Подавление Левоэсеровского мятежа имело важные политические и аппаратные последствия. Несмотря на то обстоятельство, что после убийства Вильгельма фон Мирбаха германское посольство стало от имени своего правительства предъявлять «требование за требованием нашему правительству», В. Д. Бонч-Бруевич не покривил душой, когда написал: «Самый факт восстания левых эсеров очень помог нам, т. к. всем стало очевидно, что эта грубейшая провокация выходила из рядов, безусловно враждебных советской власти»{1808}, как с этого времени совершенно точно будет именоваться большевистский режим, или власть, как тогда писали, «правительственной партии».

Во-первых, большевикам удалось снять на ближайшее время с повестки дня все разговоры о необходимости возобновления войны с Германией, причем для обеспечения «единства» в ЦК большевиков было немаловажно, что 9 июля в своем выступлении на заседании ВЦИК с докладом о «жалкой, постыдной пародии на мятеж»{1809} Л. Д. Троцкий наконец солидаризировался с позицией В. И. Ленина по вопросу о Брестском мире, прокомментировав левоэсеровские стенания об оккупированной Украине следующим образом: «…превращение нашей Советской России в одну небольшую силу, которая вмешалась бы в бой империалистов-хищников, которая истекла бы кровью, – это значило бы израсходовать тот нравственный капитал, то достояние, которое мы сейчас призваны охранять»{1810}. Расчет левых эсеров на срыв Брестского мира терактом не оправдался. Вопреки опасениям В. И. Ленина, которые видны в его телеграмме в Царицын, судьбоносные сражения Первой мировой войны Германии с Антантой, своевременные соболезнования председателя Совнаркома при твердом остаивании им интересов «социалистического отечества» и выверенные дипломатические шаги А. А. Иоффе, по сути совершившего гражданский подвиг (после убийства В. фон Мирбаха Адольф Абрамович отстаивал тот курс, противником которого он являлся), привели к тому, что Германия удержалась от искушения возобновить наступление на Восточном фронте.

Во многом этому способствовала решительная позиция В. И. Ленина и его товарищей по большевистскому руководству Советской России. 14 июля в 11 часов Г. В. Чичерина посетил временный дипломатический представитель Германии доктор Курт Рицлер. Визитер сообщил наркому по иностранным делам РСФСР содержание только что полученной из Берлина телеграммы, в которой германское правительство поручало своей дипломатической миссии просить о согласии советского правительства на допуск батальона немецких солдат в военной форме для охраны германского посольства и о скорейшей доставке указанных солдат в Москву{1811}.

15 июля ранее 11 часов состоялось совещание В. И. Ленина и отдельных членов Совнаркома с Я. М. Свердловым, на котором обсудили положение, создавшееся в связи с германским требованием о введении батальона солдат. Собравшиеся приняли решение усилить охрану немецкого посольства до тысячи человек, не соглашаться на введение германских войск, заявить К. Рицлеру, что введение войск представляет собой скрытое объявление войны. На совещании получил одобрение составленный В. И. Лениным проект правительственного заявления{1812}. В 11 часов началось заседание ЦК РКП(б), также одобрившее ленинский текст ответа. Симптоматично поручение В. И. Ленина секретарю СНК РСФСР Н. П. Горбунову сделать от его имени на заседании Совнаркома, на котором он не мог присутствовать (!), сообщение об осложнении отношений с германским правительством, вызванным его требованием о введении в Москву воинской части, и огласить написанный Лениным проект правительственного заявления{1813}.

Позднее 19 часов В. И. Ленин сделал официальное заявление на первом заседании ВЦИК 5-го созыва: «Бессмысленная и преступная авантюра левых эсеров привела нас на волосок от войны. Отношения наши к германскому правительству, вопреки нашему желанию, не могли не обостриться. Признавая законность желания германского правительства усилить охрану своего посольства, мы шли и идем далеко для удовлетворения этого желания. Но когда нам было сообщено желание германского правительства, не носящее еще характера безусловного требования, чтобы мы пропустили в Москву батальон вооруженных немецких войск в форме, то мы ответили – и повторяем теперь этот ответ перед лицом Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, – что подобного желания мы ни в коем случае и ни при каких условиях удовлетворить не можем, ибо это было бы, объективно, началом оккупации России чужеземными войсками»{1814}. Интервенция, как известно, давно началась, однако в данном случае речь шла уже о самом существовании государства Советов. Ленин подчеркнул: если бы мы получили ультиматум, ответом стало бы объявление «революционной войны [… ] до последнего издыхания»{1815}.

После того, как ВЦИК целиком одобрил заявление председателя Совнаркома и постановил довести его до сведения широких масс{1816}, Г. В. Чичерин передал в посольство Германии ноту, в которой советское правительство заявило о своей готовности предоставить «совершенно достаточную охрану из наших самых преданных солдат», однако отказалось ввести в столицу Советской России «батальон иностранной армии»{1817}. В заключении ноты НКИД К. Рицлеру говорилось: «Мы твердо надеемся, что германское правительство, разделяя вместе с нами наше стремление к миру и дружбе, не будет настаивать на этом требовании, которое превосходит всё, на что мы можем согласиться»{1818}.

К счастью, вследствие тяжести положения на фронте с Антантой германское правительство было вынуждено проявить благоразумие и не довело Ленина со товарищи до того, на чем настаивали левые эсеры с их «бессмысленной и преступной авантюрой».

Во-вторых, по справедливому замечанию Л. Д. Троцкого, сделанному 9 июля на заседании очищенного от левых эсеров V Всероссийского съезда Советов, «одной политической партией на Русской земле стало меньше»{1819}. События 6–7 июля внесли раскол в и без того отнюдь не отличавшиеся стройностью ряды ПЛСР. Достаточно указать на тот факт, что под вечер 7 июля С. Д. Мстиславский, по его словам, имел сомнительное удовольствие, «проходя мимо “очередей”, дожидавшихся кипятка», слышать фрагменты «пасмурных разговоров, менее всего исполненных нежности к ЦК»{1820}. Это дало большевистскому руководству возможность позднее перетянуть часть левых эсеров на свою сторону. При этом везде, где это было физически возможно, левых эсеров вывели из Советов и из исполкомов. К примеру, 8 июля Петроградский губернский исполком постановил снять со своих постов всех левых эсеров, одобрявших действия ЦК их партии{1821}. Там, где руководители местных организаций ПЛСР дисциплинированно поддержали ЦК своей партии, большевики получили веские основания для применения репрессий в их отношении – в частности удалось быстро ликвидировать попытку вооруженного выступления, предпринятую левыми эсерами в Витебске. Там был арестован комитет левых эсеров, одобривший действия ЦК своей партии и пообещавший ему любую поддержку – «вплоть до террора»{1822}. Левоэсеровские фракции вывели из состава Витебского (по определению) и ряда других губернских советов, в том числе Петроградского, Казанского, Новгородского, Пермского, Орловского{1823}. Это при том, что К. В. Гусев привел в своем «оттепельном» труде заявление одного из левоэсеровских деятелей (П. Ф. Сапожникова) о том, что «низы» ПЛСР «даже не предполагали порой о возможности тех событий, которые развернулись в центре»{1824}. Та часть членов ПЛСР, которая, поддержав свой ЦК, сумела уйти в подполье, действительно занималась позднее организацией антибольшевистских заговоров{1825}, однако это было действительно абсолютное меньшинство ПЛСР.

Нехарактерное для Л. Д. Троцкого благодушие на заседании V Всероссийского съезда Советов 9 июля объяснялось, в частности, тем фактом, что, в-третьих, большевики использовали события 6–7 июля 1918 г. для изгнания левых эсеров из ЧК{1826} и (главное для председателя Высшего военного совета и наркома по военным и морским делам РСФСР) для радикального решения вопроса о левоэсеровской альтернативе в строительстве вооруженных сил.

За два месяца до этих событий ПЛСР лишилась своего представителя (члена ЦК П. П. Прошьяна) в Высшем военном совете, после июльских событий член коллегии НКВД А. В. Эйдук арестовал единственного левого эсера в коллегии Наркомвоена – бывшего председателя Бюро Петроградского ВРК П. Е. Лазимира, которого большевики начали терроризировать задолго до июля 1918 г.{1827}. Помимо руководящих работников были арестованы и менее крупные деятели ПЛСР, работавшие в центральном аппарате управления РККА. Арестовали даже тех, чье левое эсерство, как у главнокомандующего войсками Восточного фронта М. А. Муравьева, было «совершенно фальшивым». Так, подполковник старой армии, в будущем (1935) Маршал Советского Союза А. И. Егоров{1828} показал на первом допросе в 1938 г.: «В момент Левоэсеровского мятежа я работал в Наркомвоенморе (точнее – в Наркомвоене. – С.В.) и как член Партии левых эсеров группой коммунистов Наркомвоенмора был арестован. Я декларировал, что я против выступления левых эсеров, что я поддерживаю Коммунистическую партию, был освобожден и вскоре после этого, хотя и сохранив эсеровские настроения (если таковые действительно были. – С.В.), я подал заявление и был принят в Коммунистическую партию (собственно, стал таким же коммунистом, каким был до этого левым эсером. – С.В.)»{1829}. Егоров почти искренне ответил на уточняющий вопрос: «Мое эсеровское (в меньшей степени. – С.В.) и офицерское прошлое сказалось на том, что я убежденным коммунистом никогда не был. Как левый эсер, я был оторван от царского генералитета и там у меня перспектив не было. Я видел силу советской власти и решил, что здесь я буду крупным военным специалистом и смогу достигнуть высокого положения в стране, использовав свое пребывание в [Р] КП(б) как трамплин для достижения своих личных целей»{1830}. Кроме того V Всероссийский съезд Советов «освятил» своей резолюцией «новый курс» (выражение М. А. Молодцыгина) высшего военного руководства РСФСР и лично Л. Д. Троцкого, взятый в марте 1918 г., – курс на строительство массовой регулярной Красной армии.

Если весной 1918 г. разоружения левоэсеровских отрядов носили эпизодический характер, то после событий 6–7 июля они производились по всей стране{1831}. К примеру, председатель Петроградской ЧК М. С. Урицкий телеграфировал 9 июля В. И. Ленину, что в колыбели революции «…левые эсеры сконцентрировались в здании Пажеского корпуса. После получасового обстрела мятежники выбросили белый флаг. В остальных районах разоружение левых эсеров» проходило «без сопротивления»{1832}. Последнее, как выясняется из воспоминаний С. Д. Мстиславского, было следствием благоразумия секретаря Петроградского комитета ПЛСР Тамары Гаспарьянц{1833}, отдавшей левоэсеровским дружинникам от лица комитета распоряжение не оказывать сопротивления при их разоружении. Решающую роль в подавлении левоэсеровских мятежников в колыбели революции, как и в Москве, сыграла артиллерия, которой «командовал»{1834} беспартийный артиллерист Иван Родионович Журавлев. По свидетельству очевидца, «…основная часть мятежников засела в здании Пажеского корпуса, выходящего фасадом к Гостиному двору. Сюда были стянуты [лево] эсеровские боевые дружины с орудиями. Часть из них была уже установлена в палисаднике, три – в окнах второго этажа, остальные – во дворе за зданием корпуса. На каждом этаже через два-три окна торчали дула пулеметов. При наличии достаточного количества боеприпасов это была большая сила. Артиллеристы Журавлева действовали бесстрашно и умело. Они на руках вкатили пушки во внешний коридор Гостиного двора и установили их в проемах прямо напротив Пажеского корпуса. Журавлев сам стал у орудия и приказал открыть огонь. Первые выстрелы разогнали орудийную прислугу в палисаднике. А когда пушки ударили по зданию корпуса, мятежники выкинули белые флаги. Давая оценку действиям И. Р. Журавлева, штаб военного комиссариата 1-го Городского района [Петрограда] отмечал, что операцию он провел блестяще»{1835}.

24 сентября 2-я Череповецкая губернская конференция ПЛСР приняла резолюцию, в которой говорилось, в частности, о «массовом разоружении революционных партизанских отрядов» и расстрелах левоэсеровских пограничных отрядов, пытавшихся оказать помощь украинским рабочим и крестьянам{1836}.

В-четвертых, несмотря на наличие во ВЦИК «гомеопатических фракций», которые периодически позволяли Я. М. Свердлову демонстрировать свой во всех отношениях выдающийся председательский дар, советский квазипарламент стал по сути своей монопартийным.

15 июля 1918 г. состоялось первое заседание ВЦИК 5-го созыва, на котором председателем и секретарем ВЦИК традиционно, по предложению Фракции РКП(б) во ВЦИК, были избраны, соответственно, Я. М. Свердлов и В. А. Аванесов. В Президиум ВЦИК 5-го созыва, в отличие от созывов 2-го, 3-го и 4-го, не вошел ни один левый эсер, – этот орган стал чисто большевистским{1837}. Я. М. Свердлов сообщил, что «в бывший Президиум ВЦИК и одновременно в президиум V съезда Советов» поступил «еще один список, озаглавленный как список членов Фракции л. с.-р.»{1838}.

– Я, товарищи [… ] этому списку движения не дал, не мог дать до предварительного вашего решения, – подчернуто скромно заявил Свердлов. – Если хотите, то будут предоставлены теперь же временные мандаты в качестве членов ВЦИК тем, кто были указаны в этом списке{1839}.

Как водится, Яков Михайлович сослался на резолюцию о Левоэсеровском мятеже съезда, в которой заявлялось: «…поскольку те или иные части этой партии солидаризуются с попыткой вовлечения России в войну путем убийства Мирбаха и восстания против советской власти, этим организациям не может быть места в Советах Рабочих и Крестьянских Депутатов»{1840}.

Свердлов предложил членам ВЦИК принять постановление о том, что этот орган «…считает возможным допустить в состав ЦИК лишь представителей тех частей фракции левых эсеров, которые дадут категорическое заявление о своей несолидарности с попыткой вовлечения [Советской России] в войну путем убийства Мирбаха и восстания против советской власти, предпринятых ЦК Партии левых эсеров»{1841}.

Как водится, тут же один из дрессированных свердловских вциковцев предложил огласить список. Яков Михайлович сразу прочел первые четыре имени непосредственных участников событий 6–7 июля – «Магеровский, Прошьян, Спиридонова, Измайлович»{1842}.

Эсер-максималист Фердинанд Юльевич Светлов (настоящая фамилия – Кац) попытался от имени своей, мягко говоря, скромной по числу членов ВЦИК фракции заступиться за ПЛСР: «Квалифицировать всю партию как контрреволюционную [… ] может только уполномоченный орган, который соберется со всех концов нашей Советской России в более спокойной обстановке, чтоб более спокойно взвесить это решение»{1843}. Поскольку большинство вциковских мандатов было у членов РКП(б) (напомним, что данное положение сложилось еще во ВЦИК 4-го созыва), практического смысла в выступлении Светлова не было, однако, «верные» парламентским «традициям», к которым они относились, мягко говоря, весьма скептически, большевики все же выставили Ф. Ю. Светлову высокоавторитетного оппонента – В. А. Аванесова, который решительно заявил: «Я считаю, что недопустимо тем или иным путем, фокусом, провести тех лиц, которые осуждены советской властью, которые отданы под суд. Такие претенденты на места в[о] ВЦИК недопустимы»{1844}. Большевики поддержали «нового старого» секретаря ВЦИК аплодисментами, которые не оставляли сомнений в итоге «дебатов».

Перед тем, как внести своей проект резолюции, Я. М. Свердлов счел целесообразным сделать пояснение: «…мы здесь сейчас не предрешаем вопроса о вхождении [во ВЦИК] представителей Партии левых эсеров в будущем. [… ] Мы говорим, что исполняем волю V съезда Советов, там сказано только об определенной части партии, которая солидаризуется со своим ЦК. Что касается другой части партии, то это будет [находиться] в зависимости от той конференции, которая предполагается у [П] ЛСР. Эта конференция может вынести решения, расходущиеся с теми шагами, которые были предприняты ЦК и осуждающие его тактику. Тогда все места полностью будут им предоставлены»{1845}.

В-пятых, события 6–7 июля развязали большевикам руки для борьбы с «кулацкими»{1846} восстаниями и в целом для проведения Гражданской войны в деревне. Более в легальных советских органах никто по-настоящему не мог отстаивать интересы «трудового крестьянства», поскольку крестьянство «беднейшее» представляло собой абсолютное меньшинство крестьянства «трудового».

29 июля на втором соединенном заседании ВЦИК, Моссовета и профессиональных союзов В. И. Ленин заявил в отчете «о том положении», в котором находилась «Советская Россия»{1847}: «Классовая борьба учит действительно на практике, что всякая фальшь в позиции какой-нибудь партии приводит эту партию немедленно к месту по ее заслугам. Мы наглядно видели политику левых с.-р., которые, в силу бесхарактерности и безголовости, поколебались в момент, когда продовольственный вопрос был поставлен так остро, и она исчезла как партия и превратилась в пешку в руках ярославских белогвардейцев»{1848} (это при том, что в подавлении Ярославского мятежа помимо красноармейских частей участвовала и левоэсеровская боевая дружина{1849}). Более никаких колебаний в продовольственном вопросе не было до тех пор, пока Гражданская война в деревне не стала настолько масштабной, что большевикам пришлось пойти на частичные уступки, метко названные крупнейшим постсоветским специалистом по истории большевистской партии в 1917—1920-е гг. С. А. Павлюченковым «Крестьянским Брестом»{1850}.

В-шестых, у руля очищенной от левых эсеров Всероссийской ЧК встал вместо Ф. Э. Дзержинского всецело преданный Я. М. Свердлову Я. Х. Петерс. 7 июля было опубликовано следующее постановление Совнаркома: «Ввиду заявления т. Дзержинского о необходимости для него как для одного из главных свидетелей по делу об убийстве германского посла графа Мирбаха, отстраниться от руководства работой Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем, [Совнарком] назначает временным председателем названной комиссии т. Петерса. Коллегия [ВЧК] объявляется упраздненной. Тов. Петерсу поручается в недельный срок представить Совету Народных Комиссаров доклад о личном составе работников [ВЧК] на предмет устранения всех тех ее членов, которые прямо или косвенно были прикосновенны к провокационно-азефовской деятельности Партии “левых социалистов-революционеров” Блюмкина»{1851}.

Но при этом, в-седьмых, угроза Московскому Кремлю привела к комплексной реорганизации его охраны, усилившей аппаратные возможности В. И. Ленина. В первые дни после захвата власти большевиками у дверей ленинского кабинета в Смольном, по мемуарному свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, «…была назначена особая смена испытанных и хорошо нам известных красногвардейцев, которым запрещено было кого бы то ни было без разрешения пускать в кабинет Владимира Ильича, кроме лиц по особому списку, который был им объявлен»{1852}. Но уже 29 октября 1917 г. Я. М. Свердлов назначил комендантом Смольного матроса первой статьи крейсера «Диана», члена Центробалта и Гельсингфорсского комитета (большевиков) РСДРП П. Д. Малькова{1853}. Последний позднее оставил воспоминания о знакомстве с будущим патроном: «Мы, балтийцы, всегда шли [со своими проблемами в Секретариат ЦК]. В мае или июне 1917 г. спрашиваем, где тут ЦК большевиков. Нам показали. Заходим. Встретил нас Свердлов [… ] подробно расспросил [… ] о настроениях на кораблях и в гарнизоне, о работе большевиков, о людях. Слушал внимательно, иногда шутил, смеялся. Говорить с ним было легко. Вопросы он ставил очень ясно [и] четко»{1854}. Впоследствии (1925) Л. Д. Троцкий в статье «Памяти Свердлова» отметил, что Яков Михайлович был вынужден расставлять кадры «по самым различным линиям – в поисках то народного комиссара, то заведующего типографией “Известий”, то члена ВЦИК, то коменданта Кремля…»{1855}. Вопрос о том, насколько «вынужденно» Я. М. Свердлов занимался охраной Смольного, а потом Кремля, остается открытым. 10 и 11 марта 1918 г., во время переезда правительства в Москву, П. Д. Мальков был комендантом поезда Совнаркома{1856} и, казалось бы, именно он и должен был стать новым комендантом Московского Кремля. Однако В. Д. Бонч-Бруевич первоначально продавил на важный аппаратный пост свою креатуру, и 12 марта комендантом Кремля был назначен лично преданный Владимиру Дмитриевичу матрос М. Д. Цыганков{1857}, который работал с Бонч-Бруевичем «с первых дней Октябрьской революции»{1858}. Впрочем, не прошло и полутора недель, как на ответственный пост руководителя охраны вернулся П. Д. Мальков. 21 марта 1918 г. председатель ВЦИК подписал удостоверение П. Д. Малькову «в том, что он является комендантом Кремля»{1859}, и в этот же день о состоявшемся назначении В. И. Ленин уведомил без лести преданного В. Д. Бонч-Бруевича{1860}, что, несомненно, стало для совнаркомовского управделами неприятным сюрпризом.

По воспоминаниям П. Д. Малькова, «общее руководство всей деятельностью комендатуры Кремля» неизменно находилось в руках Я. М. Свердлова, который, несмотря на «огромную занятость», «постоянно занимался делами комендатуры», давая указания лично или через секретаря ВЦИК В. А. Аванесова{1861}. Управление коменданта Кремля формально подчинялось Президиуму ВЦИК{1862}, а фактически – Я. М. Свердлову.

После переезда из Петрограда Ленина со товарищи охрану территории Кремля осуществляли отряды латышских стрелков, но позднее началось обсуждение вопроса о дальнейшей реорганизации охраны, в ходе которой выявились две тенденции: поручить эту задачу части с постоянным составом или же временным{1863}. Первоначально на караулы заступили латышские стрелки.

Точный состав охраны Московского Кремля и ее руководства в этот период нам, к сожалению, неизвестен. Только из более позднего, от 28 июня 1919 г., решения Организационного бюро ЦК РКП(б) о введении в «члены коллегии, ведающей управлением и охраной Кремля», коммуниста М. Шефера выясняется, что в этой коллегии уже состояли В. А. Аванесов, А. П. Сельтенев, во второй половине 1918 г. бывший членом Революционного трибунала при ВЦИК{1864}, Н. А. Троцкая и П. Д. Мальков{1865}. Скорее всего, указанные лица и руководили охраной Кремля в 1918 г. Важно то обстоятельство, что первым в этой коллегии указан В. А. Аванесов – член Президиума и секретарь ВЦИК и ближайший соратник Я. М. Свердлова. В. И. Ленин, не будучи формальным начальником П. Д. Малькова, отдавал коменданту Кремля распоряжения{1866}, которые тот аккуратно исполнял, никогда не забывая, кто был его настоящим руководителем.

В. И. Ленин весьма тщательно отнесся к вопросу о размещении правительственного аппарата и других государственных структур в «старой новой» столице{1867}, однако до Левоэсеровского мятежа он не ставил вопроса о замене руководства охраной Кремля Я. М. Свердловым. Реформу охраны председатель Совнаркома начал именно по итогам событий 6–7 июля 1918 г.

Вначале, правда, все распоряжения В. И. Ленина, касающиеся безопасности в столице, никаких вопросов не вызывали. 8 июля председатель Совнаркома подписал телефонограмму Моссовету с предписанием сообщить всем районным советам и комиссариатам Москвы и окрестностей подтверждение, что пропуска для автомобилей действительны только при наличии одной из подписей – председателя Совнаркома (самого В. И. Ленина), председателя ВЦИК (Я. М. Свердлова), наркома по военным и морским делам РСФСР (Л. Д. Троцкого) и командующего войсками Московского военного округа (Н. И. Муралова), и задержанию не подлежали автомобили наркомов и Автобоевой отряд при ВЦИК{1868}. Но вскоре были предприняты меры повышенной безопасности в самом Кремле. Для начала Я. М. Свердлов отдал распоряжение о выселении духовенства и всех посторонних лиц из Кремля, которое 19 июля обсуждалось на заседании Совнаркома{1869}. А вскоре, как установила О. К. Кайкова, в дополнение к имеющимся караулам комендатуры был выставлен специальный караул ВЧК. В результате в Кремле сложилась необычная ситуация: безопасность в одних и тех же местах обеспечивали два вооруженных караула – один от чекистов, подчиненный Ф. Э. Дзержинскому, другой – во главе с комендантом Кремля П. Д. Мальковым. Охрана квартиры В. И. Ленина в корпусе № 1 была возложена на Оперативное отделение при Президиуме ВЧК{1870}, то есть фактически выведена из подчинения «Президиума ВЦИК», а точнее – председателя ВЦИК Я. М. Свердлова.

Данную реорганизацию, по всей видимости, можно расценить как знак недоверия В. И. Ленина единственному человеку, который выиграл бы в случае, если бы Левоэсеровский мятеж был бы подавлен после захвата отрядом Д. И. Попова Московского Кремля, – Я. М. Свердлову. Кстати, именно Свердлов получил основные дивиденды с политического убиения левых эсеров, которые теряли свои позиции во ВЦИК. Обратим также внимание на то обстоятельство, что предложение об определении отношения «каждой группы» левых эсеров к событиям 6–7 июля сделал на заседании ВЦИК Л. Д. Троцкий{1871}, который в тандеме с Я. М. Свердловым отстаивал с конца весны 1918 г. в ЦК РКП(б) интересы большевистских радикалов.

Добавим, забегая вперед по хронологии, что в конце 1918 г., когда В. И. Ленин уже совершенно очевидно будет побеждать Я. М. Свердлова в борьбе за власть, развернувшейся после ранения 30 августа вождя мировой революции, «…к охране Кремля были привлечены 1-е и 2-е Пулеметные курсы, расположенные в Аптекарском переулке и на Таганке, для смены стрелкового Латышского полка, охранявшего Кремль с момента Октябрьской революции. Многочисленность курсантов, удаленность Курсов от Московского Кремля и необходимость иметь в стенах Кремля достаточную воинскую силу заставили в начале 1919 г. слить эти курсы и разместить их в Кремле. 14 февраля был издан приказ об их сформировании и переименовании в 1-е Московские пулеметные курсы. Кроме имеющихся кадров они были пополнены вызванными Г[лавным] у[правлением] в[оенно] – у[чебных] з[аведений] из других ВУЗов (здесь – военно-учебных заведений. – С.В.) курсантами. Это были лучшие курсанты-коммунисты, ибо на курсы принимали преимущественно коммунистов, кандидатов и членов Р[оссийского] к[оммунистического] с[оюза] м[олодежи], что касается беспартийных, то они зачислялись исключительно по рекомендации ответственных работников»{1872}.

М. Гайсинский обратил в биографии Я. М. Свердлова внимание на еще большее усложнение задач Секретариата ЦК РКП(б) после Левоэсеровского мятежа, связанное с тем, что большевистская партия стала руководить государственным аппаратом «одна», «без всякой коалиции с какой-либо другой партией»{1873}. Здесь, впрочем, следует отметить, что к вопросу о бывших попутчиках большевиков во власти Я. М. Свердлов сумел подойти максимально прагматично. Поскольку ему как председателю ВЦИК и руководителю Секретариата ЦК РКП(б) катастрофически не хватало кадров политических работников, 3 сентября 1918 г., буквально на следующий день после принятия ВЦИК постановления о введении массового красного террора, о чем мы будем подробно писать в следующей главе, Я. М. Свердлов написал в записке одному из губернских исполкомов: «Необходимо различать сторонников [левоэсеровской] авантюры и ее противников. Не следует ни в каком случае удалять с работы выступавших против ЦК [ПЛСР]»{1874}.

Более того, именно Я. М. Свердлов в начале августа 1918 г. вел от имени ЦК РКП(б) переговоры с левыми эсерами А. А. Биценко[31] и А. Л. Колегаевым{1875}, который еще во время событий 6–7 июля заверил В. И. Ленина в том, что осуждает организованный ЦК ПЛСР мятеж{1876}. В большевистской печати подчеркивалось, что Партия революционных коммунистов была создана по инициативе Саратовской организации левых эсеров и группы центральных работников ПЛСР, которые осудили политику ЦК и выступили с предложениями об объединении левоэсеровских организаций, занимавших такую же позицию{1877}.

Саратовский губернский комитет ПЛСР не позднее 12 июля созвал совещание в связи с Левоэсеровским мятежом в Москве. На совещании действительно было принято решение с осуждением действий ЦК левых эсеров, ведущих к гибели советской власти. Кроме того, Саратовская боевая дружина левых эсеров на своем заседании, отметив предательство левых эсеров в Москве, заявила, что она остается на платформе защиты советской власти. В связи с этим решением Воронежский губернский военком запросил указаний из Москвы (ему нужно было понять, следует ли разоружить левоэсеровскую дружину). Прекрасно помня свои указания К. А. Мехоношину о М. А. Муравьеве с его лживыми заверениями, 12 июля В. И. Ленин телеграфировал в ответ: «Прочел Вашу записку Троцкому. Мы с ним вполне согласны в том, что телеграмма из Саратова заслушивает доверия и распространения, ибо исходит от людей, искренне осуждающих авантюру левоэсерского ЦК»{1878}. Обратите внимание на факт согласования В. И. Лениным решения с товарищем по высшему большевистскому руководству: посоветовавшись с Л. Д. Троцким, председатель Совнаркома, по сути, разделил с ним ответственность в случае потенциальных осложнений. Позднее, в августе 1918 г., Я. М. Свердлов, который, в отличие от В. И. Ленина, привык действовать напрямик, взял на себя ответственность за судьбу саратовских левых эсеров, открестившихся от действий своего ЦК. Е. Д. Стасова прямо указала в своих воспоминаниях, что именно Я. М. Свердлов стал инициатором «амнистии» бывших попутчиков большевиков во власти, осудивших Спиридонову и Блюмкина со товарищи: «Как известно, часть левых эсеров стала в 1918 г. отходить от своей партии и желала вступить в ряды [Российской] коммунистической партии. По инициативе Якова Михайловича (курсив наш. – С.В.) было решено, что целесообразно объединить их и создать Партию революционных коммунистов. Эта партия должна была повести агитацию среди левых эсеров, и затем все вовлеченные в ряды революционных коммунистов должны были вступить в нашу партию. Возглавляли эту работу тт. Рославец и Устинов»{1879}. П. Д. Мальков вспоминал впоследствии о том, что, «по разрешению Я. М. Свердлова», свидания с М. А. Спиридоновой, которая еще «находилась в Кремле под усиленной охраной», разрешили А. М. Устинову и А. Л. Колегаеву, «бывшим членам ЦК [П] ЛСР, отошедшим от [левых] эсеров и пытавшимся склонить к этому и Спиридонову»{1880}. Через А. М. Устинова, по свидетельству самой М. А. Спиридоновой, большевистское руководство даже «тонко» намекнуло Марии Александровне, что ее могут выпустить из заключения в комендатуре Кремля, а потом арестовать и расстрелять в здании на Лубянке, и прозондировало (как водится, безуспешно) вопрос о том, не согласится ли Спиридонова на отказ от политической деятельности{1881}. Впрочем, левоэсеровские руководители, сохранившие верность своим идеалам и своей партии, не без чувства морального удовлетворения констатировали через полгода «после июльских событий», что из их партии «…стали уходить пачками те карьеристы, которые служат всяким комиссарам в большевистских комиссариатах»{1882}.

Впрочем, «революционные коммунисты» всячески подчеркивали, что их партия «…не является бывшей Партией левых эсеров, ибо, отмежевавшись от левых эсеров, Партия революционного коммунизма настолько изменила свою тактику и дополнила Программу, что все связи с Партией эсеров порваны окончательно»{1883}. Учредительный съезд новой народнической организации – Партии революционного коммунизма – состоялся в Москве 25–27 сентября 1918 г.{1884}.

Параллельно с выделением из Партии левых эсеров Партии революционных коммунистов шло организационное обособление другого осколка ПЛСР – Партии народников-коммунистов (ПНК). Последняя создавалась с конца июля 1918 г. по инициативе группы левых эсеров Пресненского района г. Москвы, группировавшейся вокруг газеты «Знамя борьбы». 28 июля представители указанной группы покинули Московскую общегородскую конференцию левых эсеров, отказавшись присоединиться к предложенной ее большинством резолюции, направленной против РКП(б). 1 августа состоялось организационное собрание группы, на котором было принято решение о пересмотре тактики по вопросам: о Брестском мире, об участии в деятельности советских органов и о взаимоотношениях с другими политическими партиями. На собрании создали бюро для оформления новой организации{1885}.

В идеологическом плане народники-коммунисты выступали за синтез народничества и марксизма. По мнению отдельных народников-коммунистов, большевики в теоретическом отношении пошли на слом марксистских догм, повернули в сторону народничества, признав возможными социалистические преобразования в отсталой стране. Народников-коммунистов отличало от большевиков лишь отрицательное отношение к комитетам бедноты и применению репрессий к буржуазным элементам, не участвовавшим в контрреволюционной деятельности{1886}.

18 августа бюро приняло программный манифест «народников-коммунистов», опубликованный в газете «Знамя трудовой коммуны»{1887}. В. Е. Трутовский в 1937 г. не без презрения показал, что Партия народников-коммунистов была создана «во главе с [Г.Д.] Заксом и Е. Кац, получивших возможность издавать свою легальную газету, но совершенно не влиятельных в партии. Среди ушедших преимущественно преобладали малоидейные люди, вошедшие в ПЛСР в период массового приема, а также ряд элементов, совершенно не желавших нести никакого риска, сопряженного с подпольным существованием партии»{1888}.

В настоящее время в распоряжении исследователей отсутствуют доказательства «вклада» большевиков в оформление Партии народников-коммунистов, однако, как установлено в историографии, один из лидеров ПНК – Г. Д. Закс – был настолько близок к большевикам, что 6 июля 1918 г. М. Я. Лацис не стал брать его под арест, нарушив букву предписания Совнаркома. Более того – после июльских событий 1918 г. Г. Д. Закс обратился к Ф. Э. Дзержинскому с письмом, в котором заявил о своем несогласии с действиями ЦК ПЛСР{1889}.

В августе 1918 г. на V съезде Советов Петроградской губернии образовалась малочисленная фракция «народников-коммунистов» во главе с бывшим членом Петроградского комитета Партии левых эсеров, делегатом V Всероссийского съезда Советов и членом ВЦИК А. П. Обориным. По мнению ее исследователя И. П. Петухова, появление фракции стало следствием «…низового протеста петроградских левых эсеров против действий руководства ПЛСР 6 июля 1918 г.»{1890}. 24 августа А. П. Оборин публично объявил о своем выходе из ПЛСР. 25 августа газета «Знамя трудовой коммуны» опубликовала материал инициативной группы петроградских народников-коммунистов, в котором говорилось, что после июльских событий из состава Петроградского комитета ПЛСР вышла группа численностью 300–400 человек. Эта группа назвалась «Народной партией революционных социалистов», избрала собственный Петроградский комитет и выпустила три брошюры. Печатный орган этой «партии» мягко критиковал «революционных социалистов», выражая надежду на объединение с ними. Народники-коммунисты видели задачу различных групп бывших левых эсеров в объединении, поскольку в противном случае эти группы ожидала «потеря всякого влияния в политическом отношении»{1891}. Как установил И. П. Петухов, в колыбели революции оформилось две группы, которые позднее составили Петроградскую организацию Партии народников-коммунистов: «революционных социалистов» и собственно народников-коммунистов с их лидером А. П. Обориным. Процесс организации народников-коммунистов в Петрограде растянулся на целый месяц. Г. Д. Закс писал в первой половине сентября 1918 г. о том, что партия «здесь еще не имеет почти никаких связей», но выступления ораторов встречают «огромную поддержку масс»{1892}. Про состояние партийных дел отмечалось, что «необходима в Питере наша газета и организация»{1893}.

Оформление «единой», если так можно выразиться, Партии народников-коммунистов состоялось на 1-й Всероссийской конференции 21–24 сентября 1918 г. Партия считала единственно правильным «путь перехода к аграрному коммунизму через социализацию земли» и отстаивала необходимость «приспособления городской промышленности к потребностям земледелия и населения деревни»{1894}. Впрочем, уже 30 октября в органе этой партии – газете «Знамя трудовой коммуны» – признавалось, что «в смысле экономическом наше, народническое, классовое деление не оправдывалось, а оправдалось классовое деление марксистов» и что «жизнь заставляет нас уступить и проводить вместе с большевиками расслоение крестьянства, диктатуру власти пролетариата и беднейшего крестьянства и централизацию в хозяйственном отношении»{1895}. Не приходится удивляться, что вскоре после такого «признания», 11 ноября 1918 г., Партия народников-коммунистов вошла в РКП(б)[32].

28 февраля 1919 г. Я. М. Свердлов даже продемонстрировал нехарактерный для него либерализм, лично набросав текст постановления Президиума ВЦИК, в котором говорилось: «Ввиду поступающих с мест жалоб на репрессии, чинимые местными советскими организациями по отношению к членам Партии революционных коммунистов и с.-д. интернационалистов, Президиум ВЦИК разъясняет, что указанные партии являются лояльными советскими партиями и за принадлежность к этим партиям никаких репрессий не должно применяться»{1896}.

Внесение Свердловым со товарищи раскола в и без того не отличавшиеся единством левоэсеровские ряды было тем более логично и оправдано, что конференция ПЛСР, проходившая в Москве 15 и 20 сентября, приняла решение создать при губернских комитетах партии пять отделов: «1-й (конспиративный), подготовляющий свержение большевиков, экспроприации по постановлениям губернского комитета о терактах» и ведавший «выдачей всех документов и паспортов членам партии»; 2-й «для создания в воинских частях партийных ячеек с обязательством снабжать оружием все партийные организации губернии и организации партизанских отрядов»; 3-й (агитационно-пропагандистский) «для распространения литературы и подготовки молодых членов [партии] к работе»; 4-й, «устанавливающий параллели, шифры и проч., вообще ведущий связь с центром, местами и другими губерниями»; 5-й (контрразведывательный), ведающий «учетом квартир и мест жительства всех сотрудников [советских учреждений] – коммунистов»{1897}, и прежде всего чекистов.