убытки следствие проведения декрета от 28 июня, однако даже инициаторы положений о контрибуции признавали, что часть золота будет направлена на закупку зерна на Украине и на укрепление золотого запаса рейхсбанка) {1901}.

Чуть позднее, 2 сентября, нарком по иностранным делам РСФСР Г. В. Чичерин, докладывая о заключенных дополнительных соглашениях с Германией и ее союзниками по Первой мировой войне Всероссийскому ЦИК, пафосно заявил: революция обращает свой «фронт против наступающего англо-французского империализма»{1902}. К чести большевистского руководства, по признанию Карла Гельфериха, оно «по-прежнему» заявляло «…с откровенностью, едва ли могущей быть превзойденной [… ] о своих намерениях революционаризировать Германию всеми средствами»{1903}, причем, по признанию Гельфериха, у сотрудников его миссии не было «…оснований считать эти слова брошенными на ветер»{1904}.

Германия была возмущена советской политикой, однако была бессильна что-либо сделать: ее военно-политическое положение с каждым днем становилось всё более тяжелым. 16 сентября Макс фон Гофман с горечью зафиксировал в дневнике: «Сегодня после этого идиотского предложения о мире австрийского императора я себя очень плохо чувствую… Это предложение сделано в самое неподходящее для нас время»{1905}.

Тут, впрочем, следует добавить, что кайзеровская Германия вела себя настолько же «дружески» в отношении Советской России, насколько Советская Россия – к кайзеровской Германии. 23 сентября А. А. Иоффе вручил статс-секретарю Германии по иностранным делам П. фон Гинце ноту с протестом против формирования на Украине южной армии для войны с большевиками. Адольф Абрамович указал: «…формирование этой армии, имеющей свои вербовочные бюро, открыто в городах, находящихся на Украине в зоне германской оккупации, как и снабжение ее, точно так же открыто производимое на той же территории, не могут происходить без ведома и, быть может, молчаливого согласия германских властей»{1906}. «В данном случае согласие является поддержкой, – резонно заметил Иоффе и сделал вывод: – А поддержка германскими властями армии, имеющей своей целью свержение правительства Российской Республики, явилась бы делом не только величайшего недружелюбия в отношении рабоче-крестьянского правительства, с которым императорское правительство заключило мирный договор [… ] но была бы резким нарушением только что ратифицированного Добавочного договора, ст. IV которого гласит: “Поскольку в мирном договоре или в этом Добавочном договоре не постановлено иного, Германия никоим образом не будет вмешиваться в отношения между Российским государством и его отдельными областями и, следовательно, она в особенности не будет ни вызывать, ни поддерживать образование самостоятельных государственных механизмов в этих областях”»{1907}. П. фон Гинце, как водится, заявил, что ему ни о каком наборе в «южную армию» якобы ничего не известно{1908}.

В сентябре 1918 г. в Берлин было отправлено два эшелона с 93,5 тонны чистого золота. (Оставшаяся часть контрибуции, наложенной на Советское государство, не была туда поставлена вследствие Ноябрьской революции в Германии{1909}.)

29 сентября верховное командование германской армии доложило кайзеру Вильгельму II и рейхсканцлеру Георгу фон Гертлингу о том, что военное положение безнадежно{1910}. В тот же день болгарские делегаты подписали с представителями Антанты перемирие в Салониках{1911}, во Владае, в окрестностях Софии, началось генеральное сражение между восставшими солдатами и болгарскими и германскими частями. Российские большевики сочли эти события увертюрой к мировой революции.

30 сентября на заседании ВЦИК, состоявшемся, как водится, под председательством Я. М. Свердлова, советские «парламентарии» находились в настоящей эйфории от «революционных событий» в Болгарии (при том, что к моменту начала заседания восставшие солдаты были уже наголову разбиты, а левое крыло Болгарской рабочей социал-демократической партии – тесные социалисты, так называемые «тесняки», восприняли восстание как стихийный бунт и отказались его поддержать{1912}) и в Сербии, брожения в которой так и не привели, вопреки надеждам российских коммунистов, к свержению династии Карагеоргиевичей.

Всероссийским ЦИКом были рассмотрены прежде остальных вопросы «Международного рабочего движения». ВЦИК поручил «…своему Президиуму: 1) обратиться к рабочему классу всех стран с разъяснением характера наступления так называемых союзников на Российскую революцию; 2) послать приветствие всем тем партиям и группам в рабочем движении различных стран, которые ведут в настоящее время революционную борьбу за социалистическую революцию»{1913}. Заслушав сообщение Ю. М. Стеклова «О положении в Болгарии», ВЦИК принял резолюцию, в которой «горячо» приветствовал абсолютно этого не заслужившую «…болгарскую рабочую партию тесняков»{1914}. В резолюции пафосно говорилось: «В дни, когда болгарская олигархия, бросившая ради захватных целей болгарский народ, истощенный двумя Балканскими войнами, в международную бойню, под напором своих истерзанных, измученных народных масс, принуждена думать о мире, дабы спасти себя от народного гнева, ваши мысли и чувства всецело разделяются братской партией пролетариата. Мы уверены, что партия тесняков, славные вожди которой, Благоев и Кирков, выросли в рядах революционного движения России (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.), партия, которая всегда непримиримо боролась с господствующей в Болгарии кликой, которая с первого дня международной войны мужественно шла против шовинистического течения, которая, отстаивая знамя международной гражданской войны, собрала вокруг себя широкие народные массы, – эта партия является теперь знаменосцем борьбы за мир народов, борьбы за ниспровержение капиталистической клики Болгарии с Фердинандом Кобургским во главе»{1915}.

ВЦИК выразил «…твердую уверенность в том, что в близком будущем знамя Советской Социалистической Республиканской России объединится со знаменем рабоче-крестьянской Болгарии», уверял, что «…болгарским рабочим и крестьянам удастся засыпать море крови, которым буржуазные клики Болгарии и Сербии пытались разъединить трудовые массы обеих стран»{1916}, слал «…братский привет рабочим и крестьянам Сербии, которых гонят на новую бойню английские и французские капиталисты не для того, чтобы освободить сербский народ, а для того, чтобы наложить цепи на рабочих Австрии и Германии»{1917} и, наконец, призвал «…рабочие массы Сербии покончить с Карагеоргиевичами – агентами французской буржуазии, покончить с собственной буржуазией и протянуть руку болгарским рабочим и крестьянам, дабы совместно с ними водрузить на Балканах, сбросивших с себя цепи мирового империализма, знамя Балканской Советской Федеративной Социалистической Республики»{1918}.

Надежды на мировую революцию крепли и вселяли уверенность в Л. Д. Троцкого и Я. М. Свердлова. Неслучайно, заслушав на том же заседании доклад Л. Д. Троцкого и П. Г. Смидовича о военном положении РСФСР, ВЦИК утвердил Положение о Революционном военном совете Республики, в котором подчеркнул: «ВЦИК призывает всех сынов Советской России напрячь все силы для содействия общему делу и доведения борьбы за социалистическую революцию до конца»{1919}.

Однако, как бы сказал В. И. Ленин, «гвоздь» международной обстановки состоял в событиях не болгарских и не сербских, а немецких. Военно-политический крах Германии ставил под вопрос политику Советской России по лавированию между двумя «империалистическими хищниками». На Русском Севере вовсю шла интервенция, которая после победы Антанты в Первой мировой войне могла стать серьезной угрозой не только территориальной целостности страны (Русскому Северу), но и «первому в мире социалистическому государству» и большевистской власти в целом.

В конце сентября 1918 г. или чуть позднее В. И. Ленин написал «дорогому Л[ьву] Б[орисовичу Каменеву]» записку с изложением своих взглядов насчет «славной теории лавирования»{1920} (судя по всему, Каменев предложил навязать Германии пересмотр Брестского мира: «Все теории хороши, если соответствуют объективной действительности. А наша действительность изменилась, ибо если Германия побита, то становится невозможным лавирование, ибо нет двух воюющих [блоков], между коими лавировали мы!! Attention (внимание! – С.В.). Англия слопает [нас], если не… Красная Армия. Нам начинать переговоры о пересмотре Бреста, по-моему, не следует, ибо будет теперь забеганием [вперед]… В ы ж д а т ь надо. Выздоравливайте! Привет! Ваш Ленин»{1921}.

Однако уже 1 октября вождь большевиков написал Я. М. Свердлову и Л. Д. Троцкому, что дела так «ускорились» в Германии, что «нельзя отставать и нам»{1922}, а «сегодня мы уже отстали»{1923}. В. И. Ленин предписал «…созвать завтра соединенное собрание ЦИК, Московского Совета, райсоветов, профессиональных союзов и прочая и прочая», сделать «…ряд докладов о начале революции в Германии (победа нашей тактики [тактики, навязанной Лениным его партии. – С.В.] борьбы с германским империализмом. И т. д.)», «… Принять резолюцию»{1924}. После констатации успехов своей политики вождь большевиков сделал прогноз, как всегда, когда речь шла о мировой революции, мягко говоря, не очень точный: «Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с ней надо считаться как с событием дней ближайших»{1925}. Хорошо зная соглашательство Каменева, Ленин заклинал своего товарища по большевистскому руководству: «Никаких союзов ни с правительством Вильгельма, ни с правительством Вильгельма II + Эберт и прочие мерзавцы. Но немецким рабочим массам, немецким трудящимся миллионам, когда они начали своим духом возмущения (пока еще только духом), мы братский союз, х л е б, помощь военную начинаем готовить. Все умрем за то, чтобы помочь немецким рабочим в деле движения вперед начавшейся в Германии революции»{1926}. Ленин с его подлинно немецкой педантичностью даже сам сделал «Вывод» из собственных ценных указаний: «1) вдесятеро больше усилий на добычу хлеба (запасы все очистить и для нас и для немецких рабочих); 2) вдесятеро больше записи в войско. Армия в 3 млн должна быть у нас к весне для помощи международной рабочей революции. Эта резолюция должна в среду ночью пойти всему миру по телеграфу. Назначьте собрание в среду в 2 ч[аса]. Начнем в 4, мне дайте слово на ¼ часа вступления, я приеду и уеду назад. Завтра утром пришлите за мной машину (а по телефону скажите только: согласны)»{1927}.

3 октября Макс фон Гофман констатировал в своем дневнике: «Положение – военное и политическое – серьезно. В этом нет сомнения. Мы упустили слишком много возможностей, а наши правые слишком зарвались. [… ] Болгары окончательно выходят из игры»{1928}. В тот же день состоялось объединенное заседание ВЦИК и Московского Совета, которое вождь большевиков предписал собрать днем раньше. Я. М. Свердлов сразу же заявил, что целью «столь авторитетного собрания»{1929} ставится выработка «отношения к событиям» в Болгарии. «Мы должны дать себе отчет в том, что указало этот путь товарищам за границей», – пояснил председатель ВЦИК и предоставил слово И. А. Теодоровичу{1930} для оглашения письма, написанного В. И. Лениным, которому не позволили приехать в Москву из Горок, где он долечивался после ранения.

В. И. Ленин констатировал в своем письме объединенному заседанию ВЦИК и Моссовета: «В Германии политический кризис. [… ] Этот кризис означает либо начало революции, либо, во всяком случае, то, что ее неизбежность и близость стали видны теперь массам воочию»{1931}. По убеждению Ленина, вхождение в правительство «Шейдеманов и К^о» только ускорит революционный взрыв, сделает его более широким, более сознательным, более твердным и решительным после того, как разоблачится до конца всё желтое бессилие агентов буржуазии, такие же, как наши меньшевики и с.-р. …»{1932}.

Вождь большевиков не преминул подчеркнуть свою правоту в вопросе о необходимости заключения Брестского мира, а также заявить о том, что разрывать мирный договор было рано: «Кризис в Германии только начался. Он кончится неизбежно переходом политической власти в руки германского пролетариата. Российский пролетариат с величайшим вниманием и восторгом следит за событиями. Теперь даже самые ослепленные из рабочих разных стран увидят, как правы были большевики, всю тактику строившие на поддержке всемирной рабочей революции и не боявшиеся приносить различные тягчайшие жертвы. Теперь даже самые темные поймут, какую безмерно подлую измену социализму совершали меньшевики и с.-р., идя на союз с грабительской англо-французской буржуазией, ради, будто бы, отмены Брестского мира. И уже, разумеется, советская власть не подумает помогать немецким империалистам попытками нарушить Брестский мир, взорвать его в такой момент, когда внутренние антиимпериалистические силы Германии начинают кипеть и бурлить, в такой момент, когда представители германской буржуазии начинают оправдываться перед народом в заключении такого мира, начинают изыскивать средства “переменить” политику»{1933}.

Из дальнейшего следует, что В. И. Ленин все же не мог не признать, что опасения Е. А. Преображенского и других левых коммунистов были отчасти обоснованы. «Поражение германского империализма, – писал вождь большевиков, – будет означать на известное время и рост наглости, зверства, реакционности и завоевательных попыток со стороны англо-французского империализма»{1934}. В. И. Ленин заявил, что российский пролетариат (очевидно, в его лице) «… ставит вопрос о том, чтобы напрячь все силы для помощи немецким рабочим, которым предстоят самые тяжелые испытания, самые тяжкие переходы от рабства к свободе, самая упорная борьба и со своим, и с английским империализмом»{1935}. Вождь большевиков подчеркнул: «Мировая история за последние дни необыкновенно ускорила свой бег во всемирной рабочей революции. Возможны самые быстрые перемены, возможны попытки союза германского и англо-французского империализма против советской власти»{1936}.

Некий мифический «большевистский рабочий класс России»{1937}, как пытался уверить себя и тех, кто, как он, был «обманываться рад», Ленин, «…был всегда интернационалистическим не на словах, а на деле, в отличие от тех мерзавцев, героев и вождей II Интернационала, которые либо прямо изменяли [делу мировой революции], вступая в союз со своей буржуазией, либо старались отделываться фразами, выдумывая (подобно Каутскому, Отто Бауеру и К^о) отговорки от революции, выступая против всякого смелого, великого революционного действия, против всякой жертвы узко-национальными интересами во имя движения вперед пролетарской революции»{1938}. Однако после большевистских мантр Ленин перешел к постановке конкретной цели: «Российский пролетариат поймет, что теперь от него потребуются вскоре величайшие жертвы на пользу интернационализма. Близится время, когда обстоятельства могут потребовать от нас помощи освобождающемуся от своего империализма немецкому народу, народу против англо-французского империализма. Начнем же немедленно готовиться. Докажем, что русский рабочий умеет гораздо более энергично работать, гораздо более самоотверженно бороться и умирать, когда дело идет не об одной только русской, но и о международной рабочей революции»{1939}. Для достижения поставленной цели вождь большевиков наметил две задачи: удесятерить «свои усилия по заготовке запасов хлеба»{1940} и довести численность Красной армии до 3 млн человек (как он и писал Я. М. Свердлову и Л. Д. Троцкому). То, что обе задачи в конкретных условиях второй половины 1918 г. были абсолютно невыполнимы, В. И. Ленина интересовало мало. Он первый из большевистских лидеров применил тот прием, который вовсю будет использовать его верный «ученик» – И. В. Сталин: разработать заведомо невыполнимый план, чтобы заставить советских людей сделать их максимум.

К. Б. Радек, выступая с кратким обзором международного положения (рассказал о революционных событиях в Болгарии, о поражении Центральных держав, о требованиях, предъявленных Великобританией и Францией к Германии), проявил осторожность, заявив: «Революции международной нет налицо»{1941}. Впрочем, констатация данного факта не помешала Карлу Бернгардовичу сделать оптимистический прогноз: «…мы стоим [… ] накануне ее, стоим при ситуации, в которой рабочий класс, авангард международного социализма, будет иметь не только национальные задачи, будет иметь грандиозную международную задачу, будет иметь задачу в момент развала мирового империализма, по мере того, как сложатся новые Красные армии Германии, Италии, Франции, удержать главный участок международного фронта революции»{1942}. Радек не был бы Радеком, когда бы он удержался от патетики: «Момент неслыханно грандиозный. Прошло восемь месяцев после того, когда первая рабочая революция лежала на земле, имея над собой сапог германского капитала, когда рабочая Россия с кровью на лице, когда некоторые рабочие России с отчаянием в душе пришли к заключению, что надо подписать неслыханно насильственный, хищнический мир, победитель тогдашней русской рабочей революции, который не щадил никаких надругательств, – этот победитель находится сам на пути Бреста. В этот [… ] неслыханно великий момент рабочий класс России, не теряя полного спокойствия и хладнокровия, должен помнить, что в великие моменты надо быть великим, надо уметь рисковать всем, дабы достигнуть всего»{1943}.

После К. Б. Радека слово взял председатель Революционного военного совета Республики Л. Д. Троцкий. Долго описывал изменения, произошедшие в мире с балканских войн 1912–1913 гг., признал постфактум (полагаем, не без иронии) правоту В. И. Ленина, который «с упорством и несравненной прозорливостью»{1944} утверждал о необходимости заключения Брестского мира.

В условиях «Республики в кольце фронтов» Л. Д. Троцкий, преисполненный столь же неоправданного, как и у его товарищей, оптимизма, уверял, «…что каково бы ни было ближайшее положение европейских и мировых судеб, наше положение сейчас несравненно лучше. Мы укрепляемся всё больше и больше, а наши враги кровоточат из всех ран, они слабы, и те, которые кажутся всемогущими сегодня, завтра опишут ту же дугу, какую описала Германия, но с еще большей быстротой, ибо если в истории происходят повторения, то они происходят всегда более ускоренным темпом. И падение для Франции, Америки и Японии наступит более катастрофическое, чем для Австрии и Германии»{1945}.

Вождь Красной армии поставил (надо думать, прежде всего не перед членами ВЦИК и Моссовета, а перед частями РККА) задачу оказания помощи германскому пролетариату, когда он дозреет до взятия власти в свои руки: «Если будет сделана попытка наступать пролетариатом Германии, то для Советской России основным долгом будет не знать границ в революционной борьбе. Революционная судьба борьбы германского народа будет нашей собственной судьбой. [… ] Что Советская Россия чувствует себя только аванпостом европейской и германской пролетарской революции, – это для нас всех ясно»{1946}.

Троцкий, не исключая «…возможность того, что в течение известного периода, известных месяцев революционной Германии пришлось бы отбиваться от банд империализма»{1947}, выразил уверенность в том, «…германский пролетариат со своей техникой, с одной стороны, и наша неорганизованная, но богатейшая естественными богатствами с 200 миллионов жителей Россия – с другой»{1948}, составят «могущественный блок, о который разобьются все волны империализма»{1949}. Лев Давидович провозгласил приближение того момента, когда «…по Европе пройдет [… ] основной окоп между силами пролетарской революции и милитаризмом, французские рабочие, английские рабочие, цвет американского пролетариата и японские рабочие будут по ту самую сторону, где мы создадим союз Советской России и пролетарской Германии»{1950}.

В завершение своего выступления Троцкий заявил:

– Наш враг стал слабее, и мы говорим поэтому: знамя советской власти стало выше, надо бороться со всей решимостью, мы стали крепче, друзей у нас больше, мы идем вперед, вам навстречу, рабочие Германии, Англии, Франции и всех стран. Наше знамя поднимается над Европой, – это знамя международной республики труда{1951}.

Что примечательно, «после блестящих речей предыдущих ораторов»{1952} перед членами ВЦИК и Моссовета выступил В. А. Карелин. Левоэсеровский лидер начал с заявления куда более объективного, чем те, что сделали его «товарищи»-большевики: «В настоящее время положение международного пролетариата – положение красивое, но довольно тяжелое. Все знают, что против нас выступают все империалистические державы, которые еще не захвачены движением революции…»{1953}. После этой, надо признать, достаточно объективной характеристики международного положения В. А. Карелин подпел Л. Д. Троцкому, К. Б. Радеку и (заочно) В. И. Ленину: «…но наше международное положение будет тем крепче, чем сильнее будем мы сами [… ]. Оценивая наше внутреннее положение, мы должны обратить внимание на то, что все страхи, которые существовали до сих пор, что наша революция окажется недостаточно сильной, что она может быть сметена контрреволюционным движением, созданы на воздухе, и мы видим, что все попытки к контрреволюции всегда очень легко подавлялись. Контрреволюция может торжествовать только там, где само правительство не революционно, как это было во французские вторую и третью революции; между тем, у нас мы имеем против себя класс дворянства, класс интеллигенции и духовенства, но мы чувствуем себя всё крепче и крепче и не только потому, что за нами другие страны. Все контрреволюционные попытки становятся для нас неопасными, даже Чехословацкий фронт можно отчасти назвать желательным движением, т. к. в нем собрались все болезненные элементы нашего организма, вся нечисть, и нет такой силы, которая могла бы свергнуть нас в России. Наша мощь будет расти, но надо, как вы сейчас слышали, приложить все усилия, чтобы призыв этот не остался бесплодным»{1954}.

После этой преамбулы Владимир Александрович перешел к главному – к тому, ради чего он стал участвовать в большевистском фарсе дележа шкуры неубитого медведя (в виде мирового империализма), в который превратилось заседание ВЦИК и Моссовета: «Мало быть сильным, надо уметь казаться сильным. Говоря это, я не призываю к какому бы то ни было обману, но надо демонстрировать свою силу, чтобы нас не могли заподозрить в слабости. У нас близится годовщина нашей Октябрьской революции – того огня, который охватил весь пролетариат и беднейшее крестьянство (Карелин даже использовал большевистский, ленинский, термин. – С.В.), всех, кто стал господами положения, и мы должны внушить иностранным державам, что мы умеем быть великодушными с теми, кто ошибался, заблуждался и потому шел против нас (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Надо разбираться в том положении, которое создалось в России, и все те лица, которые по глупости или по недоразумению находятся в тюрьмах, должны быть освобождены, и с ними мы будем торжествовать нашу годовщину. Не думайте, что от этого хоть на каплю ослабеют наши силы»{1955}.

Я. М. Свердлов указал товарищам, что В. А. Карелин поставил вопрос «о порядке празднования годовщины» Октября (а фактически – об амнистии арестованным левым эсерам) «преждевременно», поскольку он «будет подвергнут специальному обсуждению» (забегая вперед, мы должны отметить, что Яков Михайлович свое слово, как и всегда, сдержал – правда, Президиум ВЦИК рассмотрел вопрос об амнистии отдельных участников Левоэсеровского мятежа уже после празднования первой годовщины прихода большевиков к власти).

Пока же, по предложению своего председателя, ВЦИК принял резолюцию, в которой констатировал: «Империалистические классы Центральных Империй претерпевают катастрофическое крушение. Болгария и Турция (с Турцией российские большевики слегка поторопились. – С.В.) отпали от Союза. На очереди стоит Австро-Венгрия. Внутри Германии царит полная неустойчивость. Политика правящих классов качается между военной диктатурой и парламентским министерством из либералов, католиков и социал-предательских представителей социал-демократии»{1956}.

Свердлов со товарищи заявили в постановлении: «Хищники англо-французского, американского и японского империализма кажутся сейчас всемогущими, как полгода назад, в эпоху Брест-Литовского мира, всемогущей казалась Германия. Сейчас, после новых успехов, хищники Согласия являются еще более опасными и заклятыми врагами Советской Республики. Но как в период наивысшего подъема военного могущества Германии мы предвидели неизбежность крушения чудовищных захватных планов, так [и] теперь мы выражаем несокрушимую уверенность в близком крушении империализма стран Согласия»{1957}.

ВЦИК декларировал, что советская власть, как и год назад, строила «всю свою политику [… ] в предвидении социальной революции в обоих лагерях империализма»{1958}.

ВЦИК провозгласил, что германский рабочий класс «неотвратимо» толкался «к власти», и заявил, что «ходом вещей борьба англо-американских хищников против австро-германских может со дня на день превратиться в борьбу империализма против пролетарской Германии»{1959}. ВЦИК заявил, что «…в этой борьбе вся Советская Россия всеми своими силами и средствами поддержит революционную власть в Германии против ее империалистических врагов»{1960}. Советский псевдопарламент выразил уверенность в том, что «революционный пролетариат Франции, Англии, Италии, Америки и Японии будет в том же лагере, что и Советская Россия и революционная Германия»{1961}.

На этот раз ВЦИК не ограничился декларациями:

«В ожидании быстро надвигающихся революционных событий, ВЦИК считает первым долгом рабочей и крестьянской России удвоить свою борьбу против вторгшихся в наши пределы бандитов Согласия и в то же время готовить деятельную военную и продовольственную помощь рабочему классу Германии и Австро-Венгрии.

ВЦИК предписывает Революционному военному совету Республики немедленно разработать расширенную программу формирования Красной армии в соответствии с новыми условиями международных отношений (курсив наш. – С.В.).

ВЦИК предписывает Народному комиссариату продовольствия немедленно разработать план создания продовольственного фонда для трудящихся масс Германии и Австро-Венгрии в их борьбе со внутренними и внешними хищниками и насильниками.

Все советские учреждения, центральные и местные, профессиональные союзы, фабрично-заводские комитеты, комитеты бедноты, кооперативы обязуются принять самое деятельное участие в воссоздании могущественной Красной армии и мобилизации продовольственного фонда социальной революции»{1962}.

В данном случае сложно не признать отчасти правоту Г. Я. Сокольникова, писавшего впоследствии: «…прекращение войны с Германией открывало границу для “мирного” проникновения вглубь этой страны идей революционной борьбы и коммунизма. Страна наиболее организованного пролетариата подпала под непосредственное воздействие ненавистного буржуазии “большевизма”. Нелегальная работа русских большевиков, пропаганда немецких коммунистов, прибывших из России, возвращение десятков тысяч пленных солдат из России – всё это были первостепенной исторической важности факторы, которые немало способствовали оформлению и организации коммунистической партии в Германии, росту революционного брожения в массах, катастрофическому разложению германской империалистической армии, разгром которой осенью 1918 г. в значительной мере объясняется тем, что она была подорвана и ослаблена изнутри. Прекратив войну, начатую царем, с Германией, Советская Республика не прекратила и не могла прекратить своей борьбы против нее своими методами»{1963}.

4 октября 1918 г. Г. В. Чичерин передал в Берлин А. А. Иоффе по прямому проводу: «Сообщенные Вам вчера документы: письмо Ленина и резолюция [В]ЦИК имеют крупное историческое значение, это есть поворотный пункт нашей политики и пролетарской политики вообще. Речи не может быть о нарушении 2-й статьи, ибо то германское правительство, по отношению к которому эта статья могла бы считаться нарушенной, после рескрипта кайзера больше не есть правительство Германии, а вместо него есть новое правительство»{1964}. Речь шла о второй статье Брестского мира, в которой говорилось: «Договаривающиеся стороны будут воздерживаться от всякой агитации или пропаганды против правительства или государственных учреждений или военных установлений другой стороны. Поскольку это обязательство касается России, оно распространяется и на области, занятые державами Четверного союза»{1965}. Дальнейший текст послания Чичерина свидетельствует о том, что Георгий Васильевич писал его прежде всего как старый революционер, а не как руководитель внешнеполитического ведомства: «В такой момент, когда крысы покидают корабль, буржуазное правительство примкнуло бы к побеждающей стороне и постаралось выговорить себе всякие выгоды за счет побежденного или же постаралось бы шантажировать побежденного, этим продавая свой нейтралитет. Мы прямо заявляем, что мы не сближаемся с противоположной коалицией (этим мы отрезаем себе путь к политике шантажирования), но это, конечно, не значит, что мы желаем сохранения Брестского договора. Мы думаем, что изменение его желательно в обоюдных интересах и нам даст возможность лучше защищаться против наступающей на нас помимо нашей воли Антанты (имеется в виду интервенция бывших союзников России в Первой мировой войне. – С.В.), но мы не применяем политику требования под угрозой перехода на сторону Антанты (от такой политики мы себе отрезали путь [сами]), зато мы впервые конкретно и определенно выдвинули тактику союза с революционным пролетариатом, когда он достигнет власти (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Мы выступаем уже как великая держава (совершенно неоправданный оптимизм. – С.В.), опять могущая выставить миллионную армию, но не в союзе с капиталистической коалицией, а в союзе с другим пролетарским государством, когда таковое создается. Это нечто абсолютно новое, необычайно смелый шаг по новому пути. К нему прибавляется: обещание хлеба этому пролетарскому государству, когда оно создается. Дело нашей дипломатии – придать этому смелому шагу весь исторический эффект, потенциально в сём заключающийся»{1966}.

На следующий день, 5 октября, на заседании Совнаркома под председательством Я. М. Свердлова обсуждалась «Сделка с Германией о товарообмене на 6 млн пудов угля для Петрограда». Совет Народных Комиссаров РСФСР принял постановление:

«1. Цена угля франко порт парохода в голландской или германской гавани устанавливается в 200 герм[анских] марок за метрическую тонну.

2. Фрахт до Петрограда устанавливается не свыше 150 марок за тонну, включая страховку судна, но исключая страховку самого груза.

3. В отношении разгрузки устанавливается, что таковая начинается не позже 24 часов по прибытии пароходов в Петроград. Разгружать не менее 4000 тонн вместительности и не менее 800 тонн с пароходов большего тоннажа. При задержке выгрузки казна уплачивает штраф 80 пфеннигов в день с тонны вместимости.

4. На уплату за доставляемый уголь Российская Республика обязуется доставить Германии нижеследующие компенсационные товары: старую резину, около 700 тонн по 7000 марок, сырую резину – не свыше 25 тонн, по цене 61 400 марок за тонну, асбест 150 тонн по цене 3718 марок, никель 16,13 тонн, по цене 34 500 марок за тонну, лом меди и медные стружки 320 тонн, по цене 11 650 мар[ок] за тонну, пенька 600 тонн по цене 6200 мар[ок] за тонну.

5. Уплата фрахта имеет быть произведена золотом из расчета не ниже 4200 германских марок за 1 кг чистого золота.

[… ] 7. Для обеспечения сделки, в частности уплаты фрахта, разрешается немедленно вывезти в Берлин в распоряжение Генерального консула Советской Республики золота в слитках на сумму 5 млн марок и приготовить к вывозу остальную сумму до 10 млн марок золота.

8. Ассигновать немедленно в срочном порядке в распоряжение председателя Чрезвычайной комиссии по снабжению [Красной] армии [Леонида Борисовича Красина] 6 млн руб. на чрезвычайные расходы по выгрузке имеющих прибыть в Петроград углей.

9. Поручить т. Красину организовать приемку и выгрузку угля в Петрограде по соглашению с соответствующими управлениями Петроградской Северной коммуны.

[10]. По вопросу о способах страхования грузов поручить т. Красину сговориться с т. Елизаровым [Марком Тимофеевичем – наркомом путей сообщения РСФСР]»{1967}.

Большевики возлагали особые надежды на германских коммунистов под руководством Карла Либкнехта, которого Г. Е. Зиновьев с большим преувеличением назвал «вторым Лениным»{1968}, и Розы Люксембург. 21 октября А. А. Иоффе констатировал в письме В. И. Ленину и Г. В. Чичерину: «…нас стали чрезвычайно бояться. Если раньше мне часто говорили, что “большевистская опасность для Германии не существует”, то теперь все чаще заявляют как раз обратное, что “в тяжелом нынешнем положении большевистские друзья особенно неподходящи”, работать стало очень трудно, ибо даже мои “друзья”, глубоко убежденные, что сам я ничего противозаконное не делаю, считают, что вообще мы всеми силами и средствами ведем здесь агитацию. Причем в правительственных кругах господствует очень интересное мнение, доказывающее, что эти господа не так уж плохо разбираются (курсив наш. – С.В.). В обывательской среде верят всяким небылицам, точно называют число взрывчатых веществ, хранящихся у меня в посольстве, совершенно определенно подсчитывают количество миллионов, переданных мною на поддержку здешних революционеров и устройство демонстраций»{1969}. По сути, Свердлов со товарищи своей революционной агитацией весьма поспособствовали сплочению антикоммунистических сил в Германии. Иоффе заявил: «Если я в своей работе раньше мог опираться на общественное мнение, чтобы несколько смягчить нажим правительства, то теперь, наоборот, правительство лучше ко мне относится, нежели буржуазия, которая из боязни большевизма готова объединиться, помириться и согласиться с кем угодно, только бы против нас (курсив наш. – С.В.)»{1970}.

Сформулировав главную претензию Свердлову и его радикалам, Адольф Абрамович, который, будучи сторонником Троцкого, отнюдь не собирался вредить ближайшему товарищу своего патрона и личного друга в ЦК РКП(б), написал в письме Ленину и Чичерину, что резолюция ВЦИК от 3 октября «…была всеми (и в правительстве тоже) понята так, что мы готовим армию и продовольствие для того, чтобы помочь германскому пролетариату против германского империализма (так и было. – С.В.). Как я ни стараюсь доказать, что мысль была иная: поддержка победившего пролетариата против антантовского (так в документе. – С.В.) империализма на случай продолжения войны с Антантой и после германской революции, – мне не верят (что неудивительно, поскольку «эти господа» действительно «не так уж плохо» разбирались в большевистской политике Советской России. – С.В.), утверждая, что в резолюции этого нет. Действительно, резолюция в этом смысле составлена весьма неясно (быть может, умышленно?)»{1971} Иоффе прекрасно понимал, что «умышленно», но не мог написать об этом открыто.

Зато не позднее 22 октября Г. Е. Зиновьев прямо заявил на одном из открытых собраний, что Красная армия должна теперь «более, чем когда-либо», находиться под Псковом, а не у Архангельска или Уфы, т. е. признать главным своим противником германские оккупационные части. Григорий Евсеевич высказался в том духе, что мы должны немного помочь ходу истории, чтобы колесо революции проехало так, как и в России, по груди берлинской буржуазии и задавило ее. Как водится, Министерство иностранных дел Германии выразило А. А. Иоффе протест против подобных заявлений председателя Северной трудовой коммуны{1972}.

Впрочем, вциковский прогноз двухнедельной давности стал стремительно сбываться: начался распад Австро-Венгерской империи. 17 октября парламент Венгрии расторг унию с Австрией и провозгласил независимость своей страны. 28 ноября была образована Чехословакия, а на следующий день – Государство словенцев, хорватов и сербов. 29 октября Макс фон Гофман был вынужден зафиксировать в своем дневнике: «Австрия полностью капитулировала»{1973}. Но и после этих событий советское правительство (и, надо полагать, прежде всего В. И. Ленин) опасалось идти на открытый разрыв с Германией и, перестраховываясь, даже сочло целесообразной уплату третьего «взноса» – части той самой контрибуции, что была наложена Германией на Советскую Россию. На это указывает опубликованная в сборнике документов о последствиях Брестского мира записка внешнеполитического ведомства РСФСР о международном положении Советской России, составленная между 30 октября и 3 ноября. Из документа следует, что в это время Наркомат по иностранным делам более опасался военной контрреволюции в России и стран-победительниц в Первой мировой войне, нежели Германии, однако пока не торопился с предложением о необходимости денонсации Брестского мира: «Несмотря на яркие события, происходящие в Австро-Венгрии и ожидаемые в Германии, положение остается крайне неопределенным вследствие неясности темпа, с которым пойдет их развитие как в этих странах, так и во Франции и Англии (расчет на мировую в прямом смысле этого прилагательного революцию. – С.В.). По необходимости одновременно с таким ярким революционным наступлением, как наше обращение к народам Австро-Венгрии, нам приходится продолжать политику оттяжки и лавирования (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.) и во всяком случае избегать всякого разрыва, или по крайней мере оттягивать его по возможности»{1974}. Автор документа осознавал, что «процесс революционизирования»{1975} стран Европы шел медленнее, чем на то рассчитывали большевики-радикалы, а потому «выигрыш времени» мог привести «к гораздо более значительным результатам»{1976}, чем действия нахрапом.

30 октября капитулировала Турция, а 3 ноября – Австро-Венгрия. 4 ноября восставшие матросы овладели Килем, создали там Совет и потребовали отречения Вильгельма II от престола. Эти известия привели большевистское руководство РСФСР в полный восторг. Казалось бы, кайзеровской Германии было не до внешнеполитических демонстраций. Однако 5 ноября Адольфу Иоффе было заявлено в Берлине о разрыве Германией дипломатических отношений с Советской Россией. Адольфу Абрамовичу пояснили, что вечером следующего дня «…экстренный поезд будет наготове для отъезда дипломатических и консульских представителей в Берлине и других находящихся в этом городе российских официальных лиц»{1977}. Пятого же ноября германское консульство в Москве вручило Г. В. Чичерину ноту, в которой констатировало: «Германское правительство уже повторно было вынуждено протестовать против того обстоятельства, что путем выступления русских официальных учреждений, вопреки статьи 2-й Брест-Литовского мирного договора, ведется недопустимая агитация против германских государственных учреждений. Оно уже не считает для себя возможным ограничиться протестами против этой агитации, означающей не только нарушение указанных договорных постановлений, но и серьезное отступление от международных обычаев»{1978}. Помимо прочего в ноте припомнили об «…отношении, которое советское правительство проявило к вопросу о том, как убийство императорского посланника графа Мирбаха должно было быть искуплено»{1979}: «Русское правительство торжественно обещало, что сделает всё, чтобы подвергнуть виновных наказанию. Германское правительство, однако, не могло констатировать никаких признаков того, что преследование или наказание виновных уже начато или даже имеется намерение таковое произвести. Убийцы бежали из дома, окруженного со всех сторон органами государственной безопасности русского правительства. Инициаторы убийства, открыто признавшие, что оно было ими постановлено и подготовлено, остались до сих пор без наказания и, судя по полученным известям, были даже амнистированы»{1980} (известия опередили амнистию на три с лишним недели). В ноте содержались два требования: о прекращении революционной агитации в Германии и о наказании «убийц и инициаторов убийства»{1981} Мирбаха. По иронии судьбы, в этот же день, 5 ноября, фронт немцев был прорван Антантой, и 6 ноября началось общее отступление германских войск.

Впрочем, своими решительными дипломатическими действиями, предпринятыми 5 ноября, германское правительство заставило большевистское руководство Советской России перестраховаться. 6 ноября В. И. Ленин, Я. М. Свердлов и Г. В. Чичерин направили из Москвы в «Астрахань, т. Троцкому» и «всем военкомам, военрукам, командармий, всем совдепам» следующую циркулярную телеграмму: «Обвиняя русское представительство в Германии в участии революционного движения и обвиняя русское правительство в нежелании наказать убийц гр. Мирбаха, германское правительство потребовало отъезда из Германии в 24 часа всех находящихся в Берлине русских официальных лиц и в недельный срок русских официальных лиц, находящихся в других местах Германии, впредь до получения от русского правительства гарантии в том, что оно прекратит революционную агитацию в Германии и впредь до наказания убийц и инициаторов убийства Мирбаха. Одновременно в такой же срок должны выехать германские официальные лица из России. Хотя нет признаков, заставляющих ожидать военного наступления на нас Германии, следует быть наготове, на случай всяких неожиданностей с ее стороны. Вполне вероятно наступление на нас белогвардейцев, и против наступления последних все меры и будут немедленно приняты»{1982}.

Отдельные инциденты на советско-германском пограничье имели место{1983}, однако Германию в это время сотрясали раскаты революционного грома. К 7 ноября революция захлестнула все крупные прибрежные города, а также Гановер, Брауншвейг, Франкфурт-на-Майне и Мюнхен.

9 ноября рейхсканцлер принц Максимилиан Баденский объявил об отречении императора Вильгельма II от обоих престолов – прусского и имперского, даже не соизволив сообщить об этом монарху.

11 ноября Германия официально признала поражение в Первой мировой войне, заключив Компьенское перемирие с Францией, Великобританией, США и другими государствами Антанты. Германия обязывалась прекратить военные действия, сдать часть сухопутных и морских вооружений, передать союзникам все подвойные лодки и провести разоружение всех германских военных судов, эвакуировать войска из оккупированных местностей Франции, Бельгии, Люксембурга, а также из Румынии, Турции и других стран, освободить Эльзас и Лотарингию. Германским частям надлежало покинуть левый берег Рейна, а на правом береге создавалась демилитаризованная зона. Германию обязали аннулировать Бухарестский мирный договор (о капитуляции Румынии перед странами Четверного союза) и Брестский мир, вернуть захваченное российское, румынское и бельгийское золото – переданные Германии Советской России суммы из 6-миллиардной контрибуции{1984} оказались в казне наших бывших союзников по Антанте. Компьенское перемирие подтвердило прогнозы большевистского руководства РСФСР на усиление интервенции после победы Антанты в Первой мировой войне. Условия перемирия не предусматривали вывода германских частей с оккупированных территорий Советской России. Соглашение обеспечивало «свободный вход и выход из Балтики» всем военным и торговым судам Антанты в целях подготовки военной интервенции против государства Советов.

Несмотря на неизбежное после ее победы над Германией и ее союзниками усиления интервенции Антанты, российские коммунисты, искренне уверенные в том, что в Германии неизбежно установление советской власти (они не допускали и мысли, что коммунисты будут вскоре разгромлены, а их вожди убиты), праздновали победу. 13 ноября 1918 г. состоялось первое заседание ВЦИК созыва VI съезда. На нем Я. М. Свердлов, вновь избранный председателем советского «парламента», предложил «Аннулирование Брестского договора» третьим пунктом повестки дня, встреченным «бурными аплодисментами»{1985}. ВЦИК принял и направил «Всем народам России, населению всех оккупированных областей и земель» декрет о денонсации Брестского мира: «Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов сим торжественно заявляет, что условия мира с Германией, подписанные в Бресте 3 марта 1918 г., лишились силы и значения. Брест-Литовский договор (равно и Дополнительное соглашение, подписанное в Берлине 27 августа и ратифицированное Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом 6 сентября 1918 г.) в целом и во всех пунктах объявляется уничтоженным. Все включенные в Брестский договор обязательства, касающиеся уплаты контрибуции или уступки территории и областей, объявляются недействительными. Последним актом правительства Вильгельма, вынудившего этот насильнический мир в целях ослабления и постепенного ухудшения Российской Социалистической Федеративной Советской Республики и ничем не ограниченной эксплуатации окружающих республику народов была высылка советского правительства из Берлина за его деятельность, направленную к ниспровержению буржуазно-императорского режима в Германии. Первым актом восставших рабочих и солдат в Германии, низвергнувших императорский режим, был призыв посольства Советской Республики. Брест-Литовский мир насилия и грабежа пал, таким образом, под соединенным ударом германских и русских пролетариев-революционеров»{1986}.

ВЦИК констатировал, что «трудящиеся массы России, Лифляндии, Эстляндии, Польши, Литвы, Украины, Финляндии, Крыма и Кавказа, освобожденные германской революцией от гнета грабительского договора, продиктованного германской военщиной, призваны ныне сами решать свою судьбу»{1987}, и декларировал, что место «империалистического мира» должен занять «социалистический мир, заключенный освободившимися от гнета империалистов трудящимися массами народов России, Германии и Австро-Венгрии»{1988}. РСФСР предложила «братским народам Германии и бывшей Австро-Венгрии в лице их Советов рабочих и солдатских депутатов немедленно приступить к урегулированию вопросов, связанных с уничтожением Брестского договора»{1989}. В основу «истинного» мира народов, по мнению советского «парламента», могли быть положены «только те принципы», которые соответствовали «братским отношениям между трудящимися всех стран и наций» и «были провозглашены Октябрьской революцией и отстаивались русской делегацией в Бресте»{1990}. ВЦИК пообещал, что «все оккупированные области России будут очищены», при этом за «трудящимися нациями всех народов» будет признано «в полной мере» их «право на самоопределение»{1991}.

«Приветствуя население всех областей, освобожденных от ига германского империализма»{1992}, РСФСР в лице ее ВЦИК призвала «трудящиеся массы этих областей к братскому союзу с рабочими и крестьянами России»{1993}, гарантировав им «полную, до конца идущую поддержку в их борьбе за установление на их землях социалистической власти рабочих и крестьян»{1994}.

В тот же день В. И. Ленин телеграфировал Орловскому губернскому комитету РКП(б) «для украинцев»: «Я только что получил из Унечи приветствие от революционных солдат Германии. Считаю крайне важным, чтобы во все пограничные пункты с Украиной вы сообщили по телеграфу об этом и, отвечая от моего имени благодарностью за приветствие революционных солдат Германии, обратились к ним с просьбой помочь быстрым и решительным действием освобождению Украины. Пусть революционные солдаты Германии довершат начатую ими славную германскую революцию арестом белогвардейцев на Украине и освобождением Украины. Да здравствуют революционные солдаты Германии на Украине! Да здравствует братский союз германской советской республики с Украинской советской республикой! Предсовнаркома Ленин»{1995}.

«Общий лейтмотив, – зафиксировал 21 ноября в своем дневнике настроения в Германии Макс фон Гофман, – мы получим мир и спокойствие только в том случае, если у нас будет законно избранное правительство. Независимые социал-демократы и спартаковцы доведут нас до такого положения, как в России. Если спартаковцы возьмут верх, тогда безусловно и у нас, как и в России, начнется гражданская война»{1996}. Однако уже 25 ноября Гофман пророчески дописал: «При теперешних условиях самое главное, удастся ли разумным людям из партии Эберт – Шейдемана удержаться у власти. Если к власти придут спартаковцы, каждый должен будет сделать свои выводы»{1997}.

Как известно, коммунистические силы в Германии были вскоре разгромлены, однако так или иначе в ноябре 1918 г. Брестский мир действительно, как и говорилось в декрете ВЦИК, был «уничтожен»{1998}. Слишком поздно, чтобы можно было признать ошибку левых эсеров и левых коммунистов, выступавших за продолжение «революционной войны», и безоговорочную правоту В. И. Ленина, который настоял на необходимости «передышки» в марте 1918 г. Лишь много позднее, 4 мая 1920 г., один из видных левых коммунистов Е. А. Преображенский написал в своем дневнике: «…был против Брестского мира и ошибся»{1999}. Было ли это запоздалое признание по-настоящему объективным?

В завершение этой книги отдадим должное Я. М. Свердлову. Услышав первые раскаты долгожданной мировой революции, глава Советского государства счел возможным проявить великодушие. Он сдержал слово, данное 3 октября В. А. Карелину: поставил в повестку дня заседания Президиума ВЦИК вопрос об амнистии левых эсеров к первой годовщине Октября. 29 ноября Я. М. Свердлов как председатель ВЦИК и А. С. Енукидзе как секретарь ВЦИК подписали протокол заседания Президиума ВЦИК о применении амнистии к М. А. Спиридоновой и Ю. В. Саблину{2000}. Однако отметим и то обстоятельство, что В. А. Карелин попросил об освобождении всех арестованных левых эсеров, а руководство советского «парламента» амнистировало только двоих.