Когда в Боевом отряде при ВЧК стало известно об аресте М. А. Спиридоновой и других членов Левоэсеровской фракции съезда, Д. И. Попов не счел нужным скрывать от Ф. Э. Дзержинского, что «за целость Спиридоновой и фракции» он и его товарищи по партии «не остановятся снести пол-театра»{1424} (в другом варианте – «за Марию снесу пол-Кремля, пол-Лубянки, полтеатра»{1425}).

Д. И. Попов доказал, что не все его обещания были пустым звуком. По свидетельству Ф. Э. Дзержинского, «были нагружены людьми автомобили и уехали для выручки»{1426}, однако принятые Я. М. Свердловым меры не позволили мятежникам освободить левых эсеров, задержанных в Большом театре. К упорным уличным боям распоясавшиеся черноморские матросы оказались явно не готовы.

Большинство членов ЦК ПЛСР, засевшее в штабе поповцев, допустило еще одну непростительную ошибку. Если В. И. Ленин, получив известие о восстании Боевого отряда при ВЧК, отдал распоряжение об отправке на улицы столицы патрулей с приказом о задержании всех автомобилей, кроме тех, за рулем которых сидели наркомы и люди со специальными пропусками, а также автомобилей боевых отрядов{1427}, причем левые эсеры, задержанные патрулями, подлежали немедленному аресту, то, если верить показаниям Ю. В. Саблина[25], сам Юрий Владимирович, Б. Д. Камков и Д. И. Попов отдали распоряжение о задержании всех автомобилей с большевиками{1428}, однако автомобили оставлялись в распоряжении мятежников, а большевиков (за исключением примерно 27 «счастливчиков») «немедленно» отпускали «после стереотипного вопроса о судьбе фракции левых эсеров»{1429}.

Это при том, что, во-первых, по свидетельству Саблина, среди задержанных левоэсеровскими патрулями «оказалось около 20 членов съезда Советов – фракции большевиков»{1430}, которые явно выполняли задание Я. М. Свердлова по ведению агитации среди рабочих и экстренному сформированию вооруженных отрядов для защиты «советской власти», т. е. большевистского режима. А во-вторых, поскольку руководство ПЛСР планировало использовать задержанных деятелей РКП(б) в качестве заложников (на случай расправы со Спиридоновой со товарищи), их следовало «накопить» как можно больше, чтобы максимально обезопасить Марию Александровну и других арестованных левых эсеров.

К счастью для председателя Совнаркома и его команды, если Н. И. Подвойский занялся тем же самым, чем он занимался почти три месяца своего исполнения должности наркома по военным делам РСФСР в конце 1917 г. – начале 1918 г. и чем он будет заниматься на Украине в 1919 г. – развил деятельность настолько же бурную, насколько и малоэффективную, левоэсеровские мятежники откровенно бездействовали. Сбылось пророчество В. И. Ленина, записанное в те часы В. Д. Бонч-Бруевичем: «Революцию делать мы научились, это – несомненно, но побороть рутину в наших учреждениях мы никак не можем. [… ] Впрочем, ведь эсеры (от проставления прилагательного в квадратных скобках мы воздержимся, поскольку в данном случае левые эсеры ничем не отличались от правых. – С.В.) еще более любят поговорить, чем мы. У них, наверное, теперь дискуссия в полном разгаре»{1431}.

Ю. В. Саблин признался позднее в записке, переданной С. Д. Мстиславскому: в это время никто из левых эсеров, находившихся в отряде Д. И. Попова, не думал, что Совнарком найдет «достаточно войск», чтобы их «разбить»{1432}. Важны не только смысл, но и стилистика указанной фразы: из нее четко следует, что искать войска, по убеждению левых эсеров, будет «Совнарком», то есть Ленин и его правительство, а не Свердлов («ВЦИК») и Троцкий («Наркомвоен»). По справедливому замечанию Мстиславского, «лучше всего» характеризовала настроение ЦК ПЛСР фраза, которую обронил один из его членов: «Власть лежит сейчас в Кремле, никем не оберегаемая, как лежала она в октябре на Сенатской площади, и нам остается только решить – берем мы власть или нет»{1433}.

Тем временем большевистское руководство трудилось не покладая рук. В. И. Ленин, решая первоочередную тактическую задачу (организации подавления мятежа), не забывал уделять внимание главному. Председатель Совнаркома делал всё, чтобы не допустить ситуации, при которой левые эсеры будут разгромлены, а их основная цель достигнута. Владимир Ильич подписал временное удостоверение членам германской миссии на ношение оружия для самообороны и связался с полпредом РСФСР в Берлине А. А. Иоффе и с советской мирной делегацией в Киеве и дал указания об их дальнейших действиях{1434}. В частности, в 17 часов 15 минут из Кремля сообщили на радиостанцию текст депеши{1435} председателя Совнаркома в «Берлин, Иоффе»: «Сегодня в 2 часа дня двое неизвестных, пробравшись с подложным документом от Чрезвычайной комиссии в германское посольство, бросили бомбу в кабинет графа Мирбаха. Граф Мирбах, тяжело раненный, скончался. Правительство, представители которого немедленно посетили германское посольство и выразили ему свое негодование по поводу этого акта политической провокации, принимает все меры к обнаружению убийц для предания их чрезвычайному Революционному трибуналу. Усилены меры для охраны немецкого посольства и германских граждан. Правительство поручает Вам немедленно посетить германского министра иностранных дел и выразить германскому правительству возмущение русского правительства этим актом, а равно семью убитого графа Мирбаха для выражения ей своего соболезнования»{1436}.

Пока председатель Совнаркома В. И. Ленин занимался решением серьезной внешнеполитической проблемы, поставленной перед ним ЦК ПЛСР, председатель Высшего военного совета и нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий должен был сосредоточиться на решении первоочередной военно-политической задачи, т. е. собственно на организации разгрома мятежников из Боевого отряда при ВЧК вооруженными силами, которые можно было найти в столице и ее ближайших окрестностях.

Поскольку о вкладе Л. Д. Троцкого в становление советской политической системы и в создание Красной армии не было принято писать долгие годы, мы должны попытаться устранить данную историческую несправедливость. К сожалению, сделать это затруднительно прежде всего благодаря самому Льву Давидовичу: отличавшийся невероятным многословием оратор мировой революции номер один умудрился почти ничего не сообщить о своем личном участии в организации подавления Левоэсеровского мятежа. Обратим особое внимание на тот факт, что указанный мятеж не был удостоен самостоятельной главы в «Моей жизни» Льва Давидовича. По горячим следам, 9 июля 1918 г., Л. Д. Троцкий заявил на V Всероссийском съезде Советов: «Нам (большевикам. – С.В.) через час, через полтора уже было ясно, что дело идет о прямом заговоре, о прямом восстании мятежников, организованном под непосредственным руководством ЦК Партии лев[ых] эсеров»{1437}. Но при этом не прошло и двух минут, как Троцкий умудрился опровергнуть собственную хронологию: «…Вацетис, человек, стоящий вне политических партий, солдат, докладывает, что ему стало известно из правительственных источников (как правило бывает наоборот. – С.В.), около 9 час. вечера 6 июля, что отряд Попова сосредоточился в [Большом] Трехсвятительском переулке, что он состоит из всех родов войск, что он находится в полной боевой готовности, что в составе этого отряда находятся лидеры лев[ых] эсеров. По получении этих сведений (только тогда? – С.В.) мне стало совершенно ясно, что перед нами продуманный, организованный план действий и полная боевая готовность со стороны лев[ых] эсеров к немедленному выступлению»{1438}. Великий слепой прозрел – впрочем, как говорят в народе, «лучше поздно, чем никогда».

Л. Д. Троцкий ни в своем докладе, сделанном 9 июля 1918 г. на заседании очищенного от левых эсеров V Всероссийского съезда Советов, ни в многочисленных произведениях, которые он понаписал до печально известных событий 1940 г., так и не сообщил какие-либо данные о собственных действиях между 16 часами и 21 часом 6 июля 1918 года.

Остается обратиться к другим источникам. Начнем с наименее достоверных, а именно с воспоминаний Н. И. Муралова.

Приняв участие в заседании формально узкого состава «Совнаркома» (а в действительности заседания Бюро ЦК РКП(б), в котором, по всей видимости, приняли участие все непременные члены Бюро, находившиеся в то время в Москве, – В. И. Ленин, Я. М. Свердлов и Л. Д. Троцкий{1439}), о котором ни единого слова не сказано в ленинской биохронике и на котором были приняты важные решения, известные нам из третьих рук, Л. Д. Троцкий, по всей видимости, действительно остался в Кремле, как и отметил в своих воспоминаниях Н. И. Муралов. Николай Иванович указал, что «с момента восстания до конца подавления его В.И. [Ленин] находился вместе с Л. Д. Троцким в Кремле (у телефона все время), следил за ходом операций и торопил окончить их поскорее. Подвойскому, Вацетису и мне пришлось руководить подавлением восстания [левых] эсеров и беспрерывно отвечать на все телефонные вопросы из Кремля В[ладимира] И[льича] и Л[ьва] Д[авидовича]»{1440}. Вполне признавая, что в данном случае Н. И. Муралов мог быть вполне объективен (судя по стенограмме его выступления 9 июля на возобновившем свою работу V Всероссийском съезде Советов, Л. Д. Троцкий с рядом товарищей действительно во время событий 6–7 июля или по крайней мере части этих событий находился в Кремле) {1441}, мы все же вынуждены сделать оговорку: Муралов написал свои воспоминания во время борьбы «генеральной линии» партии даже не с Левой, троцкистской, а с Объединенной, троцкистско-зиновьевской, оппозицией (Муралов активно поддерживал Троцкого), а потому мемуары Николая Ивановича, в случае, когда речь идет о деятельности Льва Давидовича, нельзя признать объективным источником при самом большом желании.

К счастью, есть источники и более надежные. Прежде всего – показания М. Я. Лациса от 16 июля 1918 г. Лацис рассказал: около 17 часов или чуть раньше{1442} 6 июля он, будучи уже абсолютно уверен, что в теракте виновен Я. Г. Блюмкин, «немедленно отправился в [Большой] театр на заседание съезда» – очевидно, поделиться этой потрясающей новостью с товарищами по РКП(б), где застал «других»{1443} чекистов-большевиков: Я. Х. Петерса, В. В. Фомина и И. Н. Полукарова{1444}. Я. Х. Петерс передал М. Я. Лацису, «…что Троцкий ему сообщил, что Дзержинский арестован в штабе Попова»{1445}. Указанная четверка большевиков-чекистов «немедленно»{1446} отправилась в здание ВЧК (Лубянка, д. 11), где по итогам переговоров по прямому проводу со штабом поповцев выяснила, что В. А. Александрович действовал по указаниям ЦК ПЛСР. Помимо этого М. Я. Лацис переговорил по прямому проводу с Л. Д. Троцким, который сообщил о своем распоряжении «двинуть артиллерию и другие части»{1447} и о решениях, которые, судя по всему, были приняты либо на экстренном заседании Совнаркома, либо на заседании Бюро ЦК РКП(б) (второе более реально, в любом случае решающее слово тут оставалось за В. И. Лениным) – о назначении М. Я. Лациса председателем ВЧК вместо арестованного Ф. Э. Дзержинского, о роспуске ВЧК и о приказании М. Я. Лацису набрать новых работников «по своему усмотрению»{1448}.

Крайне жаль, что глава советского военного ведомства не уточнил, какие именно части и куда он приказал «двинуть», с учетом того что главную роль в подавлении мятежа сыграет Латышская стрелковая советская дивизия, за основными полками которой лично пошлет, как мы увидим, К. Х. Данишевского В. И. Ленин, причем в ночи. Поскольку сообщая М. Я. Лацису о единственном его собственном распоряжении, Л. Д. Троцкий упомянул сперва «артиллерию», а уж потом «другие части», мы склонны считать, что руководитель советского военного ведомства изначально хотел расстрелять особняк Морозова со всеми, кто в нем находился (перспектива гибели большевистских заложников ни самого Троцкого, ни его товарищей по партии не пугала). Однако подчеркнем, что из артиллерийских нелатышских батарей, участвовавших в подавлении Левоэсеровского мятежа, Лев Давидович мог вызвать разве что самые бестолковые – из курсантов. Преданность их советской власти сиречь большевистскому режиму сомнений не вызывала, однако о профессионализме этих «артиллеристов», как мы покажем, говорить не приходилось. Это при том, что, как подчеркивает в своих трудах известный современный специалист по использованию военных специалистов в РККА В. В. Каминский, Троцкого отличал сугубый прагматизм в подборе и расстановке военных кадров.

Я. Х. Петерс и И. Н. Полукаров вернулись в здание Большого театра – «…усилить внутренний надзор»{1449}, а М. Я. Лацис получил по прямому проводу «через Троцкого»{1450} предписание «Совнаркома»{1451} арестовать всех левых эсеров – чекистов «…и держать их заложниками»{1452}. Однако, по иронии судьбы, арестовали как раз новоиспеченного председателя ВЧК. В 18 часов или чуть позже{1453} в здание ВЧК нагрянули поповцы во главе с матросом Александром Евгеньевичем Жаровым{1454} и арестовали М. Я. Лациса, который умудрился успеть доложить в Кремль по прямому проводу о своем аресте{1455}, и заведующего Комендантским отделом ВЧК Я. М. Дабола{1456}. Много позднее (1921) Д. И. Попов напомнил на допросе в ВЧК М. Я. Лацису о состоявшемся в присутствии последнего разговоре с Ф. Э. Дзержинским. Попов тогда заявил Дзержинскому:

– Мы вовсе не хотим захвата власти.

– Если вы, опрокидывая власть коммунистов, не возьмете [ее] сами, – ответил Феликс Эдмундович, – сделаете преступление{1457}.

После завершения первого акта спецоперации по аресту левоэсеровской фракции съезда Советов в Большом театре Я. М. Свердлов отправился к тем большевикам-вциковцам, которые уже успели благополучно покинуть здание Большого и начали собираться на Малой Дмитровке в доме № 6 – в помещении Курсов агитаторов и пропагандистов при ВЦИК. О здании, которое она посещала в годы Гражданской войны и в котором училась в 1920-е гг., написала впоследствии Е. Я. Драбкина: «Я училась тогда в Коммунистическом университете имени Я. М. Свердлова – в просторечии в “Свердловке”. Помещался он в начале нынешней улицы Чехова, именовавшейся Малой Дмитровкой (историческое название возвращено в 1993 г. – С.В.), в здании, которое теперь занимает театр имени Ленинского комсомола. Здание это было выстроено когда-то для Московского купеческого собрания. После революции оно было захвачено анархистами, и в нем расположился Главный штаб московской федерации анархистов. Дом был переименован в “Дом анархии”, над входом вывешен огромный черный флаг, на крыше установлены орудия и пулеметы. Когда в апреле 1918 г. производилась ликвидация анархистских групп, засевшие в здании оказали сильное сопротивление и их пришлось вышибать артиллерийским огнем. Затем в доме разместились Курсы по подготовке партийных и советских работников (неточность – Курсы агитаторов и пропагандистов при ВЦИК, с января 1919 г. Школа советской работы. – С.В.), которые были преобразованы в [марте 1919 г. в Коммунистический] университет имени Свердлова. Был особый, глубокий смысл в том, что после смерти Я. М. Свердлова Центральный комитет партии и советское правительство решили создать Коммунистический университет его имени, призванный, по слову Ленина, “…собрать здесь несколько сот рабочих и крестьян, дать им возможность заняться систематически несколько месяцев, пройти курс советских знаний, чтобы двинуться отсюда вместе, организованно, сплоченно, сознательно для управления, для исправления тех громадных недостатков, которые еще остаются”»{1458}.

В помещении Курсов партийных работников Свердлов со товарищи, ото всей несуществующей у убежденных атеистов души «похохотав» над левыми эсерами, приняли решения «об экстренных мерах для подавления [… ] мятежа»{1459}, главной из которых стала отправка, по инициативе Якова Михайловича, большевистских делегатов в районы «для руководства движением рабочих масс (рабочие были, масс не было. – С.В.) против левоэсеровских мятежников»{1460}. По воспоминаниям Е. Я. Драбкиной, «…был найден остроумный порядок распределения» большевиков – «по алфавиту: делегаты с фамилиями на А и Б» направлялись «в Рогожско-Симоновский район, на В и Г – в Алексеевское военное училище и так далее… Здесь же стояли связные, которые должны были развезти делегатов по районам – многие плохо знали Москву»{1461}. (Интересно, а связных Свердлов со товарищи успели подготовить за время своей прогулки на Малую Дмитровку?)

Совершенно очевидно, что накануне Иванова дня быстро собрать какие-либо воинские части для участия в подавлении восстания было невозможно: по свидетельству С. Д. Мстиславского, «очень» большое количество красноармейцев уволили в отпуск и «казармы были полупусты»{1462}. Однако Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов позднее с удовлетворением отметили в докладе Совнаркому, что «присланные ЦК нашей партии (Свердловым по итогам совещания на Малой Дмитровке. – С.В.) в распоряжение командования в значительном количестве наши партийные ответственные товарищи, которые были назначены нашими комиссарами вокзалов, полков, рот, районных комиссаров (так в документе. – С.В.), казарм и служили нашей связью как с районами, так и с действующими воинскими частями, и были лучшей нашей разведкой»{1463}. По данным К. В. Гусева, Большевистская фракция съезда выехала в районы «группами по 40–50 человек»{1464}. Несмотря на тот факт, что ряд отправленных в районы большевиков был «благополучно» задержан патрулями мятежников{1465}, несмотря на вполне объективные трудности, мобилизация столичного пролетариата, решение о которой приняли Свердлов со товарищи, частично удалась{1466}.

Гораздо интереснее вопрос о том, чем 6 июля занималось специальное подразделение, непосредственно подчиненное Я. М. Свердлову, – Автобоевой отряд (АБО) при ВЦИК, созданный еще «в период Смольного…», 24 февраля 1918 г., по инициативе второго главы Советского государства. В этот день Президиум ВЦИК принял решение о сформировании АБО и предписал соответствующим учреждениям «выдать открытые автомобили» определенной мощности «для спешно формирующегося 1-го Автобоевого отряда ВЦИК С.Р., С. и К.Д.» (Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов), предупредив: «За отклонение от исполнения сего или скрытие автомобилей виновные будут привлекаться по всей строгости военно-осадного положения». Самое название свидетельствовало о военном характере и значении данного формирования. В задачи отряда входили охрана Смольного, обслуживание аппаратов ВЦИК, Совнаркома, в ряде случаев и ВЧК. Первоначальный состав – 11 человек. В «Известиях ВЦИК» было опубликовано объявление о том, что Автобоевому отряду требовались шоферы и пулеметчики: в распоряжении руководителя Секретариата ЦК РКП(б) необходимые для отряда кадры отсутствовали. В отряде тогда имелись две бронемашины типа «Остин», пара грузовиков «Фиат» («Тигр»), пулеметы «Максим». Экипажи и обслуживающий персонал составили люди разных национальностей (латыши, венгры, поляки, русские). В дальнейшем, когда возросла численность отряда, изменился и его национальный состав. Это был многонациональный коллектив, в большинстве своем из революционно настроенных солдат-автомобилистов, изъявивших желание служить советской власти. С первых дней АБО довелось выполнять ответственные боевые задания и отдельные поручения руководства РСФСР, в частности обеспечивать безопасность советского правительства при эвакуации из Петрограда в Москву. В Москве Автобоевой отряд разместился в Потешном корпусе Кремля{1467}.

Как председатель ВЦИК Я. М. Свердлов подписал постановление, в котором левые эсеры объявлялись «…агентами англо-французского капитала, раньше служившими советской власти и теперь продавшимися ему»{1468}. Судя по всему, текст постановления был согласован со вциковцами-большевиками, присутствовавшими на совещании на Малой Дмитровке.

Вождь большевиков был не из тех, кто в экстренной ситуации впадает в ступор, однако, если Свердлов со товарищи «хохотали» над разыгранной в Большом театре комедией, то В. И. Ленину было решительно не до смеха. Он отдал целый ряд вполне логичных и оправданных распоряжений{1469}.

В седьмом часу вечера В. И. Ленин узнал об аресте Ф. Э. Дзержинского мятежниками и о том, что постановление об убийстве В. фон Мирбаха принял ЦК ПЛСР{1470}. По мемуарному свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, председатель Совнаркома, узнав об аресте председателя ВЧК, даже не «побледнел, а побелел», что бывало с ним в минуты гнева или нервного потрясения «при весьма опасных неожиданных обстоятельствах»{1471} (по мемуарному свидетельству Троцкого, Ленин в такие моменты говорил «…придушенным голосом, с той хрипотой, которая означала у него высшее волнение»).

Не без умиления отметим, что в условиях Левоэсеровского мятежа Штаб Высшего военного совета, бывшие генералы и штаб-офицеры которого находились в Муроме, продолжал работать четко, слаженно, бюрократически неспешно. Едва ли чем-нибудь еще можно объяснить появление такого сногсшибательного документа, каковым стала

«Телеграмма Высшего военного совета Реввоенсовету Восточного фронта о структуре фронтовых учреждений и снабжении действующих против Чехословацкого корпуса частей[26]

№ 2993 6 июля 1918 г. 18 час. 40 мин.

Казань, Военно-революционному совету; копия: наркомвоен [К.А.] Мехоношину; Москва, Кремль, нарком[у Л.Д.] Троцкому; Москва, Нар[одный] комиссар[иат] [по] военным делам [Н.М.] Потапову; Москва, Пречистенка, 14, начальнику Всероглавштаб[а Н. Н. Стогову]; Москва, Новинский, 101 “А”, [А.А.] Маниковскому{1472}

Главному начальнику снабжений Маниковскому Высшим военным советом предписано 3 июля озаботиться составлением плана снабжения, частей, подчиненных командованию войсками, действующими против чехословаков, всем необходимым в связи с формируемыми военным комиссариатом Приволжского округа, ныне находящимся [в] Казани. Для осуществления снабжения Военно-революционному совету надлежит теперь же затребовать от Главного начальника снабжений необходимое имущество [в] определенном количестве – и таким образом вопросы снабжения будут разрешены [в] благоприятном отношении. Относительно формирования органов управления снабжения и военных сообщений Высший военный совет обсудил: все советские войсковые части, действующие против чехословаков, расположены в значительно небольших районах территорий Екатеринбургского и Приволжского военных округов. Силы и средства, направленные против чехословаков и находящиеся в ведении Военно-революционного совета, составляют сравнительно незначительное количество войск. Из изложенного явствует, что удовлетворение всех нужд названных действующих советских войск вполне может быть выполнено упомянутыми двумя военно-окружными комиссариатами, при участии в этом деле Главного начальника снабжений. Все необходимые для сего органы по всем родам деятельности войск, ведущих боевые действия, имеются в окружных комиссариатах. Между тем, создание и формирование больших армейских штабов, штаба фронта [и] подчинение громадной (географически) территории Военно-революционному совету самым болезненным образом нарушит жизнь страны, вызовет громадные расходы, не говоря уже о сомнительной пользе от такой меры. Вследствие сего, Высший военный совет в заседании своем 2 июля (! – С.В.) постановил:

1. Существующие действующие против чехословаков группы отрядов и именуемые ныне “армии” впредь армиями не именовать, а называть “такая-то группа отрядов”, во главе которой должен находиться не штаб армии, а штаб группы отрядов по утвержденному штату штаба отрядов Завесы.

2. Штаб Военно-революционного совета именовать или штабом Военно-революционного совета, или штабом войск Восточного участка, подобно тому, как существует штаб Северного и Западного участков, и штаб этот содержать по утвержденному штату штаба Северного / Западного участка Завесы{1473}. Штаты штаба отряда и штаба участков Завесы, утвержденные нарком[атом] по военным делам срочно высылаются Вам фельдъегерем.

3. [В] силу изложенного, особых органов снабжения при штабе Совета нет надобности содержать, а надо лишь настойчиво использовать соответственные аппараты Уральского и Приволжского окружных военных комиссариатов.

4. Всецело разделяя мысль Вашу о выделении некоторых участков железнодорожной сети с целью полного использования ее в оперативном смысле Высший военный совет считает возможным определить, что все участки дорог, находящиеся к Востоку от линии Вятка – Нижний Новгород – Тимирязево – Рузаевка – Пенза – Ртищево – Балашов, все пункты исключительно для войск Восточного участка в военном отношении получают все задания от штаба Военно-революционного совета, который сносится через соответственный свой орган называемого отдел воинских перевозок с управлениями дорог, военными представителями на дорогах и военными представителями на станциях, причем существующие аппараты военных сообщений использываются[27], развиваются и дополняются, но не упраздняются. Вместе с тем, в отношении пользования экстренными поездами и отдельными паровозами должны руководствоваться приказом Высшего военного совета № 21 от 28 марта сего года, который предусматривает и все боевые нужды. Сообщая изложенное, Высший военный совет предлагает срочно дать все руководящие указания подведомственным Вам группам отрядов{1474}.

Председатель Высвосовета Троцкий

Военрук Бонч-Бруевич

Военком Шарманов»{1475}.

(РГВА.Ф. 3. Оп. 1. Д. 41. Л. 166–169. Телеграфная лента.)

Не прошло и четырех дней с момента принятия Высшим военным советом постановления, как в разгар Левоэсеровского мятежа (и это после якобы звонка В. И. Ленина М. Д. Бонч-Бруевичу!) Штаб Высшего военного совета соизволил передать решение высшего военного коллегиального органа РСФСР телеграммой. Не зря В. И. Ленин, которому пришлось встать во главе доставшегося большевикам бюрократического механизма, выдал гениальную фразу о том, что он и его товарищи предполагали переделать аппарат, однако выяснили, что «не мы его, а он нас переделает» (позднее буквально то же самое, только применительно конкретно к центральному военному аппарату, заявит К. А. Мехоношин). Как мы скоро увидим, 6 июля 1918 г. медлительность проявили не только находившиеся в Муроме бывшие господа генералы и штаб-офицеры из Штаба Высшего военного совета, все чаяния которых были связаны с возобновлением войны с Германией и формированием Народной армии, но и находившийся вместе с В. И. Лениным в Кремле председатель Высшего военного совета, нарком по военным и морским делам РСФСР, член ЦК РКП(б) Л. Д. Троцкий, которого должно было волновать, мягко говоря, не только положение на внешних фронтах первой в мире социалистической республики.

Вечером 6 июля левые эсеры ненадолго овладели «…служебным зданием Чрезвычайной комиссии» (Лубянка, д. 11) – «и несколькими вокзалами»{1476} (Курским, Нижегородским{1477}). Занятие левыми эсерами здания ВЧК не случайно: не ограничившись партизанским набегом на Лубянку и арестом М. Я. Лациса, мятежники приняли решение о том, что В. А. Александрович прибудет на Лубянку – «направить» работу ВЧК и не допустить, чтобы «контрреволюционеры не воспользовались [… ] инцидентом и не подняли бы восстание против советской власти»{1478}. После Лубянки левоэсеровским вооруженным формированиям следовало сразу же отправиться на штурм Московского Кремля, однако ЦК ПЛСР по-прежнему ставил задачей «самооборону», не предполагавшую ни захвата Кремля, ни ареста председателя Совнаркома. А благодаря еще одной, до неприличия напоминающей первую, хитрости Я. М. Свердлова большевики очень быстро вернули здание ВЧК (Лубянка, д. 11) себе. По предложению Якова Михайловича член ВЧК Я. Х. Петерс позвонил из Большого театра в секретариат ВЧК оставшемуся еще там большевику Левитану и попросил его передать начальнику караула приказ, поступивший будто бы от Д. И. Попова, о необходимости направления отряда в Сокольники, где у «контрреволюционеров» якобы обнаружили склад оружия. Большая часть караула дисциплинированно погрузилась в машину и уехала. Воспользовавшись ее отсутствием, большевики-чекисты с помощью самокатчиков из отряда Андрея Полякова разоружили и арестовали находившихся в здании ВЧК поповцев и расставили по зданию своих часовых{1479}. Поздним вечером в «мышеловку» угодил матрос А. Е. Жаров, явившийся на Лубянку с группой поповцев во главе с Михаилом Семеновичем Засориным для ареста оставшихся на свободе чекистов, сохранивших верность власти Совнаркома, или, как это называется в документах победителей, «советской власти»{1480}. (Все они: Жаров, Засорин, Михаил Александрович Филонов, Федор Николаевич Кабанов, Михаил Дмитриевич Костюк, Илья Аркадьевич Козин, Иван Семенович Букрин, Александр Иванович Юшманов – будут расстреляны «по приговору ВЧК, утвержденному ВЦИК»{1481}, сразу после ликвидации мятежа – за «предательское»{1482} выступление против Комиссии, на службе в которой они состояли). В полночь в здание ВЧК вернулся Я. Х. Петерс.

В 19 часов в Большой Трехсвятительский переулок, очевидно, по приглашению Д. И. Попова, прибыл (и скорее всего пешком) Я. К. Винглинский. Дмитрий Иванович сообщил Якову Казимировичу, что он и бойцы Боевого отряда при ВЧК «будут выступать против немцев»{1483}. Член ЦК ПЛСР Д. А. Черепанов, присутствовавший при разговоре, «заявил, что выступление направлено против Ленина, Троцкого и тому подобных»{1484}. Я. К. Винглинский, который явно понял всё и сразу, прибег к хитрости. «Чтобы не быть задержанным»{1485}, он пообещал пойти и привести в Большой Трехсвятительский переулок свой летучий отряд, а на самом деле отправился прямиком к Н. И. Муралову, о чем мы уже писали. Впрочем, Д. А. Черепанов, судя по всему, довольно быстро осознал, что никакой отряд Я. К. Винглинский вести к ним на помощь не собирался и необходимы решительные действия самого Доната Андреевича и его товарищей, дабы заставить отряд Винглинского принять участие в мятеже.

Впоследствии И. И. Вацетис, который главным образом и вошел в Историю своими решительными действиями 6–7 июля 1918 г., констатировал в одном из вариантов своих воспоминаний: «Левоэсеровские отряды оттеснили большевистские войска за р. Яузу, и казалось, что они подготовляют штурм Кремля. Передавали также, что у левых эсеров образовалось свое правительство и составлено министерство (ЦК ПЛСР ни о каком формировании правительства в эти часы даже не мечтал. – С.В.). Вечером обстановка сложилась весьма благоприятно для левых эсеров»{1486}.

По убеждению И. И. Вацетиса, если бы левые эсеры «…повели решительную атаку на Кремль, то его едва и удалось бы удержать»{1487}. Вацетис прямо заявил в своих воспоминаниях: «На боеготовность 9-го латышского полка, занявшего Кремль, мы не возлагали особенно больших надежд. Для упорной обороны Кремля он едва ли был пригоден»{1488}. Объективности ради следует заметить, что всего за два месяца до указанных событий, 6 мая 1918 г., когда сотрудники германской миссии, посетившие Московский Кремль, попробовали было «совершить круг по Кремлевской стене», их сразу же остановили «красногвардейцы»{1489}, сидевшие «там наверху во многих местах с пулеметами в постоянной готовности»{1490}. Карл фон Ботмер констатировал в своем дневнике, что здания и двери были «во многих случаях» приспособлены для нужд обороны, поскольку «в случае контрреволюции удержание этой мощной цитадели» имело бы «решающее значение»{1491}. И. И. Вацетис заявил, что при угрозе захвата левыми эсерами Кремля «резиденцию правительства» было «…решено перенести в артиллерийские казармы на Ходынке»{1492}.

Мертворожденный план двух великих стратегов: Н. И. Подвойского и Н. И. Муралова – с добавлением к ним третьего, И. И. Вацетиса (к счастью для В. И. Ленина, менее великого), появился на свет «к 20 часам», причем Николай Ильич с Николаем Ивановичем признали позднее, что ни одна из групп не находилась в нужное время в отведенном ей планом месте{1493}. В одном В. Д. Бонч-Бруевич, по крайней мере постфактум, оказался прав: действовать Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов могли бы и попроще, игнорируя правила военного искусства. Правда, сами Подвойский с Мураловым позднее посетовали в своем докладе Совнаркому: «Вполне объяснимая для нас нерв[оз]ность Кремля, покоящаяся на желании самым быстрым путем подавить восстание, нервировала и нас и иногда выбивала нас из планомерной работы»{1494}. Заметим, в то время, как Подвойский с Мураловым пытались наладить «планомерную работу», левые эсеры успели арестовать секретаря Московского окружного военного комиссариата Р. И. Жаворонкова – очевидно, одного из тех, кто производил разведку в столице по заданию Н. И. Муралова{1495}.

В расположенные неподалеку от Большого Трехсвятительского переулка Покровские казармы, где были расквартированы 16-й летучий отряд Винглинского, Первомартовский полк (полк имени 1 марта) и 1-й Советский караульный полк, отправились для агитации члены ЦК ПЛСР Д. А. Черепанов, П. П. Прошьян и Б. Д. Камков, а также начальник боевой дружины при ЦК левых эсеров Я. М. Фишман{1496}. По свидетельству Винглинского, Камков с Черепановым «пришли»{1497} в его отряд «между 9 и 11 часами»{1498} вечера. По всей видимости, около 21 часа и начался агитационно-пропагандисткий рейд левоэсеровских деятелей. Затем Черепанов и Фишман прибыли в 1-й Советский караульный полк и выступили на митинге там. В полку имени 1 марта агитировал Прошьян. Прош Перчевич был остроумен и «убедителен». Доложив собравшимся об убийстве Мирбаха, Прошьян крикнул:

– Кто за немцев, становись на эту сторону!

Никто не сдвинулся с места.

– Кто против немцев, становись на другую сторону.

Бойцы, ясное дело, пошли туда.

– А раз вы против немцев, – резюмировал Прошьян, – а немцы идут на нас, то присоединяйтесь к отряду Попова…{1499}

К несчастью для левых эсеров, итогом блистательной прошьяновской агитации стало «присоединение» полка на словах, а не на деле.

Когда, судя по воспоминаниям И. И. Вацетиса, уже начало темнеть, «в крайне расстроенном виде»{1500} к ним в штаб Московского военного округа, в здание бывшего Александровского военного училища, возвратился Петр Дудин. Он доложил, что латышские стрелки уехали за город на празднество и поэтому полки соберутся нескоро. Н. И. Муралов нашел в себе силы промолчать, а у Н. И. Подвойского сдали нервы. Он наорал на П. Дудина «за беспорядки в войсках» и приказал собрать стрелков для ночной атаки «во что бы то ни стало»{1501}. Дудин набрался храбрости. Вторично заявив, что он не считает себя способным руководить предстоящей операцией, Дудин предложил Подвойскому командовать войсками самому (Николай Ильич, вероятно, был к этому готов, однако, зная его выдающийся организаторский талант, Ленин бы никогда в жизни не возложил бы на него столь ответственной задачи).

Н. И. Муралов взял пример со старшего товарища. Резко прикрикнув на П. Дудина, Николай Иванович заявил, что если комбриг будет отказываться от исполнения приказа, то будет «предан немедленно военному трибуналу и расстрелян»{1502}.

Если верить И. И. Вацетису, П. Дудин «растерялся, громко разрыдался» и попросил Иоакима Иоакимовича «заступиться за него»{1503}. Вацетис так и поступил, указав Муралову и Подвойскому «на подавленное состояние Дудина» и констатировав, что «руководить столь ответственной операцией он не может»: «Дудин – молодой человек лет 22—23-х, без боевого опыта»{1504}. Если данный эпизод действительно имел место, то совершенно непонятно, почему Вацетис ранее рекомендовал Подвойскому с Мураловым именно Дудина.

На предложение начальника Латышской стрелковой советской дивизии «выставить своего кандидата» Подвойский с Мураловым ответили отказом, пояснив, что «своего кандидата»{1505} у них нет.

У И. И. Вацетиса, по всей видимости, только теперь сложилось «такое впечатление, что Н. И. Подвойский готов был взять в свои руки руководство операцией»{1506}. Надо признать, что молодой подчиненный Вацетиса, даже находясь в состоянии стресса, осознал это значительно раньше. Однако Вацетис понял и то, что, весьма вероятно, не заметил П. Дудин: отнюдь не хотел, чтобы операцией командовал Н. И. Подвойский, Н. И. Муралов. Только вот видеть в этом происки «предателей-троцкистов» не стоит. Как и В. И. Ленин, как и многие другие старые большевики, Н. И. Муралов понимал, что Н. И. Подвойскому по большому счету нельзя доверить и роты, поскольку под его руководством планы будут разработаны, однако дело так и не дойдет до дела.

«Все замолчали. Я снова принялся за обдумывание плана действий, – написал в своих воспоминаниях Вацетис. – На дворе шел дождь. Темнота наступила рано. Зажгли свечи, т. к. электрическая станция не работала. Надо было что-то делать, т. к. время уходило, противник делал что хотел, а у нас происходили какие-то непонятные для меня споры о том, кому командовать латышскими стрелками, в то время когда законный командир налицо. Мне казалось крайне странным, почему не доверяют мне командовать в бою латышскими частями, для которых я являюсь прямым начальником. В то же время я видел, что доверить командование латышскими стрелками случайному человеку в ночной атаке в уличном бою рискованно. На успех рассчитывать нельзя в таких случаях. Мое положение сделалось крайне щекотливым, ибо стрелки могли подумать, что я изменил своему революционному долгу. Кроме того, я не мог понять, кто был заинтересован в моем устранении от латышских стрелков в столь критическую минуту для Ленина, которого латышские стрелки, в том числе и я, считали своим идейным вождем и за которого мы стояли непоколебимо. Принимая во внимание всё сказанное, я пришел к решению, что сложившаяся обстановка требует, чтобы операцию по подавлению восстания я взял в свои руки. Я обратился к Муралову и Подвойскому и заявил им о таком решении, и просил их доложить об этом немедленно тов. Ленину, и добавил, что за успех я отвечаю головой»{1507}.

Н. И. Муралов и Н. И. Подвойский вышли в соседнюю комнату для переговоров с Кремлем, а Н. И. Вацетис и П. Дудин приступили к обсуждению сложившегося положения, которое признали «крайне тяжелым»{1508}: «Во-первых, мы имели очень мало сведений о действиях противника. Во-вторых, у нас не было налицо необходимых войск»{1509}. Вацетис привел краткий перечень дислокации частей Латышской стрелковой советской дивизии: «а) 1-й [Усть-Двинский] полк – один батальон и четыре пулемета в Москве, один батальон в Нижнем Новгороде; б) 2-й [Рижский] полк – один батальон на Ходынке в лагерях, другой разбросан поротно и полуротно по городам юга России; в) 3-й [Курземский] полк только что прибыл с юга, и его настроение было нам неизвестно (полк дислоцировался в Замоскворечье, из шести рот налицо были только две{1510}. – С.В.); г) 4-й полк на Восточном фронте против чехословаков; д) 5-й и 8-й полки в Бологое; е) 6-й полк – одна часть в Петрограде, другая на пути на северный Урал; ж) 7-й полк в Великих Луках и Петрограде; з) 9-й полк в Кремле; и) артиллерия: один легкий дивизион и восемь шестидюймовых тракторных орудий – в Москве; к) инженерный батальон в Москве; л) авиационное отделение в Люберцах; [м)] дивизионная конница в Павловском посаде»{1511}. Помимо этого Вацетис располагал формируемым им самим в это время в Москве с «благословения» самого Я. М. Свердлова Образцовым советским полком, насчитывавшим «около 300–400 человек»{1512}.

Не позднее 8 часов вечера{1513} нарком почт и телеграфа Н. И. Подбельский сумел чудом избежать ареста левыми эсерами и направился к зданию Центрального телеграфа, чтобы отдать распоряжение о прекращении работы телеграфа и Московской загородной телефонной сети{1514}. По разъяснению Е. Я. Драбкиной, Центральный телеграф «…помещался тогда в угловой части нынешнего здания Московского почтампта, выходящей на бульвар и на Мясницкую улицу. Угол дома был срезан широкой дверью, к которой вела каменная лестница с площадкой»{1515}.

В 8 часов вечера Н. И. Подбельский отдал распоряжение комиссару телеграфа Тимакову прекратить передачу всех телеграмм во все города РСФСР, «за исключением телеграмм за подписью т. Ленина, Троцкого и т. Свердлова»{1516}.

Около 21 часа В. Н. Подбельский окликнул у здания Центрального телеграфа окружного комиссара почт и телеграфов Ивана Николаевича Маслова и, сообщив ему о принятом им как наркомом решении, поручил Маслову «…отдать об этом соответствующий приказ и установить железный контроль за выполнением этого распоряжения»{1517}. Подбельский также сообщил Маслову, что на усиление охраны Центрального телеграфа вот-вот прибудут еще 40 красноармейцев. Выполнив поручение, Маслов отправился в Центральный исполнительный комитет Всероссийского союза служащих почт и телеграфа и попросил членов комитета «отправиться на телеграф для контроля телеграмм»{1518}.

Член союза почт и телеграфа Николай Иванович Ефретов, направленный в числе других большевиков на Центральный телеграф в соответствии с переданным И. Н. Масловым распоряжением В. Н. Подбельского «препятствовать отсылке левыми эсерами телеграмм провокационного характера»{1519}, показал впоследствии, что «около часу ночи»{1520}, а в действительности, судя по всему, не позднее 21 часа[28], на Центральный телеграф явилось около 40 человек из отряда Попова. Тимаков из разговоров с ними понял, что поповцы вообще не знали, зачем их направили на телеграф, что лишний раз демонстрирует и растерянность руководства ПЛСР, и степень сознательности их защитников. Позвонив Подбельскому, Тимаков получил инструкцию посадить поповцев в отдельной комнате, пообещав прислать людей для их ареста. Однако уже через полчаса с несколькими людьми на телеграф ворвался член ЦК левых эсеров П. П. Прошьян, арестовавший И. Н. Маслова и Н. И. Ефретова. Во время ареста Ефретов бесстрашно заявил Прошьяну:

– Это авантюра.

Прош Перчевич резонно заметил, что «и большевики 25 окт[ября] сделали то же самое»{1521}, а на возражение Николая Ивановича о том, что «большевики восстали против буржуазии, [а] Прошьян идет против советской власти»{1522}, член ЦК левых эсеров сообщил Ефретову о его аресте и отправил смельчака «на дачу, где находился отряд Попова»{1523}. Но Ефретов и под арестом продолжил (с риском для жизни) паясничание, заявив встретившемуся там Ю. В. Саблину:

– Да здравствует революция [левых эсеров], арестовывающая контрреволюционных большевиков{1524}!

После взаимного обмена эпитетом «хулиган» Саблин распорядился отправить Ефретова «в подвал другого дома»{1525}.

И. Н. Маслов, подставив Н. И. Ефретова и его товарищей под арест, благоразумно заглянул к себе «на квартиру за револьвером», однако далее благоразумие ему изменило, поскольку он «отправился обратно на телеграф», узнал о его занятии поповцами и сразу же поставил об этом в известность по телефону Л. Д. Троцкого и М. Д. Бонч-Бруевича. Троцкий (и на это ему вполне резонно пеняли впоследствии советские историки, для которых Лев Давидович был «злейшим врагом советской власти»), впрочем, отнесся к сообщению Маслова с недоверием и заставил его перепроверить информацию{1526}.

И это важный момент: из совокупности показаний четко следует, что данные о занятии поповцами Центрального телеграфа Л. Д. Троцкий получил в это время из двух источников, что автоматически делало проверку информации излишней. На это прямо намекнул 27 июля в своем заявлении Особой следственной комиссии В. Н. Подбельский: получив от Тимакова данные о занятии телеграфа первым отрядом поповцев (до прибытия П. П. Прошьяна, пока еще было технически возможно бескровное разоружение 40 поповцев), нарком почт и телеграфов «немедленно же [… ] сообщил о происшедшем т. Троцкому и попросил его прислать отряд хотя бы в 50 человек верных войск. Не знаю, по каким причинам, но отряд не был послан в течение нескольких часов, хотя я после этого добивался еще несколько часов присылки его (курсив наш. – С.В.). Между тем в этот промежуток времени на телеграф уже успел явиться второй отряд Попова [на этот раз] во главе с Прошьяном, который и стал распоряжаться на телеграфе»{1527}. Выделенный нами курсивом фрагмент невольно вызывает в памяти рассказ В. Парфенова из книги «Разгром “левых” эсеров» о «вкладе» Л. Д. Троцкого в июльские события 1918 г.

Тимакову виднее, когда он пишет, что между прибытием первого и второго отряда поповцев прошло полчаса, но так или иначе неизбежная просрочка привела к аресту И. Н. Маслова, который, надо отдать ему должное, во время ареста вел себя ничуть не менее стойко, чем Н. И. Ефретов. Маслов попытался еще раз позвонить Троцкому, но Прошьян лично «с криком» вырвал у него «телефонную трубку»{1528} (данное свидетельство И. Н. Маслова полностью подтверждается показаниями А. И. Ермоленко{1529}). Сломив волю служащих телеграфа к сопротивлению, левые эсеры благополучно разослали, по признанию самого Л. Д. Троцкого, с Центрального телеграфа «приказ не доверять более никаким распоряжениям и телеграммам [Совнаркома], ибо эти распоряжения и предписания вредны для правящей ныне Партии левых эсеров»[29].

Вернувшийся в Большой Трехсвятительский переулок после своего агитационного мини-турне Д. И. Черепанов продолжал проводить аналогии между событиями Октября семнадцатого и июля восемнадцатого, благо ему периодически доставляли очередных арестованных большевиков. Когда ночью к поповцам привели задержанного на Мясницкой вместе со своим автомобилем Петра Гермогеновича Смидовича, который первоначально полагал, что он попал в районный военкомат и все время объяснял, что он большевик, Черепанов подошел к Смидовичу и дружески пробасил:

– А, Гермогеныч, старый хрен, и ты попал.

– Фу ты, черт, да я к эсерам попал, а я-то ничего не понимаю, – проговорил Смидович, глядя на Черепанова{1530}. Донат Андреевич уточнил:

– Что, разве не похоже на октябрьские дни?

– Совершенно то же самое, – иронически ответил Смидович.

– Вы в октябре осмелились сделать переворот, а теперь осмелились мы.

Однако в высказываниях Доната Андреевича появилось и нечто новое:

– Мирбах убит. Брестский мир во всяком случае сорван. Теперь всё равно война с Германией, и мы (большевики и левые эсеры. – С.В.) должны идти против нее (Германии. – С.В.) вместе{1531}.

Из диалогов с Черепановым у Смидовича создалось четкое впечатление о том, что левые эсеры «не управляли ходом событий, а логика событий захватила их»{1532} самих (Петру Гермогеновичу удалось от левых эсеров сбежать).

Впрочем, удача на первых порах сопутствовала мятежникам, поскольку поповцы, пусть и медленно, но все же продвигались в направлении к Большому театру{1533}.

Вероятно, между 23 и 24 часами именно Л. Д. Троцкий, наконец убедившись, что информация И. Н. Маслова соответствует действительности, сообщил о занятии левыми эсерами телеграфа и почтамта В. И. Ленину. Мы не можем не обратить внимания на тот факт, что XIX век и начало XX века были эпохой печатного слова, а 6 июля 1918 г. главный трибун и агитатор Революции в течение как минимум двух часов не соизволил ударить палец о палец, чтобы найти полсотни бойцов и отправить их для предотвращения распространения левоэсеровской агитации по всей стране. Видимо, именно тогда из состава 9-го латышского стрелкового полка (в полку служило 925 человек{1534}), охранявшего Кремль, выделили две роты, чтобы «…отбить Центральную телеграфную станцию у левых эсеров»{1535}. По воспоминаниям И. И. Вацетиса, «…эти роты действовали так неискусно, что были захвачены в плен, обезоружены и отведены в Б[ольшой] Трехсвятительский переулок, где часть стрелков была оставлена в качестве заложников, а остальные отпущены в Кремль»{1536} (левые эсеры продолжали направлять кадры на усиление своих противников).

В. И. Ленин отдал несколько распоряжений, среди которых было и приказание наркому почт и телеграфов В. Н. Подбельскому направить латышских стрелков из Кремля вместе с членом коллегии Наркомпочтеля А. М. Николаевым на телефонную станцию{1537}, которую по случайному стечению обстоятельств в тот день охранял левоэсеровский отряд. На станцию отправилась рота 9-го латышского стрелкового полка. Парадоксально, но факт: около 22 часов{1538} новая охрана без каких-либо «недоразумений» сменила старую и по имевшемуся у А. М. Николаева списку отключила все телефоны, за исключением телефонов большевистских организаций, учреждений и лиц{1539}. Парадоксально потому, что телефонная станция имела огромное значение: во время боев, которые развернулись в Москве вечером 27 октября 1917 г., станция, расположенная в Милютинском переулке, стала одним «из важнейших стратегических пунктов»{1540} врагов советской власти. «Многоэтажная, из камня и железа, настоящая крепость, она господствовала над окрестностями, – вспоминал впоследствии начальник штаба Московского военно-революционного комитета Станислав Янович Бобинский. – В этом здании засели юнкера, вооруженные винтовками и пулеметами. Гарнизон периодически менялся; ему непрерывно подвозили оружие, боеприпасы и продовольствие. Юнкера укрепили все подступы к телефонной станции. Пока этот узел сопротивления оставался в руках врага, ни о каком продвижении вперед, к Лубянской площади и Кремлю, не могло быть и речи. С боем брали красногвардейцы каждый дом и наконец окружили телефонную станцию и отрезали ее от Кремля. Но взять здание можно было только лобовой атакой со стороны Милютинского переулка, однако подступы здесь простреливались плотным перекрестным огнем. Почти три дня, как говорится, мы ломали себе зубы об эту бетонную башню»{1541}. С. Я. Бабинский передал тогда «командующему»{1542} Московским ВРК А. Я. Аросеву{1543} требование красногвардейцев об артиллерийской поддержке, однако получил отказ с пояснением: «…это самая большая в России телефонная станция с европейским оборудованием…»{1544}. Если бы 6 июля 1918 г. левоэсеровские руководители позаботились об усилении охраны телефонной станции или хотя бы должным образом проинструктировали своих дружинников, они бы смогли доставить В. И. Ленину и его защитникам серьезные неудобства. Но они этого, как это ни «странно», не сделали.

Н. И. Муралов и Н. И. Подвойским доложили по телефону В. И. Ленину о готовности начальника Латышской стрелковой советской дивизии И. И. Вацетиса возглавить операцию по подавлению Левоэсеровского мятежа{1545}.

Ранее 23 часов 30 минут В. И. Ленин вызвал в Кремль трех видных латышей: наркома юстиции П. И. Стучку, комиссара Латышской стрелковой советской дивизии К. А. Петерсона и крупного партийного деятеля К. Х. Данишевского{1546}. Из тройки латышей воспоминания об этой встречи оставили как минимум двое.

К. Х. Данишевский впоследствии писал в своих воспоминаниях о встречах с В. И. Лениным в годы Гражданской войны:

«К вечеру 6 июля Владимир Ильич вызвал меня к себе. Вопросов было немного, разговор длился несколько минут.

– Каково настроение латышских стрелков? Они нас знают. Вы работали в латышских частях. Надо ввести в город латышские части, находящиеся за городом (на Ходынском поле).

Я ответил, что, начиная с августа 1917 г., почти не виделся с латышскими стрелками, но полагаю, что они по первому призыву Совнаркома поднимутся против мятежников. При этом я высказал мысль, что было бы полезно, если бы Владимир Ильич хоть на несколько минут принял и сказал несколько слов командному составу [9-го] латышского полка, расположенного в Кремле. [… ] Встреча Владимира Ильича с командирами латышского полка должна была рассеять всяческие подозрения [в отношении латышей]»{1547}.

П. И. Стучка заявил в своих воспоминаниях: «В качестве комиссара юстиции я только что побывал на месте убийства германского посла Мирбаха. Когда я оттуда прибыл в Большой театр на съезд, там меня ждали тт. Данишевский и Петерсон: Ленин нас немедленно вызывает к себе. Когда мы пришли туда, Ленин сообщил нам, что левые эсеры восстали и единственной, по его мнению, вполне преданной революции воинской частью является Латышская стрелковая дивизия. Что мы об этом думаем? Мы единодушно согласились с ним и заверили, что в этой силе сомневаться не приходится. Ленин все же попросил назвать некоторых, самых надежных членов командного состава»{1548}. Приведенный фрагмент нуждается в комментарии. Само собой, Стучка как руководитель расследования теракта провел немало времени в здании германского посольства, однако на какой, собственно, «съезд» нарком юстиции явился в ночи в Большой театр, с учетом того факта, что здание с квадригой Аполлона уже превратилось в каземат? Возможно, сделав всё, что было в его силах, в доме Берга, Стучка действительно пришел в Большой театр для расследования связи террористов с левоэсеровским руководством. Однако в этом случае непонятно, почему Петр Иванович пишет так, будто бы о событиях в Большом Трехсвятительском переулке он узнал только от Ленина? Так или иначе, в последнем заявлении Стучки сомневаться не приходится: вождь большевиков сообщил о своем решении поручить ликвидацию мятежа Латышской стрелковой советской дивизии и спросил у трех латышей, могут ли они поручиться за верность большевикам И. И. Вацетиса{1549}. Те ответили утвердительно.

В. И. Ленин согласился с предложением товарищей-латышей, не забыв тут же назначить Муралова, Подвойского, К. А. Петерсона и К. Х. Данишевского комиссарами при И. И. Вацетисе{1550}. Сам Иоаким Иоакимович заявил в одном из вариантов своих воспоминаний со ссылкой на более поздний, чем июльские события в Москве 1918 г., рассказ К. А. Петерсона, что его кандидатуру «настойчиво отводил» Л. Д. Троцкий и «в конце концов» В. И. Ленин запросил членов «ЦК латышской компартии о том, могут ли они поручиться за» верность И. И. Вацетиса большевикам. Ответ был получен «положительный, но Троцкий настаивал, чтобы от ЦК латышской компартии» к Вацетису «приставили бы двух комиссаров». Более того: «В течение ночи Троцкий четыре раза справлялся, не изменил ли Вацетис, причем требовал» от приставленных к нему политических комиссаров “смотреть” за Вацетисом “зорко”»{1551}. Подтвердить или опровергнуть эти сведения, полученных не из первых рук, сейчас возможным не представляется. Петерсон, который, как мы помним, осуществлял комиссарский контроль за Вацетисом и раньше, крупной политической фигурой уж точно не являлся. Муралов был ненадежен, а интеллигентный, по-человечески симпатичный Подвойский не обладал талантом руководителя. Зато Ленин безгранично верил в организаторский дар и не сомневался в личной преданности «товарища Германа», как называли в Социал-демократии Латвии и в большевистской партии Карла Христиановича Данишевского.

Персонально К. Х. Данишевскому В. И. Ленин предложил поехать в Латышскую стрелковую советскую дивизию, которая дислоцировалась в казармах на Ходынском поле, и ввести ее части в город{1552}. Карл Христианович впоследствии писал: «Я вместе с комиссаром латышского стрелкового дивизиона т. Петерсоном немедленно уехал к стрелкам (2-му [Рижскому латышскому стрелковому] полку), расположенным на Ходынском поле. По пути туда и обратно нашу машину несколько раз останавливали патрули левых эсеров. Но всегда они отходили в сторону при первом заявлении, что едут латышские стрелки. С латышскими стрелками ссориться они не хотели, а может быть, и на самом деле они немного надеялись на то, что латышские стрелки примкнут к ним или останутся хотя бы нейтральными»{1553}.

В ночь на 7 июля В. И. Ленин дал указание В. Д. Бонч-Бруевичу лично проверить все караулы в Кремле, а П. Д. Малькову – привести в полную боевую готовность 9-й латышский стрелковый полк. Кроме того председатель Совнаркома изучил план усиления охраны Кремля и отражения возможного нападения левоэсеровских мятежников, составленный под руководством П. Д. Малькова при участии командиров батальонов 9-го латышского стрелкового полка{1554}.

В соответствии с одобренным В. И. Лениным планом, у всех четырех ворот были выставлены посты, каждый численностью до взвода. В их задачу входило организовать разведку и быть готовыми к боевым действиям с мятежниками. 3-я рота разместилась на верхней части стены, две роты (2-ю и 4-ю) оставили в резерве. Пулеметную команду полка рассредоточили по разным местам Кремля. Один пулемет установили на углу Большого Николаевского дворца напротив Боровицких ворот, второй – на углу Кавалерского корпуса напротив Троицких ворот, третий – на первом этаже Троицкой башни в бойнице, четвертый – на углу Вознесенского монастыря напротив Спасских ворот, пятый – на стене Кремля у Москворецкой башни, шестой пулемет поместили в коридоре Кремлевской стены у Зрительной башни, в узком углублении окна, находившегося на одном уровне с землей (из него был возможен обстрел всей Красной площади) {1555}.

Когда Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов сообщили И. И. Вацетису, что В. И. Ленин назначил его командующим операцией по разгрому мятежников, Иоаким Иоакимович предложил перейти в штаб Латышской стрелковой советской дивизии, «который был тут же рядом, но Муралов настоял на том, чтобы перейти в штаб округа. Мы переехали туда, когда уже совершенно стемнело»{1556}. По пути Вацетис заехал в штаб Латышской стрелковой советской дивизии, где его ожидал «сюрприз»{1557}. К нему подошел начальник штаба дивизии, бывший Генштаба полковник А. В. Косматов{1558}, и заявил, что он сдал занимаемую должность и покидает штаб. На вопрос, какая причина заставила «его в столь ответственный момент для советской власти бросить работу»{1559}, был дан следующий ответ:

– Вы революционеры. Вы знаете, за что вы погибаете, а я за что погибну? Кроме того, весь гарнизон против большевиков, и что же вы думаете – кучкой ваших латышей победить?

Если бы военспец выдал что-либо подобное военному комиссару вроде того же К. А. Петерсона, он был бы немедленно расстрелян. И. И. Вацетис же ограничился назначением нового начальника штаба дивизии{1560}.

Если Я. М. Свердлов изначально знал, что нужно делать, а В. И. Ленин, не привыкший сдаваться, делал всё что мог для выхода из очередного кризиса, высшее руководство ПЛСР, находившееся в Боевом отряде при ВЧК, теряло драгоценное время.

Пытаясь обеспечить лояльность 2-го Рижского и 3-го Курземского латышских стрелковых полков, ЦК ПЛСР выпустил Обращение к ним: «Центральный комитет Партии левых социалистов-революционеров категорически заявляет, что ни к какому захвату власти он не стремился, а произвел убийство Мирбаха исключительно в целях прекратить дальнейшее завоевание трудовой России германским капитализмом. Партия коммунистов-большевиков будет играть в руку контрреволюции, если будет направлять против защищающего советский строй Центр[ального] комитета Партии левых эсеров части советских войск, свои обманутые части, направленные для отмщения за Мирбаха»{1561}. Впрочем, направленные к латышам парламентеры левых эсеров вернулись ни с чем. Коммунисты 2-го [Рижского] латышского стрелкового полка, узнав поздним вечером 6 июля о мятеже, в 12-м часу ночи собрали экстренное заседание парткома. После обсуждение текущего момента коммунист Эшмит, выражая общее мнение, заявил: «Когда поднимают голову контрреволюционеры, надо действовать»{1562}. Все латышские стрелки высказались за оказание немедленной помощи большевикам{1563}.

В половине первого ночи К. Х. Данишевский и К. А. Петерсон приехали на Ходынское поле. Карл Христианович позднее вспоминал:

«Ночь была темная. Только что прошла гроза, накрапывал дождь. Вокруг казарм было грязно. Часть стрелков уже расположилась на ночной отдых. Была дана тревога выстроиться, и быстро, через 20 минут, стрелки собрались, вышли в темноту перед казармой и выстроились. Многие узнали меня [… ]. Я кратко объяснил, в чем дело. В Москве мятеж кучки авантюристов толкающих страну против воли съезда Советов и правительства на войну. Убит германский посол Мирбах. Надо быстро уничтожить мятежников, отстоять власть рабочих.

Латышские стрелки изъявили согласие немедленно двинуться на Москву. Только несколько вопросов было задано. Соб[и] рались бодро, “по-стрелковски” шутили, балагурили, грозились. Острили по поводу незаконченного празднования Иванова дня (23 июня по ст[арому] ст[илю]), обещая закончить его в Москве.

Дана команда. Стрелки в полном военном снаряжении. У каждого ручные гранаты. Прошли к артиллеристам и вместе двинулись в город – батальон 2-го [Рижского] латышского стрелкового полка с батареей инструкторской школы и частью инструкторов под общим руководством командира 2-го латышского стрелкового полка [Фрица] Рекста…»{1564} (другие варианты написания фамилии – Риекст{1565} и Риекстс{1566}).

Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов заявили в своем докладе Совнаркому: «Личный объезд тт. Вацетиса и Подвойского с 12 часов ночи показал, что войсковые части сосредоточатся в указанных местах не ранее рассвета, что впоследствии и оказалось, и, таким образом, уже был проигран ночной характер операций и операции должны были принять характер дневного боя»{1567}. В 12 часов ночи мог выехать на рекогносцировку разве что Н. И. Подвойский – вероятно, он так и поступил. И. И. Вацетис, не состоявший в РКП(б) (а потому вовсе не бывший Подвойскому с Мураловым «товарищем») и вынужденный в числе прочего, как мы увидим, заверять В. И. Ленина в том, что большевистский режим продержится «до утра» (и позднее), должен был присоединиться к старому большевику позднее. Так или иначе, к двум часам ночи 7 июля, судя по докладу Н. И. Подвойского и Н. И. Муралова, стало совершенно ясно, что все планы, разработанные под руководством Николая Ильича к 20 часам 6 июля, не могли быть реализованы, поскольку «…ни одна группа не была на указанном месте»{1568}.

В первом часу ночи на 7 июля К. Х. Данишевский (именно он) передал И. И. Вацетису вызов в Кремль к В. И. Ленину. Правда, сам Вацетис впоследствии утверждал, что первая аудиенция была дана Владимиром Ильичем в 12 ночи, причем в Кремль они поехали вместе с Данишевским, однако здесь Иоакиму Иоакимовичу, по всей видимости, изменяет память, хотя не вызывает сомнения, что Вацетиса должен был сопровождать (а заодно контролировать его) один из целого соцветия приставленных к нему латышей-комиссаров{1569}.

Ленин никак не ожидал пассивности от ЦК ПЛСР. Он искренне полагал, что Кремль будет осажден в самое ближайшее время.

Глава советского правительства задал беспартийному военному специалисту вопрос в лоб:

– Товарищ, выдержим до утра?{1570}

Задав ключевой вопрос «вполголоса»{1571}, В. И. Ленин смотрел на Вацетиса «в упор»{1572}. Впоследствии Иоаким Иоакимович написал в своих воспоминаниях: «Я в этот день привык к неожиданностям, но вопрос т. Ленина озадачил меня остротой своей формы. Я понял, что вождь пролетарской революции ждал от меня ответа категорического и что всякий другой разговор здесь делается излишним. Но дать ответ на такой вопрос, какой поставил мне т. Ленин, я совершенно не приготовился. Почему было важным выдержать до утра? Неужели мы не выдержим до конца? Было ли наше положение столь опасным, может быть, состоявшие при мне комиссары скрывали от меня истинное положение наше? Под упорным взглядом Ильича я изложил то, что было известно мне: обстановка еще не выяснена, положение в городе осложняется, атака в 4 часа быть не может, т. к. наши войска не могут быть собраны. Я просил т. Ленина дать мне около двух часов времени. Я объеду город, соберу нужные мне сведения, и в 2 часа 7 июля дам совершенно точный ответ на поставленный вопрос. С этим тов. Ленин согласился и, сказав: “Я Вас буду ждать”, ушел таким же быстрым шагом, как вошел»{1573}.

В час ночи В. И. Ленин написал текст телеграммы в Царицын – И. В. Сталину и его товарищам по обороне города: «Сегодня около 3 часов дня левый эсер убил бомбой Мирбаха. Это убийство явно в интересах монархистов или англо-французских капиталистов. Левые эсеры, не желая выдать убийцу, арестовали Дзержинского и Лациса и начали восстание против нас. Мы ликвидируем [его] сегодня же ночью беспощадно и скажем народу всю правду: мы на волосок от войны. У нас заложниками сотни левых эсеров. Повсюду необходимо подавить беспощадно этих жалких и истеричных авантюристов, ставших оружием в руках контрреволюционеров. Относительно Баку самое важное, чтобы Вы были непрерывно в сношениях с [С.Г.] Шаумяном и чтобы Шаумян знал предложение германцев, сделанное послу [А.А.] Иоффе в Берлине, относительно того, что немцы согласились бы приостановить наступление турок на Баку, если бы мы гарантировали немцам часть нефти. Конечно, мы согласимся. Итак, будьте беспощадны против левых эсеров и извещайте чаще»{1574}. Несмотря на то, что левые эсеры захватили телеграф, этот документ удалось передать в 1 час 20 минут – судя по всему, мятежники еще не сумели установить полный контроль за отправкой телеграмм. Только в 1 час 35 минут, когда передавался ответ Ленину из Царицына, левые эсеры прервали связь{1575}. Вследствие этого председатель Совнаркома отнюдь не сразу получил ответ, весьма оперативно направленный из Царицына Сталиным со товарищи: «Что касается истеричных – будьте уверены, у нас рука не дрогнет. С врагами будем действовать по-вражески»{1576}. Понимая, что связь прервали левые эсеры, В. И. Ленин позвонил по телефону А. М. Николаеву и попросил его немедленно связаться с Ходынской радиостанцией и передать от имени Совнаркома всем радиостанциям циркулярную радиограмму о том, что телеграфные распоряжения левых эсеров являются провокационными. Председатель Совнаркома лично санкционировал текст радиограммы{1577}.

К 2-м часам 7 июля И. И. Вацетис выяснил, что положение тех войск, на которые мог опереться председатель Совнаркома, «значительно окрепло»{1578}. У храма Христа Спасителя сосредоточились части 1-го Усть-Двинского латышского стрелкового полка с артиллерией и Образцовый советский полк. На Страстную площадь прибыл 2-й Рижский латышский стрелковый полк при четырех орудиях артиллерийской школы. Таким образом, защитники В. И. Ленина имели группы войск у храма Христа Спасителя, в Кремле, на Страстной площади и на Арбатской площади. Сведения о противнике оставались приблизительными, однако стало ясно, что левоэсеровские вожди упустили «…момент для решительных действий, и без больших жертв они уже не могли победить…»{1579}.

В целом у Иоакима Вацетиса «…создалось впечатление, что мы победим, если утром перейдем в решительное наступление всеми силами, собранными в течение ночи»{1580}.

Вторичное «свидание»{1581} И. И. Вацетиса с В. И. Лениным (на этот раз совершенно точно известно, что латыш явился в Кремль в сопровождении Н. И. Подвойского, который, впрочем, остался в секретарской комнате и на аудиенции не присутствовал) состоялось в Кремле в 2 часа ночи 7 июля. Вацетис отрапортовал:

– Не позже 12 часов 7 июля мы будем победителями в Москве.

Ленин схватил обеими руками правую руку Вацетиса, крепко-крепко ее пожал и сказал:

– Спасибо, товарищ. Вы меня очень обрадовали{1582}.

В течение 20-минутной аудиенции будущий советский главком сделал доклад и ответил на многочисленные вопросы председателя Совнаркома о настроении Московского гарнизона и латышских стрелков. В. И. Ленин одобрил план подавления мятежников{1583}.

После этого В. И. Ленин вместе с И. И. Вацетисом вышли в помещение секретариата предсовнаркома, чтобы вождь большевиков мог отдать очередные распоряжения. Там они увидели Н. И. Подвойского, который, стоя посередь комнаты и держа полбуханки хлеба, отламывал от нее небольшие кусочки.

– Свежий хлеб, не хотите ли? – спросил он.

В. И. Ленин и И. И. Вацетис охотно присоединились к Николаю Ильичу: выяснилось, что никто из них не ужинал{1584}.

Сразу после беседы и перекуса председатель Совнаркома побеседовал с сотрудником газеты «Известия» А. А. Антоновым по поводу Левоэсеровского мятежа, чуть позднее выслушал члена коллегии Наркомата по продовольствию РСФСР А. Г. Шлихтера о задержании его, наркома А. Д. Цюрупы и нескольких других членов коллегии левоэсеровскими мятежниками, отнявшими у них автомобиль{1585}.

Член ВЦИК Иван Абрамович Завадский показал 12 июля, что в ночь на 7 июля он был «…делегирован в Городской районный совет вместе с другими товарищами делегатами V Всероссийского съезда. Около 2 часов ночи 7 июля Городской районный совет получил сведения», что часть войск, расквартированных в Покровских казармах, «под влиянием левоэсеровской агитации колеблется переходить на их сторону»{1586}. Городской райсовет не нашел ничего лучшего, нежели отправить в казармы ответственного политического комиссара – Завадского – с двумя товарищами. Всех троих, как водится, арестовал патруль поповцев (правда, по пути арестованным большевикам удалось скрыться){1587}. Помешать антибольшевистской агитации, развернутой в казармах, не удалось.

И. И. Вацетис, перечисляя в одном из вариантов своих воспоминаний формирования, принявшие участие в мятеже, отметил, что поповцев поддержал отряд черноморских матросов и на их сторону «перешел полк Венглинского (так в мемуарах Вацетиса. – С.В.), квартировавший в Покровских казармах»{1588}. В данном случае латыш-военспец явно преувеличивает силы восставших. Для начала никакого «полка Венглинского» не существовало в природе, а был, как уже говорилось, 16-й летучий отряд Винглинского – весьма немногочисленный, в нем насчитывалось около полутора сотен бойцов{1589}. К восставшим, судя по всему, не на деле, но лишь на словах присоединилась примерно треть отряда – около 50 человек{1590}. Сам Яков Казимирович показал 13 июля в качестве свидетеля по делу о мятеже, что 6 июля после поездки «к Муралову» он вернулся к себе в отряд – видимо, это было после 23 часов. От бойцов Я. К. Винглинский узнал о том, что между 21 и 23 часами к ним приходили Б. Д. Камков и Д. А. Черепанов. Судя по всему, и Борис Давидович, и Донат Андреевич были «обманываться рады», заявляя позднее, что к ним присоединился весь отряд. В Покровских казармах Камков с Черепановым уж точно убедились в том, что Винглинский их обманул. Как следствие в 3 часа ночи в 16-й летучий отряд, по словам Якова Казимировича, «ворвались человек 125 матросов из поповского отряда»{1591} для его ареста. Сам Винглинский в это время безмятежно дрых в своей постели, из которой его вытащили и «повели в поповский штаб»{1592}. Если верить Винглинскому, там он «заявил Попову», что поскольку выступление было «направлено против советской власти», он с ними не пойдет. Винглинский показал: «Черепанов и Саблин (в последнее уж точно верится с трудом. – С.В.), [а] также и сам Попов (это весьма вероятно. – С.В.) нанесли мне ряд ударов и я был отправлен в то же помещение, где содержались Дзержинский, Лацис, Смидович и другие. Те удивились, когда увидели меня, и сказали, что в штабе Попова хвастались, что Винглинский присоединился к ним»{1593} (последнее, впрочем, неудивительно, поскольку, как мы помним, Яков Казимирович, когда он прибыл в Большой Трехсвятительский, пообещал привести свой отряд к восставшим).

В Покровские казармы, к бойцам Первомартовского полка, для закрепления агитационно-пропагандистского «успеха» П. П. Прошьяна прибыл В. А. Александрович. Вячеслав Александрович, видимо, умел убеждать. После его выступления полк заявил о своей солидарности с поповцами (всего в полку в ночь на 7 июля налицо было 140–150 человек). Революционные матросы арестовали комиссара С. В. Шоричева, делегаты полка были приглашены на заседание ЦК ПЛСР, но «отнеслись к предложению выступить [на стороне левых эсеров] отрицательно, ограничившись только несением караульной службы»{1594}. Судя по всему, примерно так же – на словах, но не на деле – к мятежникам «присоединился» в итоге и 1-й Советский полк{1595}. С. Д. Мстиславский прямо заявил в своих воспоминаниях: расположенные в Покровских казармах части недавно в чем-то проштрафились и предназначены были к разоружению; тем самым, естественно, «…настроение их было “оппозиционным”. Они выслушали весьма благосклонно ораторов, приняли предложенную ими резолюцию о присоединении», но «вооруженных людей на “усиление фронта” не дали, в поповский штаб явилось добровольно человек 50 – не больше»{1596}. Таким образом, ЦК ПЛСР мог рассчитывать в событиях, вошедших в историю в качестве Левоэсеровского мятежа, максимум на семь-восемь сотен человек, распаленных спиртными напитками, – прежде всего из Боевого отряда при ВЧК{1597}. Причем черноморскими матросами, не простившими большевистскому руководству решения о потоплении флота и действовавшими вполне сознательно{1598}, было меньшинство поповцев, а бóльшая часть «бойцов» отряда представляла собой русских крестьян в серых солдатских шинелях и финнов, из которых первые в силу своего низкого культурного уровня, а вторые еще и вследствие языкового барьера{1599} вообще не понимали смысла происходивших событий.

К трем часам утра И. И. Вацетис доложил, что левые эсеры пытались захватить электрическую станцию, но им это не удалось{1600}, причем, вопреки скептическому отношению Иоакима Иоакимовича к боеспособности 9-го латышского стрелкового полка и провала операции двух его рот по очищению от левых эсеров Центральной телеграфной станции, именно рота 9-го полка, по свидетельству К. Х. Данишевского{1601}, отстояла электрическую станцию.

Ю. В. Саблин показал на следствии по делу о Левоэсеровском мятеже, что в ответ на «всё поступавшие» в ЦК ПЛСР «предложения об активном поведении по отношению к Совнаркому, предпринимавшему явно враждебные к ЦК и отряду Попова шаги, ЦК отвечал заявлениями о необходимости придерживаться строго оборонительных действий, ни в коем случае не выходя из пределов обороны района, занятого отрядом. Таким образом, совершенно неиспользованным остался караул на телефоне, телеграфе и [во] Всероссийской чрезвычайной комиссии (об аресте поповцев в здании ВЧК Саблин, судя по всему, узнал отнюдь не сразу. – С.В.). Также неиспользованными остались предложения о захвате Кремля и центра города»{1602}. О том же написал в своих воспоминаниях С. Д. Мстиславский: «В боевом отношении [… ] ЦК держался абсолютно пассивно, хотя некоторые бывшие в штабе товарищи, более знакомые с военным делом, и настаивали на использовании момента и переходе в наступление, пока большевики (Ленин. – С.В.) не оправились от внезапности, не сорганизовались для боя. ЦК, по рассказам одних, был совершенно уверен, что большевики атаковать не смогут, и не хотели обострять отношений с партией, на совместную работу с которой они рассчитывали и в дальнейшем; по рассказам других, ЦК опасался, что переход в наступление вызовет расстрел арестованной фракции съезда. Так или иначе, но поповцы не двинулись из своих домов…»{1603}. Ю. В. Саблин уточнил на следствии, что активное участие в мятеже приняло в итоге «не более 200–300 человек»{1604} из Боевого отряда при ВЧК.

К. Х. Данишевский вспоминал впоследствии о том, что именно в июльские дни 1918 г. В. И. Ленин впервые явил себя организатором обороны Советской Республики: «Из штаба Муралова, из штаба Латышской дивизии на его (Ленина. – С.В.) частные запросы все время давались пояснения о продвижении наших частей и подготовке решительного удара по мятежной банде. Голос Владимира Ильича по телефону звучал решительным приказом ускорить операции. Он был недоволен слишком “военспецовской” стратегией и тактикой и требовал быстроты, решительности и беспощадности. Ленин требовал артиллерийского огня по предателям и провокаторам. [… ] Мы не знали тогда, что Владимир Ильич с группой ближайших друзей ночью сам обходил военные посты по кремлевской стене и всматривался и прислушивался к тому, что делается в городе»{1605}.

Когда начало светать, В. И. Ленин заглянул в одну из соседних с его секретариатом комнат (в ней находились наркомы, некоторые из которых дремали) {1606}. Добавим, что латышские стрелки 9-го полка оставили воспоминания о том, как на рассвете 7 июля В. И. Ленин беседовал с ними и лично проверял несение ими караульной службы в Кремле{1607}. Из воспоминаний следует, что председатель и члены Совнаркома поднялись на восточную стену Кремля у Спасской башни. Вождь большевиков долго и внимательно смотрел в ту сторону, где находись главные силы мятежников. В столице было совершенно тихо…{1608}. Проблема заключалась в одном: было не только тихо, но и ни зги не видно, поскольку на рассвете Москву окутал сильный туман. Латышским стрелкам следовало бы скорее припомнить, как Ильич поднялся на восточную стену подышать свежим столичным воздухом.

Как указал в своих воспоминаниях К. Х. Данишевский, в ночь на 7 июля части, защищавшие ленинское правительство, «железным кольцом» охватили район Большого Трехсвятительского переулка: храм Христа Спасителя, Арбатскую площадь, Кремль, Страстную (Пушкинскую) площадь, Советскую (Тверскую) площадь, Лубянскую площадь. Латышские стрелковые части перешли в распоряжение Московского городского военкомата (военные комиссары – большевики Э. П. Берзин{1609} и Я. Я. Пече), вторым за день временным председателем ВЧК был назначен Я. Х. Петерс, которого после подавления мятежа утвердят в должности, поскольку Ф. Э. Дзержинский будет давать «особо ценные» показания Особой следственной комиссии[30]. «Штабом руководил Муралов, всеми операциями – Подвойский (начальник войск гарнизона) и начальник Латышской стрелковой дивизии – Вацетис»{1610}, – вспоминал К. Х. Данишевский. О реальной роли Л. Д. Троцкого составить себе представление по воспоминаниям Карла Христиановича нельзя, поскольку они были написаны к 10-й годовщине со дня кончины В. И. Ленина – то есть через несколько лет после высылки Льва Давидовича из СССР.

Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов доложили позднее Совнаркому: «В течение ночи точно было установлено, что главные силы левых эсеров были сосредоточены в районе [Большого] Трехсвятительского переулка, имея впереди на большом расстоянии отдельные заставы с пулеметами. Подступы к главным их силам были заграждены окопами (со стороны Покровской площади). Орудия их были наведены в разных направлениях подступов к штабу, а одно орудие – на Кремль. Общие силы противника состояли: от 6 до 8 орудий, 4 броневика, кавалерийский отряд в 80 человек, стрелков до 1800 штыков при 48 пулеметах и при большом количестве ручных бомб и других взрывчатых веществ»{1611}.

По воспоминаниям С. Д. Мстиславского, фактически «…Совнарком мог располагать только одними латышами, да и с теми к утру [7 июля] набралось у Подвойского для активных действий человек 700, не более, при нескольких орудиях»{1612}. Данные сведения отражают представления о противнике левых эсеров. Обращает на себя внимание явное занижение левыми эсерами численности войск, на которых мог рассчитывать В. И. Ленин. Численность эту занизил в своих воспоминаниях и И. И. Вацетис. Иоаким Иоакимович указал, что в его распоряжении была помимо латышских стрелков одна пехотная рота курсантов (80 человек), занимавшая здание в Лесном переулке (дом № 1) {1613}. При этом в научной литературе по истории латышских стрелков утверждается: «Советское командование решило непосредственно использовать для подавления мятежа 1, 2, 3 и 9-й латышские полки, 1-ю батарею 1-го латышского легкого артиллерийского дивизиона (2 орудия), Образцовый [советский] полк, 1-ю батарею и роту инструкторских курсов, две батареи 1-й резервной бригады, 4 броневика, отряд интернационалистов под командованием Бела Куна. Перечисленные латышские полки, находившиеся в Москве, имели в это время 3270 стрелков, из которых 527 стрелков были еще до мятежа посланы на выполнение боевых заданий в различные города страны. Образцовый [советский] полк насчитывал 300–400 человек, рота курсантов – 80 человек и отряд Бела Куна – свыше 70 человек. Таким образом, непосредственно в операции подавления мятежа могли участвовать до 3250 человек (около 2500 штыков). При этом следует учитывать, что на борьбу против мятежников вне Кремля 9-й латышский полк мог выставить только часть своих сил, чтобы не ослаблять охрану резиденции советского правительства. Сто двадцать стрелков 2-го латышского полка должны были нести охрану здания Большого театра и не могли участвовать в уличных боях»{1614}.

Каждой из двух групп сохранивших верность В. И. Ленину войск, как доложили позднее Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов Совнаркому, был дан «…подробный план действий. [Первой] группе Дудина приказано было действовать с фронта: Устьинский мост – Красная площадь в общем направлении на Малый Трехсвятительский переулок. [Второй] группе командира 2-го [Рижского латышского стрелкового] полка т. Рекста [Фрица] приказано было действовать окружным путем по трамваю линии “А”, по Чистым Прудам, к Покровским казармам и далее к Малому Трехсвятительскому переулку, держа связь с группой т. Дудина и оставив на Страстной площади прикрытие для артиллерии. 16-му летучему отряду т. Винглинского (двум третям этого отряда, причем без арестованного левыми эсерами командира. – С.В.) и Военному комиссариату Железнодорожного района указано было оборонять подступ Курского вокзала против захвата подвижного состава и зданий вокзала отрядом Попова и для преграждения путей отступления»{1615}.

Основываясь на мемуарных источниках, и прежде всего воспоминаниях латышских стрелков, Л. М. Спирин описал в своей монографии план наступления чуть иначе. Приводим его для удобства чтения с указанием исторических (возвращенных в 1990-е гг.) и советских названий: «Идея разгрома противника состояла в том, чтобы сосредоточить войска в важных стратегических пунктах, охватить мятежников с разных сторон и уничтожить их. Для этой цели было организовано три группы войск. Первая группа (1-й латышский стрелковый полк с артиллерией и Образцовый [советский] полк) сосредоточивалась у храма Христа Спасителя (теперь это район станции метро “Кропоткинская”{1616}). Вторая группа (2-й латышский стрелковый полк, курсанты артиллерийских училищ с четырьмя орудиями) – Страстной площади (ныне площадь Пушкина). Третья группа (3-й латышский стрелковый полк) – на Таганке. На Арбатской площади, имевшей особое стратегическое значение, находился [в резерве{1617}] полк коменданта гор. Москвы. Основные силы 9-го латышского полка оставались в Кремле, но две роты высылались на разведку на Варварку (ныне улица Разина) и Ильинку (ныне улица Куйбышева)»{1618}.

«Около 4 часов утра»{1619} перешла в наступление вторая боевая группа советских войск под командованием Фрица Рекста, в которую помимо 2-го латышского полка входили две батареи резервной бригады. Со Страстной площади группа двинулась по Чистопрудному бульвару{1620}. Примерно в это время, около 4 часа утра 7 июля, если верить В. Д. Бонч-Бруевичу (совнаркомовский управделами явно указал старое время – «часа в два»{1621}) В. И. Ленин и его наркомы наконец получили сведения о том, что войска, «…окончив сосредоточение, развернулись и двигаются по вымершим улицам. Походные лазареты устроены. Кухни расположены (чувствуется забота о бойцах Н. И. Подвойского. – С.В.). Всё в движении, начальство неумолимо применяет все правила тактики и стратегии…

– Наконец-то продвигаются… Вот уж копуны… – шутил, сердясь, Владимир Ильич. – Хорошо, что у нас еще враг-то смирный: взбунтовался и почил на лаврах, заснул, а то беда бы с такими войсками…»{1622}.

С. Д. Мстиславский утверждает в своих воспоминаниях, что преданными большевикам воинскими формированиями «…начато было наступление с самого утра, причем оно подготовлялось артиллерийским и пулеметным огнем с дальней дистанции. Первоначально поповские заставы, выдвинутые к Чистым прудам и к Яузскому бульвару, отвечали, а к центру города Поповым была даже пущена разведка (на автомобиле), появление которой в районе Большого театра [… ] вызвало перестрелку»{1623}.

В районе 5 часов утра дежуривший в саду германского посольства К. фон Ботмер увидел, как в Денежный переулок «…прибыло несколько грузовиков с красногвардейцами (красноармейцами, причем скорее всего латышами. – С.В.) с пулеметами в боевом положении, за бронированными щитами, под командованием Радека в военном облачении, на котором особенно выделялся подвешенный на поясе пистолет размером с небольшое осадное орудие. Он привез ящики с ружьями и патронами для немецкого караула»{1624}. Карл Бернгардович, вероятно, изрядно повеселил германского майора. Ботмера не мог не восхитить низкорослый человек в очках, с бакенбардами, горделивой осанкой и в полной боевой амуниции, которому весельчак снабженец, надо полагать, с огромным удовольствием выдал парабеллум.

К 6 часам утра 7 июля одну батарею успели подтянуть со Страстной площади к храму Христа Спасителя. Около 6 часов утра, как указали в докладе Совнаркому Николай Подвойский и Николай Муралов, перешла в наступление первая группа войск под командованием Петра Дудина{1625}. 1-й Усть-Двинский латышский стрелковый полк под командованием Августа Фрейберга, 1-я батарея 1-го легкого латышского артиллерийского дивизиона, а также легкая батарея инструкторских курсов начали движение в сторону Варварской площади и Большого Трехсвятительского переулка. На углу Варварки и Зарядьевского переулка в церкви стрелки ликвидировали первый пост мятежников (на колокольне), затем сняли еще два поста – один на Варварке, а другой на Варварской площади{1626}. Когда латыши двинулись вверх по Ивановскому переулку, они встретили достаточно упорное сопротивление, завязалась ружейная и пулеметная перестрелка, столичные улицы обагрились кровью убитых и раненых, наступление приостановилось – пока совсем ненадолго{1627}.

Обстановка дополнительно осложнялась опозданием выступления 3-го латышского полка из района Таганки{1628}. Впрочем, судя по воспоминаниям И. И. Вацетиса, на так называемую 3-ю «боевую группу» войск начальник Латышской стрелковой советской дивизии всерьез и не рассчитывал.

В восьмом часу утра вторая боевая группа советских войск под командованием Фрица Рекста добилась оставления мятежниками телеграфа. По воспоминаниям стрелков 2-го латышского полка, неподалеку от телеграфа к ним присоединился отряд венгров-интернационалистов под командованием Бела Куна, который принял участие в дальнейшем наступлении. Подошла и 2-я рота 9-го стрелкового полка. Телеграф охранял довольно большой отряд поповцев. Перед зданием дежурил бронеавтомобиль, открывший огонь по наступающим. Латышские стрелки окружили его и вывели из строя, забросав гранатами. Затем вместе с бойцами отряда венгров-интернационалистов они стали окружать телеграф. Мятежники, осознав безвыходность своего положения, поспешно бежали по близлежащему переулку{1629}. Л. М. Спирин установил, что последняя проправительственная депеша была задержана В. В. Лихобадиным в 3 часа 56 минут утра 7 июля, левые эсеры отказались соединить с Москвой сотрудника штаба Восточного фронта, повелев ему «отойти прочь от аппарата»{1630}, в 4 часа, в 7 часов 20 минут станция бездействовала «вследствие опасности» (советский историк справедливо предположил, что телеграф еще не успели занять защищавшие власть Совнаркома войска), и лишь в 7 часов 50 минут Кремлевская станция получила связь с другими городами.

Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов указали в своем докладе Совнаркому, что передовые заставы поповцев под давлением большевистских частей «постепенно стали отходить к [Большому] Трехсвятительскому переулку»{1631}. К 7–8 часам утра 7 июля 1-й латышский полк подошел непосредственно к штабу мятежников в Большом Трехсвятительском переулке, заняв позиции по Малому Ивановскому переулку и в районе Хитрова рынка. На углу Варварской площади и Солянковского проезда, а также на Солянке расположилась 1-я батарея латышского легкого артиллерийского дивизиона{1632}.

Около 7–8 часов утра наступление совнаркомовских войск и провал первого (а точнее, нулевого) раунда мирных переговоров заставили левых эсеров активизироваться. Мятежники решились на артобстрел Московского Кремля. Несмотря на отмеченную С. Д. Мстиславским «пассивность» ЦК ПЛСР, утром 7 июля из Кремля по телефону сообщили в Московский Совет: «Пушечные снаряды попадают по Кремлю, разрываются на площади. Два снаряда попали в купол Архангельского собора, разворотили крышу и произвели разрушение внутри. Попадания во время этого разговора продолжаются»{1633}. 9 июля Л. Д. Троцкий говорил на заседании V Всероссийского съезда Советов об одиночных снарядах, которые в ночь на 7 июля падали на двор Московского Кремля{1634}, а В. Д. Бонч-Бруевич много позднее событий 1918 г. оставил примечательное воспоминание об одном снаряде, пущенном, как тогда «говорили, будто бы откуда-то с Воробьевых гор»{1635}. Правда, в Партийный архив Института истории партии при ЦК Компартии Латвии были переданы воспоминания помощника коменданта Кремля М. Бауде, в которых утверждалось, что ранним утром 7 июля поповцы выпустили по Кремлю три снаряда. Пулеметчики 9-го латышского полка Андерсон и Густав Густавович Клуцис осмотрели места падения и доложили, что один снаряд попал в угол колокольни Ивана Великого, второй – в купол дворцовой церкви, а третий – в земляной вал около Николаевского дворца{1636}. Надо признать, что, основываясь на всех этих мемуарных и полумемуарных источниках, оценить сейчас реальный ущерб, нанесенный памятникам зодчества, которые расположены на территории Московского Кремля, возможным не представляется.

И. И. Вацетис писал впоследствии: «…послышалась артиллерийская стрельба из [Большого] Трехсвятительского переулка по Кремлю. Снаряды попадали в Малый дворец. Огонь велся из полевых орудий гранатой и шрапнелью. Это был самый безобидный огонь. Но я опасался, что левые эсеры откроют по Кремлю огонь зажигательными снарядами, что могло бы создать большую опасность для центра города»{1637}.

«С наших батарей последовал запрос о разрешении открыть огонь по [Большому] Трехсвятительскому переулку, – вспоминал в 1927 г. Иоаким Иоакимович. – Одна батарея стояла у храма Христа Спасителя, другая – на Страстной площади. Я отдал распоряжение не открывать огня до моего приезда на батареи. Сначала я направился на батарею, расположенную у храма Христа Спасителя. Там стояли два орудия. Обслуживали орудия курсанты: кадровых командиров не было (видимо, их и вызвал Троцкий. – С.В.). Курсанты приготовляли орудия для стрельбы по карте. Орудия были наведены на [Большой] Трехсвятительский переулок; направление и расстояние, вычисленные по карте, были определены неправильно. После тщательной проверки оказалось, что снаряды ударили бы в Воспитательный дом (в конце Москворецкой набережной. – С.В.). Этой батарее было запрещено стрелять. Что же касается батареи, расположенной на Страстной площади, то [… ] стрелять [ей] пришлось бы по угломеру и уровню, а с этими атрибутами артиллерийской техники курсанты были мало знакомы. Да и смысла не было стрелять, не имея определенных целей. В результате такой стрельбы, какую могли дать наши батареи, могли возникнуть многочисленные пожары в центре города»{1638}. Учтя данные соображения, Вацетис «…распорядился открывать артиллерийский огонь только на близкие расстояния и прямой наводкой»{1639}.

И. И. Вацетис констатировал в своих воспоминаниях, что «продвижение» поддержавших большевиков частей шло «медленно, но планомерно»{1640}. Вынудив мятежников очистить от своего присутствия Центральный телеграф, 2-я боевая группа войск под командованием Фрица Рекста (2-й латышский стрелковый полк, рота 9-го латышского стрелкового полка и рота курсантов) двинулась дальше по Чистопрудному бульвару к Покровским казармам. Во время натиска на мятежников по Чистопрудному бульвару особо отличился командир 5-й роты Якобсон, который, как отметил Ф. Рекст в рапорте, поданном 8 июля К. А. Петерсону, руководил разведывательным отрядом и проявил личную храбрость. Под сильным огнем Якобсон, вдохновляя подчиненных на подвиги собственным примером, выбивал мятежников из занятых ими домов. Храбрость и находчивость в той же операции проявили стрелки Янсон, Стурис, Шлауэр, Гарбовский, Пилаг, Киаже, Мезау, Зилинский и Викман. На Чистопрудном бульваре 7 июля было захвачено около 200 мятежников{1641}. К 10 часам вторая боевая группа войск то ли заняла «часть Покровских казарм»{1642}, то ли «овладела Покровскими казармами»{1643} целиком. Здесь боевая группа остановилась. По справедливому замечанию Л. М. Спирина, между тем «…дальнейшее продвижение полка в тыл мятежников могло не только оказать помощь войскам, которые наступали с Варварки, но и привести к окружению врага. К сожалению, этого не произошло»{1644}.

Однако, по признанию И. И. Вацетиса, труднее было положение первой боевой группы войск, т. е. 1-го Усть-Двинского латышского стрелкового и Образцового советского полков. Левоэсеровские отряды разместились в окопах и за баррикадами и расставили пулеметные расчеты на крышах и на балконах. Они оказали упорное сопротивление правительственным войскам и вынудили их приостановить наступление и начать «…закрепляться, занимая прилегающие дома и приспособляя к обороне заборы и площади»{1645}. Попал под пулеметный огонь и понес «значительные» потери убитыми и ранеными 1-й Усть-Двинский латышский стрелковый полк, были потери и в Образцовом советском полку{1646}, который прикрывал тылы первой боевой группы войск{1647}. По свидетельству Иоакима Иоакимовича, 3-й Курземский латышский стрелковый полк вообще пришлось держать в резерве, поскольку, во-первых, он только что прибыл «с корниловского фронта, понес большие потери и был крайне утомлен», а во-вторых, на фронте полк сражался бок о бок с теми самыми матросами, которые «очутились в лагере левых эсеров»{1648}, а потому на преданность бойцов рассчитывать не приходилось. Мемуары И. И. Вацетиса частично корректируют воспоминания его сослуживцев. 3-й латышский полк был действительно приспособлен для охраны Замоскворечья, однако часть его личного состава все же была выделена для борьбы с мятежниками{1649}. Так или иначе, Пётр Дудин прямо доложил Иоакиму Вацетису о нецелесообразности «открытого штурма»{1650}.

К 9 часам утра командир артиллерийского дивизиона Э. П. Берзин вместе с командиром легкого артдивизиона Э. Сакенфельдом (Саккенфельдом) направились для рекогносцировки к церкви на углу Варварки и Зарядьевского переулка, у которой залегли стрелки 1-го латышского полка. Решено было выдвинуть орудия вперед и поставить их у церкви, откуда можно было прямой наводкой стрелять по штабу мятежников{1651}. В докладе Н. И. Подвойского и Н. И. Муралова авторство решения не указано. В характерной для советской эпохи манере два большевика написали, что «…решено было подвести артиллерию на руках на самое близкое и возможное для стрельбы расстояние и раздавить мятежников артиллерийским огнем»{1652}. И. И. Вацетис приписал в воспоминаниях о событиях 6–7 июля 1918 г. данное решение себе (с учетом его персональной ответственности за подавление мятежа мы полагаем, что он в любом случае имел на это право). «…в связи с донесениями комбрига Дудина, – писал Иоаким Иоакимович, – я принял [решение] разгромить артиллерийским огнем резиденцию [левых эсеров], расположенную в особняке Морозова, после чего перейти в общую атаку. Для осуществления этого решения мною было указано комбригу Дудину подвести совершенно скрытно несколько орудий возможно ближе к Морозовскому особняку и когда эта задача будет выполнена, то доложить мне по телефону. Это распоряжение было отдано около 9 часов утра, и при исполнении его могли встретиться очень крупные затруднения маневренного характера. Во всяком случае, по моим соображениям, к полудню я должен получить доклад комбрига Дудина, что орудия наведены на резиденцию [левых эсеров]. Невзирая на большие трудности, эта задача была выполнена, и командиру артиллерийского дивизиона Берзину Э. П. удалось подвезти два орудия к храму Владимира и установить их на расстоянии 300 шагов от Морозовского особняка»{1653}. При этом Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов утверждали в своем докладе Совнаркому, что орудия удалось подвести на расстояние не в «300 шагов», как указано в воспоминаниях И. И. Вацетиса, а в «200 шагов»{1654}. Латыши вспоминали впоследствии, что одно орудие они оставили в Малом Ивановском переулке для прикрытия от броневиков, находившихся в распоряжении левых эсеров и оперировавших на соседних с Большим Трехсвятительским переулком улицах{1655}.

Мятежникам передали предложение о сдаче{1656}. И. И. Вацетис от встречи с направленными для переговоров матросами, как мы помним, отказался, причем самый факт направления делегации, с одной стороны, вдохновлял на подвиги преданные большевикам части, а с другой – способствовал еще бóльшему моральному разложению левоэсеровских мятежников.

В ответ в штаб Латышской стрелковой советской дивизии (на Знаменку, в д. № 10){1657}, как доложили позднее Совнаркому Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов, прибыли парламентеры «поповцев»{1658}. Это были четыре матроса{1659} «во главе с адъютантом Попова»{1660}. Подвойский с Мураловым доложили Совнаркому, что парламентеры ответили на предложение, «что они не сдадутся и будут сражаться до последнего»{1661}. При этом Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов умолчали о том, что, по данным С. Д. Мстиславского, парламентеры заявили в штабе Латышской стрелковой советской дивизии: всему этому предприятию, левоэсеровскому, значительная часть Боевого отряда при ВЧК «не сочувствует»{1662}. Мстиславский позднее объяснял данное заявление парламентеров следующим образом: «…внутренней устойчивости в “мятежном” штабе не было», более того – «значительная часть отряда, чувствуя себя изолированной и, в силу совершенной пассивности своей, обреченной, нервничала»{1663}.

И. И. Вацетис продемонстрировал, что дипломатическим даром Господь его не одарил. «Матросы просили вступить в переговоры с левыми эсерами, – рассказал в своих воспоминаниях Иоаким Иоакимович. – Из штаба дивизии спросили по телефону меня, как поступить с делегацией. Я сказал, чтобы попросили матросов удалиться»{1664}. О приказании И. И. Вацетиса прогнать парламентеров доложили Л. Д. Троцкому.

Прагматичный глава советского военного ведомства решил воспользоваться случаем для мирного урегулирования конфликта. Он поручил вступить в переговоры своему заместителю Э. М. Склянскому{1665}. Эфраим Маркович подошел к храму Св. Владимира, судя по воспоминаниям И. И. Вацетиса, около 10.30. Э. М. Склянский, по выражению Иоакима Иоакимовича, «уговорил» Э. П. Берзина прекратить боевые действия против левых эсеров и «вступить с ними в переговоры»{1666}. Берзин, по заявлению Вацетиса, «поддался на уговоры Склянского» (а точнее – в обоих случаях не позволил себя уговорить, а выполнил приказ замнаркома по военным делам), отдал приказ оба орудия отвезти обратно – на бульвар напротив Покровских казарм. И. И. Вацетис, скорее всего, точен, когда он утверждает, что «об этом не было сообщено» П. Дудину, который, соответственно, не узнал «о прекращении (временном! – С.В.) боевых действий»{1667}. Искать здесь какие-либо происки «троцкистов» (пока что не существовавших в природе) не имеет смысла: заместитель наркома не обязан был «сообщать» что-либо комбригу.

Со стороны левых эсеров на этот раз переговоры вел вышедший из особняка Морозова Ю. В. Саблин. И. И. Вацетис написал в тридцатые годы, что переговорами Склянского с Саблиным «…наше наступление было фактически сорвано в самом главном направлении. О выступлении троцкистов на других участках нашего наступления мне неизвестно, но знаю, что с 3-м латышским полком тоже было не совсем ладно. Фактически благодаря деятельности Склянского Э. М. наше наступление было сорвано»{1668}. И. И. Вацетис незадолго до этого сам называл причины того, что третья боевая группа войск осталась существовать только на плане. В числе этих причин не фигурировали ни происки Л. Д. Троцкого, ни происки Э. М. Склянского. В действительности Эфраим Маркович передал через Ю. В. Саблина ультиматум левым эсерам, срок которого истекал в 11.30{1669}. На предложение о сдаче мятежники вновь прислали парламентеров во главе с адъютантом Д. И. Попова, ответивших отказом и заявивших, что бойцы Боевого отряда при ВЧК будут сражаться до последнего{1670}.

И. И. Вацетис писал в тридцатые годы: «Я всё время находился в штабе [Московского военного] округа и был при телефоне. При мне неотлучно дежурили (надзирали за Иоакимом Иоакимовичем. – С.В.) Муралов и Подвойский. Муралов отдал мне довольно странное распоряжение»{1671}:

– Когда Дудин доложит [Вам] о том, что латышские батареи заняли позицию и орудия будут наведены на особняк Морозова, то до отдачи приказания открыть огонь [Вы должны] сообщить об этом [мне] {1672}.

И. И. Вацетис написал в тридцатые годы, что «распоряжение» Н. И. Муралова его «тоже сильно удивило», но каким-либо образом «реагировать на него» Иоаким Иоакимович «никак не мог»{1673}. Вацетис признался: он «допускал», что Муралов мог действовать «на основании инструкций, получаемых из Кремля»{1674}. Сомневаться в этом не приходится: Н. И. Муралов совершенно точно получал инструкции «из Кремля». Вопросов два. Первый – от кого именно? Второй – не желал ли тот, кто отдавал приказания Н. И. Муралову, избежать ненужного кровопролития, до последнего надеясь на сдачу ЦК ПЛСР и отряда Д. И. Попова?

И. И. Вацетис написал в тридцатые годы: «Я постоянно справлялся по телефону у Дудина о ходе наступления на различных участках боевого фронта. Особенно меня интересовало положение дела против резиденции левоэсеровского правительства (так в воспоминаниях. – С.В.), и мне показалось, что там наши действия ведутся недостаточно энергично, на что я и указал Дудину, который находился на своем командном пункте где-то возле Воспитательного дома. Дудин в свою очередь ждал доклада Берзина о готовности его орудий. В начале двенадцатого часа комбриг Дудин сам отправился к храму Владимира», и там узнал о приказании, отданном Э. М. Склянским Э. П. Берзину{1675}. По воспоминаниям И. И. Вацетиса, П. Дудин приказал нескольким латышским стрелкам установить орудия на прежних местах – те схватили первое попавшееся им орудие и около 11.30 установили его у храма Св. Владимира на прежнем месте{1676}.

О выборе позиции для обстрела особняка Морозова рассказал в своей монографии, основываясь на архивных документах, Л. М. Спирин. Процитируем классика советской историографии: «… артиллеристы выбрали позицию, с которой можно стрелять по штабу мятежников прямой наводкой. Ею оказалась небольшая площадка возле церкви в Ивановском переулке. Правда, это место было хорошо видно, и мятежники могли простреливать его пулеметным и ружейным огнем. Но здесь большую помощь артиллеристам оказали красноармейцы отряда при Московском революционном трибунале. Трибунал размещался в здании, расположенном всего в 200 метрах от особняка Морозова. С его крыши был хорошо виден штаб мятежников. Красноармейцы отряда вместе с латышскими стрелками поставили на крыше пулеметы и стали обстреливать мятежников.

“Сколько они ни пытались приблизиться к орудиям и завести броневики, мы их рассеивали, пробовали они втащить пулеметы на крыши, мы им не дали, – сообщал начальник отряда трибунала Т. Н. Стрелков. – Тем временем товарищи латыши под прикрытием наших пулеметов втащили на руках в ограду церкви орудие и поставили прямо в упор против особняка поповцев. Когда приехал товарищ Берзин, я предложил влезть на крышу и посмотреть нашу позицию. Он посмотрел и одобрил наш план и сейчас же распорядился добавить нам лент, потому что у нас было 10 штук”»{1677}.

По мемуарному свидетельству И. И. Вацетиса, командовал орудием наводчик 1-го легкого артиллерийского дивизиона Латышской стрелковой советской дивизии Янис Буберг{1678}. Независимо от степени объективности воспоминаний Иоакима Вацетиса в целом, именно этот латыш, который погиб в ходе сталинского политического террора тридцатых годов, а не командир легкого артдивизиона Э. Сакенфельд, как утверждает Л. М. Спирин{1679}, и есть главный герой 6–7 июля 1918 г.

Петр Дудин доложил об этом Иоакиму Вацетису по телефону. В тридцатые годы Иоаким Иоакимович написал в заостренном против Льва Троцкого варианте своих воспоминаний:

«Доклада Дудина я ждал с большим нетерпением. Я не отходил от телефона [в штабе МВО]. Недалеко от меня были Муралов и Подвойский. Мы все трое стояли на ногах. Наконец, около половины двенадцатого я получил доклад Дудина, что орудия наведены на особняк Морозова. Я повернулся к Муралову и сказал ему об этом. Муралов сделал несколько шагов в мою сторону и сказал:

– Но стрелять Вы не будете.

Этим приказом Муралова я был крайне поражен. Я посмотрел на Подвойского. Он передернул плечами и как-то странно улыбнулся (у Николая Ильича была приятная, располагающая к себе улыбка, но самая ситуация нереальна. – С.В.). Мне показалось, что он был так же поражен, как я.

– Почему я не буду стрелять? – спросил я Муралова.

– Так… – ответил Муралов.

– Что значит так?

– Надо вступить с левыми эсерами в переговоры.

С большим трудом я мог поверить, что это говорит состоящий при мне комиссаром большевик. Если бы я не слышал слова Муралова своим ушами, то я не поверил бы. Муралов не считался с тем, что я отвечал за успех своей головой. Я решил исполнить точно приказ т. Ленина. Я схватил телефонную трубку и спросил:

– Дудин, Вы меня слушаете?

Получив утвердительный ответ, я приказал: “Огонь! В атаку!”»{1680}.

С. Долинский, комментируя этот вариант воспоминаний И. Вацетиса, счел, что Л. Троцкий мог быть и прав, когда заявил об Иоакиме Иоакимовиче, что у него «солдатский подход к политике»: «Латышскому командиру было трудно понять, отчего это большевики Склянский и Муралов с нерешительностью отдают приказания стрелять в [левых] с.-р. Он подозревает здесь сговор и измену. На самом деле это и вправду, наверное, нелегко – стрелять во вчерашних товарищей по подполью, даже если ты и большевик. [… ] Конечно, могли иметь место и политические соображения – в частности, боязнь части большевиков скомпрометировать себя в глазах крестьянских масс террором по отношению к вчерашним партнерам в правительстве»{1681}. Добавим, что даже очень решительные по своей природе люди, как правило, неохотно берут на себя ответственность за кровопролитие. В 1825 г. Николай Павлович отдал приказ о расстреле декабристов из артиллерийских орудий только после того, как генерал К. Ф. Толь, его обматерив, прямо предложил государю или приказать очистить Сенатскую площадь картечью, или отречься от престола. Расчетливый Эфраим Склянский и отнюдь не отличавшийся жестокосердием Николай Муралов, несомненно, создали левым эсерам все возможности для сдачи без боя.

Примечательно, что в другом варианте своих воспоминаний (несомненно, более объективном, поскольку в них автор не вел заочной борьбы с троцкистами) И. И. Вацетис написал: «Тов. Берзин [Э.П.] послал вперед двухорудийную батарею, стараясь продвинуть орудия возможно ближе к особняку Морозова. Одно орудие, а именно то, которым командовал стрелок [Я.Я.] Буберг, удалось продвинуть к особняку Морозова шагов на 300 (данное расстояние – во всех вариантах мемуаров Вацетиса. – С.В.). Ровно в 11 час. 30 мин. комбриг [П.] Дудин сообщил мне об этом по телефону и просил разрешения открыть огонь. Наступил решительный момент. Орудие [Я.Я.] Буберга было наведено прямо в окна Морозовского особняка… Дальнейшее промедление было недопустимо, ибо пулеметным огнем с крыши особняка могла быть истреблена вся орудийная прислуга (в этом непозволительно усомниться. – С.В.) и тогда пришлось бы пустить в дело тяжелую артиллерию. Сообразив всё это, я взял телефон и продиктовал комбригу Дудину приказ: “Огонь и атака!”»{1682}.

Основываясь на хранящихся в прибалтийских архивах воспоминаниях латышских стрелков, историк А. И. Спреслис написал в своей монографии, что приказ И. И. Вацетиса совпал с решением командира артиллерийского дивизиона Э. П. Берзина «…открыть огонь по противнику. Артиллеристы во главе с командиром взвода К. Заулом сделали первый выстрел по штабу мятежников»{1683}.

При этом, по данным Л. М. Спирина, около 11.30 утра, т. е. строго по истечении срока ультиматума, командиру батареи латышских стрелков Э. П. Берзину приказал начать обстрел мятежников прямой наводкой с двухсотметрового расстояния Э. М. Склянский{1684}. Как нам представляется, начало обстрела Морозовского особняка в 11 часов 30 минут действительно было связано с истечением срока ультиматума. Приказ о начале обстрела должен бы был отдать Э. М. Склянский, который уже сделал всё возможное во избежание кровопролития и успел свыкнуться с мыслью о том, что без нанесения серьезного урона противнику сдача его невозможна. Хотя не исключено, что «хитрый Эфраим», как называл Склянского крупный историк советского военного строительства М. А. Молодцыгин, нарочно протянул время, чтобы лавры карателя левых эсеров стяжал наивный в политике Иоаким Вацетис.

Так или иначе, латышский легкий артиллерийский дивизион, подкатив орудия на 200 шагов к штабу Попова, вдребезги разбил этот штаб, а потом перенес свой огонь на обороняемый дом, который постигла та же участь{1685}. По воспоминаниям Э. П. Берзина, в первые же несколько минут его легкий артдивизион выпустил по обоим домам «16 снарядов с замедлителями, которые великолепно пробивали стены и разрывались внутри. После первых выстрелов был сделан перерыв на 10–15 минут, а затем вторично открыт огонь. Всего было выпущено по мятежникам 55–60 снарядов. Прекратились ответные винтовочные выстрелы со стороны левых эсеров»{1686}.

Л. Д. Троцкий утверждал, что батарея «инструкторской школы»{1687} (1-х инструкторских Советских курсов) разбила третий дом с мятежниками. Однако латышские стрелки вспоминали впоследствии, что указанная батарея, входившая в первую боевую группу войск и располагавшаяся во время штурма особняка Морозова на Солянке, произвела в направлении мятежников несколько выстрелов вслепую{1688}. Сопротивление в домах, расположенных рядом с особняком Морозова, продолжалось, по данным наркома по военным и морским делам РСФСР, около двух часов{1689}.

И. И. Вацетис написал в своих воспоминаниях, что когда Э. П. Берзин отдал приказ открыть огонь, в Морозовском особняке происходило заседание ЦК ПЛСР: «Первый снаряд разорвался в комнате рядом с заседанием. Второй снаряд тоже. Следующие выстрелы картечью были произведены по крышам и балконам. Оглушительные разрывы гранат произвели ошеломляющее действие на участников заседания – они бросились на улицу и, спасаясь от картечи, разбежались в разные стороны»{1690}.

Судя по показаниям И. Н. Маслова, после того, как снаряд угодил в штаб поповского отряда, указанный штаб удрал и подал своим бегством дурной пример бойцам «Боевого отряда», которые и без того, мягко говоря, не отличались стойкостью{1691}. В кои-то веки не покривил душой Л. Д. Троцкий, которого позднее, в 1920-е гг., член Политбюро ЦК РКП(б) Я. Э. Рудзутак признал «опытным, квалифицированным клеветником»{1692}, заявив позднее: «Те, кто шел на борьбу [с большевиками], не обнаруживали особенной готовности бороться…»{1693}, после «первого удара снаряда весь отряд рассыпался», причем поповцы, разбегаясь, прямо говорили:

– Если весь штаб удирает, зачем же нам оставаться дольше?{1694}

По свидетельству М. Я. Лациса (16 июля 1918 г.), после того, как два снаряда «упали в штаб», «все заседавшие там стали разбегаться. На наши (арестованных левыми эсерами большевиков. – С.В.) выкрики, что они трусы, они молчали. [… ] Благодаря охранявшему нас караулу мы перешли в автомобильную мастерскую, где пробыли до нашего освобождения»{1695}.

В связи с тем, что Центральный комитет ПЛСР «был определенно растерян», отпала самая мысль о продолжении мятежа. Один из активных левых эсеров, находившийся в то время в штабе поповского отряда, предложил, наблюдая «такое настроение» ЦК ПЛСР, «отступить планомерно»{1696}. Д. И. Попов, прекрасно знавший, «из какого сора» состоял его отряд, заговорил о необходимости отступления, как пишет С. Д. Мстиславский, после «первых же выстрелов»{1697}. Это подтверждает в своих показаниях и Ю. В. Саблин: «…Попов, явившийся на заседание ЦК, объявил о необходимости немедленного отступления. Решение об отступлении было принято. Это совпало с начавшимся крайне удачным обстрелом штаба Попова из орудий. Я занялся эвакуацией раненых»{1698}.

Однако, по признанию С. Д. Мстиславского, вместо «планомерного» отступления «…началось настоящее бегство: прежде всего исчез, никому ничего не сказав, со своими матросами Попов, затем, переодевшись в штатское платье и тоже никого не уведомив, исчез ЦК [ПЛСР], оставив на произвол судьбы Д. А. Магеровского и еще нескольких [левоэсеровских] работников. Затем Магеровский уехал парламентером. Не дождавшись его возвращения, ушел весь отряд, вслед за которым, эвакуировав раненых, уехал на автомобиле Юрий Саблин; остальные разошлись по городу»{1699}. Таким образом, решительными действиями латышских стрелков мятеж был полностью подавлен. Большая часть поповцев разбежалась, «побросав оружие и снаряжение»{1700}.

Наиболее сознательные бойцы Боевого отряда при ВЧК прямо признали:

– Нет, рано мы начали{1701}.

П. Дудин доложил по телефону И. И. Вацетису о бегстве противника. Иоаким Иоакимович, естественно, тут же доложил об этом председателю Совнаркома{1702}.

Ю. В. Саблин заявил в своих показаниях: «Когда весь отряд уже ушел, ко мне подбежал один из часовых при задержанных и спросил, что с ними делать. Я велел отпустить их, когда все уйдут. Затем сел в автомобиль и нагнал ушедший отряд»{1703}. Особняк Морозова и близлежащие здания были быстро захвачены стрелками 1-го Усть-Двинского латышского стрелкового полка. Ф. Э. Дзержинский, освобожденный в числе других, подошел к артиллеристам и отметил их высокий профессионализм{1704}. К сожалению, отступление Саблина на автомобиле лишило Феликса Эдмундовича возможности оперативно выразить ему благодарность за великодушное решение Юрия Владимировича.

«Около 12 часов дня» 7 июля «и ранее» небольшие группы «взбунтовавшихся» левоэсеровских «частей бродили в некоторых частях» Рогожско-Симоновского района столицы, «обезоруживали отдельных попадавшихся им красноармейцев, издевались», по свидетельству члена районного военкомата, «над последними и над жидовской, как они говорили, красной звездой красноармейца. Кричали группам рабочих о том, что пришел конец большевистской власти. В других местах старались распространить слухи о том, что уже арестованы видные большевики (видные большевики к тому времени уже вышли на свободу. – С.В.) и т. д. Когда после этого были высланы сильные советские патрули, бродившие [лево] эсеровские банды сразу исчезли…»{1705}.

Около 12 часов, когда в столице раздавались последние артиллерийские залпы, в здание Большого театра прибыл председатель Высшего совета народного хозяйства РСФСР, старый большевик, входивший некогда в ЦК РСДРП, Алексей Иванович Рыков, который, как водится, отказался от каких-либо переговоров с левыми эсерами, прямо заявив: «с полуусмешкой:

– Какие вообще могут быть речи о “конституционных правах”, когда идет вооруженная борьба за власть? Тут один закон действенен – закон войны. Задержанные вовсе не являются сейчас фракцией съезда или [Всероссийского] Центрального Исполнительного Комитета, но членами партии, поднявшей восстание. Мы, коммунисты, можем рассматривать вас лишь как повстанцев, а стало быть – и “закон”, под которым мы сейчас находимся, есть закон “усмирения мятежников”. Пока фракция служит заложниками за тех коммунистов, которые арестованы Поповым. И если с ними что-нибудь случится… »{1706}.

А. И. Рыков не стал договаривать фразу до конца, поскольку это и не требовалось{1707}. Левые эсеры прекрасно понимали, что, как выразился в своих воспоминаниях С. Д. Мстиславский, исход их заложничества находился «…в прямой зависимости от шалого движения какого-нибудь полупьяного финна – там, в поповском отряде. Ибо достаточно, чтобы там щелкнула шальная пуля, чтобы это отозвалось здесь – потоками крови»{1708}.

Тем временем краснопресненцы арестовали В. А. Александровича{1709}, а в Управление делами Совнаркома, по мемуарному свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, прибыл Ф. Э. Дзержинский. Весело проговорил:

– Вот и я!

И получил вместо приветствия не менее веселый ответ:

– Наконец-то явился{1710}!

Редкий случай, когда представляется сомнительным заявление ленинской биохроники о том, что В. И. Ленин председательствовал на заседании Совнаркома, на котором Ф. Э. Дзержинский будто бы поведал об обстоятельствах своего ареста левыми эсерами. Дело в том, что экстренное заседание Совнаркома, состоявшееся накануне и не оставившее после себя документальных свидетельств, – явление если не уникальное, то во всяком случае крайне редкое. Тот факт, что ленинская биохроника не ссылается ни на документы ГА РФ (ф. Р-130), ни на документы РГАСПИ (ф. 2, ф. 19), наводит на мысль о том, что заседания правительства, тем более дневного, в этот день не было, а освобожденный Феликс Эдмундович рассказал о своих злоключениях не на официальном заседании Совнаркома, а, как и отметил в своих воспоминаниях Владимир Дмитриевич, в Управлении делами СНК РСФСР. Так или иначе, Дзержинский сделал вполне логичное заявление о том, что он не может руководить Всероссийской чрезвычайной комиссией: в «Боевом отряде при ВЧК» имело место не простое неповиновение Феликсу Эдмундовичу как председателю, но «черная измена», террористы прикрывались его именем, а сам он является одним из главных свидетелей по делу. Так или иначе, ВЧК была распущена, а Я. Х. Петерс получил распоряжение в недельный срок сформировать новый состав Комиссии и представить ее на утверждение Совнаркома. На собрании фракции РКП(б) Всероссийской чрезвычайной комиссии, лидером которой, между прочим, и до, и после своего руководства Всероссийской ЧК был Я. Х. Петерс, было принято решение: «1. Все служащие и сотрудники члены Партии левых эсеров должны быть уволены. 2. Все служащие члены РКП(б), не зарегистрированные в партийном коллективе, обязаны в трехдневный срок зарегистрироваться в коллективе. 3. Беспартийные и сочувствующие большевикам должны в трехдневный срок подать в коллектив заявление с рекомендациями членов РКП и удостоверение о прежней деятельности»{1711}.

В 13 часов{1712} В. И. Ленин направил всем районным советам столицы телефонограмму, которой предписал «…всем районным совдепам и рабочим организациям немедленно выслать как можно больше вооруженных отрядов, хотя бы частично рабочих, чтобы ловить разбегающихся мятежников. Обратить особое внимание на район Курского вокзала, а затем на все прочие вокзалы»{1713}. «Настоятельная просьба, – указал председатель Совнаркома, – организовать как можно больше отрядов, чтобы не пропустить ни одного из бегущих. Арестованных не выпускать без тройной проверки и полного удостоверения непричастности к мятежу»{1714}.

Чуть позднее 13 часов 30 минут{1715} в Кремль поступило сообщение, что броневику мятежников, судя по всему, удалось вырваться из столицы, и В. И. Ленин направил телефонограмму Моссовету с категорическим требованием: «Передать всем волостным, деревенским и уездным совдепам Московской губернии. Разбитые банды восставших против советской власти левых эсеров разбегаются по окрестностям. Убегают вожди всей этой авантюры. Принять все меры к поимке и задержанию дерзнувших восстать против советской власти. Задерживать все автомобили. Везде опустить шлагбаумы на шоссе. Возле них сосредоточить вооруженные отряды местных рабочих и крестьян. Есть сведения, что один броневик, который был у восставших, бежал за город. Принять все меры к задержанию этого броневика»{1716}. Надо признать, что Моссовет отнесся к решению постановленной перед ним задаче творчески. В своей собственной телефонограмме райсоветам он присовокупил к распоряжению председателя Совнаркома следующее наставление: «Бросать поленья на дорогу, устанавливать другие заграждения, запасаясь заранее ручными гранатами и бомбами. Предупредить рабочие организации в окрестностях Москвы по всем дорогам, по которым мог бы удирать броневик. Просят извещать немедленно, если будут сведения о появлении броневика с мятежниками. Передал Ленин»{1717}.

Около 14 часов, «выгибаясь из крайнего ближнего к углу окна», левоэсеровские «дозорные» из тех, кто был заблокирован в здании Большого театра, «…увидали толпу безоружных, человек 80, пересекавших под сильным конвоем латышей Театральную площадь по направлению к Кремлю. А вскоре вслед за тем, по Петровке [… ] распустя поводья, отваляясь назад на седлах, расхлябанным, отдыхающим шагом прошел кавалерийский взвод»{1718}. Так задержанные в здании Большого театра левые эсеры «…поняли, что очередной акт сыгран: “поповщина” ликвидирована»{1719}.

Около 14 часов верные большевикам части заняли «весь район», в котором дислоцировались поповцы, а войска, находившиеся под командованием И. И. Вацетиса, «собрались около здания ВЧК»{1720}, поскольку на Лубянку, 11 лично приехал В. И. Ленин{1721}. Председатель Совнаркома поблагодарил бойцов и персонально Иоакима Вацетиса{1722}.

Остатки «Боевого отряда при ВЧК» попытались прорваться через Дегтярный переулок к Курскому вокзалу, но им помешал полуэскадрон, лично отправленный для обороны вокзала И. И. Вацетисом. Потерпев неудачу, «главари мятежа с кучкой людей», по словам Иоакима Иоакимовича, «бросились на товарный вокзал № 2 и, захватив подвижной состав, стали грузиться»{1723}. Однако, учитывая «возможность такой попытки», Вацетис «заблаговременно на двух грузовиках отправил 40 латышских стрелков из инженерного батальона, которым приказал разобрать путь на Курск», дав им в помощь 30 конноразведчиков 3-го Курземского латышского стрелкового полка, «бывших у [него] в резерве» (того самого полка, который дислоцировался в Замоскворечье и который так и не стал третьей боевой группой проправительственных войск) {1724}.

Руководители сводных отрядов, направленных на преследование остатков «Боевого отряда при ВЧК», представили в Совнарком «Список имущества, отбитого у отряда Попова 7/VII и находящегося в данный момент на Курском вокзале под охраной отряда Военно-революционного комитета М[осковско] – К[урской], Н[ижегородской] и Мур[омской] {1725} и [Московской] Окр[ужной] ж[елезных] д[орог]». В документе значились: «1) три трехдюймовых орудия без упряжек и одно без замка; 2) 14 зарядных ящиков с 275 снарядами; 3) семь лошадей; 4) две повозки с одной упряжью; 5) один грузовой автомобиль (испорченный); 6) один пулемет системы “Максим” с шестью ящиками для лент, причем ненабитых лент – три»{1726}. Авторы документа подчеркнули: «Орудийный замок и несколько пулеметов, а также лошадей были взяты отрядами под командой т. Антонова»{1727}.

Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов доложили позднее Совнаркому: «Видя окончательную неудачу и этого рискованного маневра, эта кучка, которая состояла из главарей и матросов, главным образом черноморцев, бросая свой багаж и своих соратников, направилась к северу – по направлению к Сокольникам. Она уже не представляла организованной силы, а лишь спасающихся от поимки. Для преграждения пути было организовано преследование эскадроном конницы, стрелками латышского полка, инженерного батальона с пулеметами (И. И. Вацетис уточнил, что личный состав инженерного батальона был отправлен на грузовиках{1728}. – С.В.), группами железнодорожной охраны, отрядом Пресненского района, отрядом т. Эйдука [А.В.] и продовольственными отрядами т. Зусмановича [Г.М.]»{1729}.

И. И. Вацетис впоследствии поведал, как именно им с Н. И. Подвойским «удалось» направить на преследование остатков мятежников «стрелков латышского полка», упомянутых в докладе Н. И. Подвойского и Н. И. Муралова в Совнарком. Речь шла о бойцах 9-го латышского стрелкового полка – того самого, что охранял Кремль и в стойкости которого И. И. Вацетис ранее не был уверен. Если верить Иоакиму Иоакимовичу, сомнения оказались вполне оправданными: «Около 15 часов я получил доклад от комбрига Дудина, что преследование организовать ему не удалось, т. к. войска заявляют, что они очень устали (в условиях празднования накануне и бессонной ночи это совсем не удивительно. – С.В.). Кто-то предложил двинуть для преследования 9-й латышский стрелковый полк [… ]. Мы с т. Подвойским отправились пешком в Кремль. Лично я не был уверен, что наша миссия увенчается успехом, т. к. мне было хорошо известно внутреннее состояние этого полка. Командира полка разыскали не скоро. Но от него никаких распоряжений мы не добились. Он ссылался на то, что полком ведает председатель полкового комитета, которого удалось разыскать при содействии коменданта Кремля [П.Д. Малькова]. Я изложил цель нашего посещения и просил нарядить в наше распоряжение один батальон. Председатель полкового комитета ответил, что он не уполномочен на такие распоряжения (судя по всему, В. И. Ленин еще не успел вернуться с Лубянки. – С.В.), и сказал, что соберет полковой комитет и предложит решение вопроса на его усмотрение»{1730}.

В этих условиях Н. И. Подвойский, «безупречный такт»{1731} которого отметил в своих воспоминаниях М. Д. Бонч-Бруевич, по свидетельству И. И. Вацетиса, «…покачал головой и, по-видимому, [начал] терять терпение. Несмотря на свое высокое положение в военном ведомстве [… ] т. Подвойский в данном случае оказывался слабее полкового комитета. Мы стояли во дворе и ожидали решения. Наконец, появился председатель полкового комитета и сообщил, что полковой комитет решил не давать стрелков для преследования, т. к. 9-й полк составляет гарнизон Кремля и не имеет права ослаблять его оборону (в условиях 6–7 июля горячность Подвойского, которого терроризировал своими запросами Ленин, можно понять, однако сложно не признать аргумент полкового комитета серьезным, поскольку охрана Кремля и без выделения батальона в распоряжение Вацетиса с Подвойским была, судя по всему, не идеальной. – С.В.). Тов. Подвойский вышел из терпения и категорически указал председателю полкового комитета:

– Товарищ, полковые комитеты давно упразднены, пришлите командира полка.

Командир полка получил от Подвойского приказ немедленно выделить не менее одной роты и прислать к нему. Через полчаса командир полка привел один дозор в составе около 20 человек, который и был направлен к Сокольникам»{1732}.

В другом, направленном против Л. Д. Троцкого, варианте своих воспоминаний И. И. Вацетис рассказал, что «тут же, на кремлевском дворе Н. И. Подвойский, находясь под впечатлением от увиденного, заявил ему:

– Товарищ Вацетис, делаю Вам замечание как начальнику Латышской дивизии. У Вас в дивизии нет дисциплины.

И получил от уставшего Вацетиса достойный ответ:

– Товарищ Подвойский, по существу Ваше замечание принимаю. Но позвольте заметить Вам как народному комиссару по военным делам, что у Вас в Московском гарнизоне не только нет дисциплины, но он ведет себя предательски»{1733}.

С учетом пассивности частей Московского гарнизона и усталости Вацетиса и его латышей этот эпизод вполне мог иметь место. Добавим, что, в соответствии с декретом ленинского Совнаркома от 22 апреля 1918 г., в Латышской стрелковой советской дивизии право назначения начальника дивизии и командиров частей оставалось за Исколастрелом (Исполнительным комитетом объединенного Совета латышских стрелковых полков) – с последующим утверждением Наркоматом по военным делам РСФСР. Командиры подразделений назначались полковыми комитетами, а не командирами частей. В целом в РККА комиссаров назначало Всероссийское бюро военных комиссаров, однако же в Латышской дивизии это право было предоставлено Исколастрелу; кроме того назначался и правительственный комиссар{1734}. Таким образом, как отмечается в историографии, «…в Латышской дивизии сохранялся институт солдатских комитетов с широкими административными и политическими правами, вплоть до права назначения командного состава»{1735}. Этот внутренний распорядок Латышской дивизии получил одобрение Президиума ВЦИК, разрешившего 9 июня, «исходя из особых условий сформирования латышских стрелковых полков» и «в изъятие из общих норм организации советских полков»{1736}, применить в Латдивизии Положение о конструкции латышских стрелковых полков, разработанное Советом латышских стрелковых полков 15–18 мая 1918 г. В соответствии с указанным Положением, полковой комитет считался высшим органом в полку{1737}. Естественно, ни И. И. Вацетис, ни Н. И. Подвойский при всем желании не могли выломать руки полковому комитету.

В 16 часов Совнарком официально объявил населению: «Контрреволюционное восстание левых эсеров в Москве ликвидировано. Левоэсеровские отряды один за другим обратились в самое постыдное бегство. Отдано распоряжение об аресте и разоружении всех левоэсеровских отрядов, и прежде всего об аресте всех членов Центрального комитета Партии левых эсеров. Оказывающих вооруженное сопротивление при аресте – расстреливать на месте.

Арестовано несколько сот участников контрреволюционного мятежа, в том числе видный член Партии левых эсеров Александрович, занимавший пост товарища председателя в Комиссии по борьбе с контрреволюцией и действовавший так же, как действовал провокатор [Евно] Азеф.

Рабочие и красноармейцы призываются к бдительности. Мобилизация сил должна продолжаться. Все до единого члены левоэсеровских отрядов должны быть обезврежены»{1738}.

Для объединения деятельности отрядов, преследовавших бегущего противника, Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов назначили В. А. Антонова-Овсеенко{1739} (в этом было нечто забавное: бывший исполняющий должность наркома по военным делам РСФСР Н. И. Подвойский назначил командующим объединенными иррегулярными отрядами бывшего члена Комитета по делам военным и морским Республики Российской), «…который отправился на автомобиле сначала к Курскому вокзалу, а потом по пятам бегущего противника – по Владимирскому шоссе, по направлению к Богородску. Ему были отданы свободные грузовики для перевозки отрядов и один броневик»{1740}. После 17 часов В. А. Антонов-Овсеенко с небольшим отрядом А. В. Эйдука и с подходящими частями Пресненского района подъехали к станции «Москва 2-я» Курской железной дороги, получили сведения о направлении бегущих и их количестве. Преследователи разделились, причем с Антоновым-Овсеенко в направлении Владимирского шоссе отправился на двух предоставленных Эйдуком грузовиках отряд под командованием Яшвили.

Деморализованные остатки поповцев были настигнуты в 21 час 7 июля В. А. Антоновым-Овсеенко и его бойцами на Владимирском шоссе в 17{1741} (по другим данным – в 29{1742} или даже в 30{1743}) верстах от Москвы и рассеяны. Л. М. Спирин выявил и привел в своей книге телеграмму, направленную В. А. Антоновым-Овсеенко В. И. Ленину: «После краткого боя тут же арестовано 60 человек, захвачено 2 орудия, 4 пулемета, масса патронов и много снарядов. Лес и имение Севрюгино оцеплены, вновь захватываю пленных. Попова и Саблина пока не обнаружили (Саблин вскоре будет арестован, а Попов благополучно скроется, он будет давать показания чекистам только в 1921 г. – С.В.), но их думают захватить в Богородске, куда отправлен блиндированный поезд»{1744}. Как и во время первого «похода» в деревню народников, «крестьяне окружных деревень»{1745}, как доложили в столицу члены Егорьевского Совета, охотно сдавали радетелей за «трудовое крестьянство». В итоге в плен в Подмосковье было взято около 300 человек{1746}.

Здесь следует привести фрагмент из воспоминаний С. И. Аралова: «Во время Левоэсеровского мятежа мы, оперодовцы, были мобилизованы Лениным на ликвидацию этого мятежа. Мне с группой товарищей пришлось действовать по Владимирскому шоссе (теперь шоссе Энтузиастов)»{1747}. В ленинской биохронике со ссылкой на другие мемуарные источники говорится о том, что председатель Совнаркома вызвал к себе работников Оперативного отдела Наркомвоена и поручил им выехать в качестве особоуполномоченных по Владимирскому шоссе в район Богородска и Орехова-Зуева (Московская губерния) для проверки на месте, какие меры были приняты для задержания бежавших левых эсеров{1748}. По прямому проводу один из этих особоуполномоченных доложил В. И. Ленину о принятых Орехово-Зуевским уездным комитетом РКП(б) мерах по задержанию левых эсеров, пытавшихся уйти от преследования по Владимирскому шоссе на автомобилях. Председатель Совнаркома, весьма удовлетворенный услышанным, поручил передать его благодарность орехово-зуевским товарищам – за предусмотрительность{1749}.

После многочисленных «требований» задержанных в здании Большого театра, предъявленных ко «власть имущим», последние (В. А. Аванесов или Я. А. Стрижак) отдали распоряжение о выдаче задержанным солдатского супа. Скудный обед был «подан» около 18 часов. Вскоре вновь появились члены «Регистрационной комиссии», которым А. Л. Колегаев как один из наиболее лояльных к большевикам левых эсеров прямо задал вопрос:

– Почему мы арестованы?

– Мы неофициальные представители, – даже слегка смутившись, ответили члены комиссии. – Мы пришли узнать, что вы делаете.

Левые эсеры просили о переводе в более просторное помещение и потребовали «немедленно же отправить из стен Большого театра беременную женщину, которая уже несколько раз падала в обморок, и мужчину с ангиной»{1750}. И просьба о переводе, и требование об освобождении двух задержанных были «нехотя»{1751} исполнены.

Дмитрий Шляпников написал в своих воспоминаниях: «Переговоры к практическим результатам не привели. Узнали только, что большевики сильно растерялись в связи с арестом целой половины съезда. Не знают, как выбраться из этого тупика. Не могут придумать повод, которым можно было бы объяснить арест фракции. Повод, появившийся в газетах (что мы арестованы в качестве заложников за арестованного Дзержинского), рвался по всем швам. Нельзя из-за одного Дзержинского арестовывать целую огромную политическую группу. Да и Дзержинский к тому времени был освобожден, а мы все сидели и не знали, когда нас выпустят. Также не смогли нам объяснить, почему нас сбили в кучу в таких небольших комнатах, а не переведут вниз в зал»{1752}.

Вечером В. И. Ленин смог лично убедиться, что в столице неукоснительно исполняют все его распоряжения. Вместе с Н. К. Крупской он отправился на автомобиле осматривать бывший особняк Морозова. По дороге, около Николаевского вокзала, милиционеры потребовали остановить автомобиль, в котором ехал председатель Совнаркома, причем не нашли ничего лучшего, нежели открыть стрельбу ли из-за угла. В. И. Ленин сделал им выговор. Однако на этом приключения Владимира Ильича и Надежды Константиновны не закончились. Осмотрев особняк, Ленин с Крупской поехали в Сокольники – на осмотр одного из мест, где попытались скрыться мятежники. Около проезда под железнодорожным мостом автомобиль задержали во второй раз, причем тут уж Владимир Ильич с Надеждой Константиновной были вынуждены временно прервать поездку. Пост рабочей молодежи проявил бдительность, доставив Ленина с Крупской в ближайшее отделение милиции. Там, к счастью для них, председатель Совнаркома был опознан – Владимир Ильич с Надеждой Константиновной смогли продолжить свой путь{1753}.

Формально вечером 7 июля, а фактически, судя по всему, уже в ночь на 8 июля{1754} (точное время в выписке из Журнала заседаний ВЧК 7/VII 1918 года не указано{1755}) ВЧК постановила привести в исполнение приговор, вынесенный комиссией в этот же день непосредственно после ликвидации Левоэсеровского мятежа и сразу же утвержденный «ВЦИК», а вернее Президиумом ВЦИК: о расстреле 13 бывших сотрудников ВЧК – активных участников мятежа. Помимо В. А. Александровича и 8 названных нами поименно поповцев, которые в ночь на 7 июля угодили в «мышеловку», расставленную в здании ВЧК, были расстреляны Сергей Михайлович Кулаков, Алексей Дмитриевич Лопухин, Владимир Немцев и Сергей Петрович Пинегин, высланные отрядом поповцев в разведку «против верных советской власти частей» и захваченные «с оружием в руках»{1756}. Теперь уже бывший «товарищ председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии В. А. Александрович»{1757} был приговорен к расстрелу как (цитируем обвинительное заключение) один из организаторов «провокационного убийства германского посланника Мирбаха»{1758}, руководитель «операциями»{1759} мятежников, «по приказанию которого были арестованы члены комиссии Лацис, Трепалов и др.»{1760}. Впоследствии победители большевики обвиняли погибшего В. А. Александровича в «разложении вместе со своей партией»{1761}, а С. Д. Мстиславский с сожалением писал в своих воспоминаниях, что смерть Александровича была «подлинно – трагической», поскольку Вячеслав Александрович «расплатился полностью за чужие дела: от начала и до конца, во всей истории этой, он был лишь исполнителем директив, которые давал ему ЦК, он действовал только, как дисциплинированный член партии, но душой он, конечно, был далеко в стороне от “высокой политики” партийного “верха”: в рядах партии он был, несомненно, одним из наиболее [… ] искренно близких большевикам людей. Он был расстрелян – не за себя»{1762}. Приведя фрагмент из сообщения Л. Д. Троцкого на съезде 9 июля о том, что В. А. Александрович «…был революционером и умер мужественно», С. Д. Мстиславский написал: «в словах этих чудится (какой точный глагол! – С.В.) сожаление об излишней торопливости, приведшей к тому, что Александрович своею кровью расплатился за других. [… ] Александрович и “12” были первыми жертвами “июльского выступления”. Оно несложно – ни по замыслу, ни по выполнению, выступление это: но в нем, поистине – приговор…»{1763}. С. Д. Мстиславский был не только революционером и мемуаристом, но и литератором, поэтому, представляя В. А. Александровича невинной жертвой партийной дисциплины, он явно лукавит. Александрович был отнюдь не так прост. Однако обречены на провал и попытки сделать из Вячеслава Александровича «серого кардинала», который будто бы мог услать из столицы в регионы, советских руководители которых не нуждались в подобных «подарках», латышские стрелковые части.

В 10 часов ночи на 8 июля большевики начали третью серию фильтрации задержанных в здании Большого театра. «Сортировку “регистрационная комиссия” произвела на три разряда – констатировал С. Д. Мстиславский: – наименее “опасных” отправили в зал, второй (“средний”, так сказать) разряд был размещен по ложам второго и третьего ярус[ов], самых же “опасных” направили в особое помещение»{1764}. По свидетельству Д. Шляпникова, помимо левых эсеров в здании Большого театра все еще оставались под арестом максималисты и беспартийные, которые наконец получили «свыше»{1765} разрешение выйти на свободу: «Часть, задержанная отдельно от нас, была выпущена. Часть, бывшая с нами, а также беспартийные стали обращаться к властям предержащим с просьбой выпустить их:

– Мы тут не при чем.

– Мы попали, как куры во щи…»{1766}.

«Таких и нам было не надо, – констатировал Шляпников. – И мы рады были выпустить их из стен Большого театра. С умоляющими лицами они обратились к комиссии, и та их выпустила на волю»{1767}.

Е. Я. Драбкина написала в своих воспоминаниях, что «разобраться» с арестованными было поручено Константину Степановичу Еремееву – старому большевику-«правдисту», которого товарищи по партии уважительно именовали «дядей Костей». Усевшись в фойе Большого театра, «…со своей неизменной трубкой в зубах, он держал перед собой список фракции левых эсеров и отмечал карандашом, кого выпустить, а кого отвезти в тюрьму. Слева от него лежала горстка револьверов и бомб, отобранных у мятежников»{1768}. Едва ли литературное описание происходящего отражает историческую реальность, однако фильтрацией левых эсеров на данном этапе, по всей видимости, действительно руководил Еремеев.

Не позднее 4 часа утра 8 июля свежеизбранное бюро Левоэсеровской фракции съезда постановило сдать оружие, раздать регистрационные анкеты и не отвечать на общие вопросы, т. е. фактически отменило прежнее решение «не разбиваться и не выходить поодиночке»{1769}. Во время итоговой фильтрации задержанных распределяли на пять категорий.

Из комнаты, в которой задержанные проходили регистрацию по одному, их выводили по 10 человек{1770}. В ходе регистрации М. А. Спиридонова хранила упорное молчание. Когда Мария Александровна отказалась отвечать на вопрос о том, есть ли у нее при себе оружие, латыш, которому было приказано ее обыскать, проявил уважение к старой революционерке:

– Ну отдайте же, пожалуйста, я прошу.

Поскольку Спиридонова просьбу проигнорировала, латыш «был принужден» ее обыскать и «отобрать у нее револьвер»{1771}.

В «первую», самую опасную для большевистской власти, категорию были включены помимо М. А. Спиридоновой, как писал Д. Шляпников, «Мстиславский – сотрудник и редактор газеты “Знамя труда”, органа ЦК партии лев. с.-р., много насоливший большевикам своими статьями, секретарь советского правительства Украины. Булочников, Базарный и Рыбин – члены мандатной комиссии V Всерос[сийского] съезда Советов – полное представительство Фракции лев[ых] эсеров в Мандатной комиссии. Петров и Николаев – рядовые сотрудники ВЧК. Хаскин – управляющий делами Народного комиссариата финансов. Егошин, Гаврилов, я, Петров – провинциалы, делегаты от местных совдепов, к столичной жизни ничем не причастные. Измайлович Ал[ексан] дра [Адольфовна] – член Крестьянской секции, старая партийная работница»{1772}. Егошин, Гаврилов, Петров и Шляпников, по воспоминаниям последнего, ломали голову, почему в первую категорию включили провинциальных работников и всех левых эсеров, которые работали в Мандатной комиссии съезда (затем Шляпников со товарищи выдвинули вполне логичное предположение о том, что левые эсеры, работавшие в Мандатной комиссии съезда, были изолированы большевиками «в целях сокрытия от съезда» выборных «махинаций»{1773} большевиков), и почему в первой категории не оказалось таких видных деятелей ПЛСР, как Колегаев, Биценко, Малкин и Крушинский. На последний вопрос Дмитрий Шляпников и его товарищи рискнули дать следующий ответ: «…до сих пор первые трое были в очень больших ладах с большевиками, были почти больше-эсеры (так в тексте воспоминаний. – С.В.), и ныне вот большевики их милуют, хотят выпустить. Дальнейшая высидка показала, что имеет значение отделение от всех прочих т. Спиридоновой, т. Мстиславского и членов Мандатной комиссии, да сотрудников [ВЧК]. Мы же, остальные, были, пожалуй, только отводом глаз. С нами – первой категорией – обращение уже стало иное. Прежде всего, из комнаты нельзя уже было выходить, хотя накануне из общих “камер” мы могли свободно выходить, не переступая, конечно, определенных границ. Караул к нам приставили двойной. Обед дали вполне приличный. [… ] Часов в шесть явился комендант Стремсак (так в статье Дмитрия Шляпникова именуется Яков Стрижак. – С.В.) и заявил, что мы будем перевезены в “железный коридор” в Кремль. Первых вызвали: т. Спиридонову, т. Измайлович, т. Мстиславского, т. Рыбина, т. Егошина и меня. Под конвоем нескольких латышей нас начали спроваживать вниз»{1774}. На переднем сидении открытого автомобиля в Кремль доставили М. А. Спиридонову и А. А. Измайлович, на заднем – четырех провинциальных работников. Вскоре привезли и остальных из «первой категории»{1775}.

Дмитрий Шляпников писал: «В камере № 1 сидят т. Спиридонова и т. Измайлович. В царские времена в тюрьме сидели в одной камере. На каторге были вместе. И теперь при социалистическом правительстве тоже в одной камере! Между этой камерой и нашей камерой № 2 переборка из теса. Камера заперта на замок. Но он вешается на ночь. Днем же при смене караулов, да когда вздумается караулу запереть. Наша камера центр и самая большая. В ней помещается четверо: тт. Рыбин, Егошин, Петров П. да я. В нашей камере обедаем, завтракаем, ужинаем. В ней собираемся все вместе. Обсуждаем положение. Читаем газеты, доколе поворачивается еще язык их читать. Спорим. Сюда же приносят все с воли. В камере № 3 помещаются тт. Хаскин, Гаврилов и Базарный. Эти всегда у нас. Дверь между этими камерами не закрывается. В камере № 4 т. Мстиславский. Его запирают, так же как и т. Спиридонову. Смеемся: царское правительство т. Мстиславского преследовало. Временное правительство тоже, правительство Керенского тоже. Наконец, правительство большевиков также его преследует. Уж не будет ли преследовать его правительство, когда в нем будут левые с.-р.?!.. Члены Крестьянской секции (арестованных крестьян – левых эсеров из Крестьянской секции ВЦИК – в кремлевскую тюрьму доставили прямо из 2-го Дома Советов{1776}. – С.В.) помещены в другом конце здания. Но доступ к ним, хоть и через караульное помещение, свободен. Из их окна еще более прелестный вид на Кремль, на колокольню Ивана Великого, на город. Настроение у товарищей крестьян бодрое. Смеются над тем, как их арестовали. Окружают т. Спиридонову. Беседуют. Марья Александровна у них на каждом слове. Один усмехается: “Если бы Ленин знал кто я – он давно бы меня выпустил. Я спас его в Смольном, когда на него готовилось нападение” (заметим, что тюремное заключение спасителей Ильича стало со временем доброй советской традицией: в изучаемые здесь июльские дни 1918 г. Иоаким Вацетис спас Владимира Ленина, а в июльские дни 1919 г. латыш-военспец был арестован по делу о «заговоре в Полевом штабе Реввоенсовета Республики»{1777}. – С.В.)»{1778}.

Жизнь в кремлевских застенках проходила «…однообразно. Утром, часов в 10, приносили кипяток – чайник, ½ фунта хлеба на день на брата, чаю, сахару. В час обед. В скоромные дни – солдатский суп с кусочками мяса, да каша с салом. Ели из общего блюда. Спиридонова вообще мало ест, а этих кушаний совершенно не могла есть. Ее кормили ягодами, огурцами, закусками. У нас уже к этому времени наладились отношения с латышами и военнопленными – служителями. Удавалось на воле делать покупки. В постные дни – суп да рыба с кашей. Нашему брату, привыкшему ко всем передрягам, конечно, нисколько не затрудняло наедаться этим. Смеялись – уфимцы да казанцы – мешочники – обжоры. Вечером в 6 часов ужин – опять тот же суп. Кипяток можно было доставать всё время. Целыми днями пили чай. Собирались все в нашу камеру. Как только кончали – т. Спиридонову, т. Измайлович, т. Мстиславского разводили по одиночкам. Читали газеты, обсуждали, рисовали (задумывали выпустить сборник, когда выйдем на волю, и в нем поместить рисунки наших камер – инициатор сборника т. Мстиславский [… ]). В общем, неприглядно, однообразно протекала жизнь. Тов. Спиридонова писала на волю: “Если когда-нибудь нам придется арестовать Ленина, то уже в такой ужасающей обстановке мы его держать не будем”»{1779}. Как известно из истории, вопреки переговорам с левыми коммунистами весной – в начале лета 1918 г., арестовать председателя Совнаркома левым эсерам так и не удалось.

7 июля ЦК РКП(б) принял постановление, подписанное на следующий день{1780} Я. М. Свердловым, Л. Д. Троцким и В. И. Лениным: «В видах ускорения ликвидации дела о задержанных в Большом театре левых эсерах ЦК постановляет: произвести в течение ночи с 8 на 9 выяснение отношения делегатов V [Всероссийского] съезда [Советов] – левых эсеров – к авантюре. Освободить тех, кто заведомо непричастен и не сочувствует авантюре. Все материалы передать в [Особую] следственную комиссию. Члену комиссии т. Шейнкману [Я.С.] (курсив наш. – С.В.) поручается произвести эту техническую работу как предварительную по отношению к следствию»{1781}. Судя по тому, что 9 июля большевики возобновили работу очищенного от левых эсеров V Всероссийского съезда Советов, задание было выполнено, и притом весьма оперативно. Тем более что к моменту принятия высшим большевистским органом указанного постановления «фильтрационно-проверочные работы» были, судя по всему, уже практически полностью закончены. По данным Л. М. Спирина, «… левых эсеров перевели в здание Малого театра. В тот же день они были освобождены»{1782}, за исключением 12 человек, которых 8 июля посадили на кремлевскую гауптвахту вместе с М. А. Спиридоновой (9 июля 10 арестованных из 13 выпустили, а на гауптвахте оставили только Марию Александровну, А. А. Измайлович и С. Д. Мстиславского, которые должны были предстать перед судом в соответствии с резолюцией очищенного от большинства левых эсеров V Всероссийского съезда Советов).

8 июля В. И. Ленин, который, очевидно, не собирался в ближайшие дни повторять свой вояж с супругой в Сокольники, подписал телефонограмму Моссовету с предписанием сообщить всем районным советам и комиссариатам столицы и окрестностей подтверждение, что пропуска для автомобилей действительны лишь при наличии одной из подписей – его самого, председателя ВЦИК Я. М. Свердлова, наркома по военным и морским делам РСФСР Л. Д. Троцкого или командующего войсками Московского военного округа Н. И. Муралова, а также что задержанию не подлежали автомобили наркомов и Автобоевого отряда при ВЦИК. Кроме того председатель Совнаркома подписал телеграмму Советам в Подольск, Богородск, Покров, Петушки, Владимир, Киржач, Павлово-Посад, Орехово-Зуево, Черкушино, Александров, Дмитров, Озеры, Егорьевск и Бронницы с сообщением о том, что поднявшие мятеж левые эсеры в одиночку и малыми группами рассеялись по лесам. В. И. Ленин предписал всем Советам, комиссариатам, рабочим и сельским комитетам срочно принять меры к очищению районов от мятежников{1783}.

Левая эсерка Н. А. Рославец заявила на возобновившем 9 июля свою работу съезде, что будет выступать «от имени партии самоубийц»{1784}. Ее выступление получило «высокую» оценку в статье Д. Шляпникова. Левый эсер, выпущенный из заключения в комендатуре Кремля 11 июля (весьма символично, что решение о своем освобождении Шляпников выслушал в Здании судебных установлений Московского Кремля{1785}), констатировал, что последние заседания V Всероссийского съезда Советов «…прошли гладко, по дирижерской палочке. Свыше 300 членов съезда – Фракция левых с.-р. – были выпущены как раз тогда, когда съезд уже закрылся, 11 июля. И большевики ведь не пишут в своих газетах, когда именно Фракция левых с.-р. была выпущена. Наоборот, даже пишут, что она присутствовала на съезде. Под ней они в данном случае разумеют барышню Рославец, да небольшую часть [Левоэсеровской фракции], подавшую на “Высочайшее имя” заявления. [… ] Работать без оппозиции [большевикам] было легко. Говори, командуй дирижерской палочкой – возражать никто не будет. Так был решен продовольственный вопрос, утверждена Советская Конституция, власть большевиков [… ] закреплена на шесть месяцев. Что и требовалось доказать»{1786}. Однако мы вынуждены добавить к этому: в целом с членами Левоэсеровской фракции съезда обошлись более чем мягко, с учетом того факта, что часть из задержанных в здании Большого театра позднее занялась антибольшевистской деятельностью{1787}.

Впоследствии ненадолго заменивший убитого Вильгельма фон Мирбаха Карл фон Гельферих констатировал в своих воспоминаниях, что убийцы посла Яков Блюмкин и Николай Андреев сумели бежать – «…при обстоятельствах довольно загадочных. Русское правительство, показав, правда, большое усердие по части извинений за случившееся, обнаружило однако же гораздо меньшее усердие в преследовании убийц и зачинщиков. Хотя оно и представило в конце концов нашему представителю список, в котором значилось свыше ста человек, расстрелянных за участие якобы в покушении (в числе 13, а не “свыше ста” человек был, как мы помним, и товарищ председателя ВЧК В. А. Александрович. – С.В.), однако же в этом списке не было имен ни убийц, ни главных зачинщиков»{1788}. Заметим, что Д. И. Попов вплоть до декабря 1918 г. распрекрасно «…прожил в Москве, лечась от нервного паралича как результата пережитого»{1789}. Впрочем, германским представителям удалось добиться «…удаления военных миссий Антанты, все еще продолжавших свои бесчинства в Москве»{1790}. Добавим – в условиях развернувшейся в марте 1918 г. в полном объеме интервенции Антанты.

Согласно сообщению Московского окружного военного комиссариата от 11 июля 1918 г., общее число арестованных по делу о Левоэсеровском мятеже достигло 444 человек{1791}. Народный комиссариат по военным делам РСФСР отдал следующий приказ: «Наряду с частями, безукоризненно исполнявшими свой революционный долг во время мятежа левых эсеров, в составе Московского гарнизона оказались недостойные группы, которые либо примыкали к мятежникам, либо ослаблялись внутренними раздорами. Для расследования поведения всех частей Московского гарнизона, для установления порочных элементов в его среде с целью примерного их наказания учреждается комиссия в следующем составе: председатель – М. С. Кедров{1792}, члены – Данишевский, Аросев»{1793}. Примечательно, что А. Я. Аросев представлял в комиссии будущего руководителя первого единого центрального органа управления советской военной контрразведкой (М. С. Кедрова) Московский военный округ.

12 июля А. А. Измайлович написала в своем тюремном дневнике: «Понемножечку начали выпускать. При допросах пытаются уговорить допрашиваемых отречься от их партии, как, бывало, уговаривали написать прошение “на высочайшее имя” о помиловании. Ничто не ново под луной… А одного кто-то (кажется, Стучка) убеждал “пожалеть Спиридонову, которая, как мученица, взяла всё на себя, и сказать, что он сам знает о подготовке акта над Мирбахом”»{1794}. Александра Адольфовна так прокомментировала щедрое предложение руководителя Особой следственной комиссии: «Чем не какой-нибудь жандармский ротмистр или товарищ прокурора? Они, как истые социал-демократы, и экономические материалисты, на себе самих стараются доказать истинность своей догмы (идеологический фактор есть только надстройка над определенными условиями) и, как при самодержавии, заткнули всем рот и действуют в пустоте истинными жандармскими и охранническими («унаследованными» от царской охранки. – С.В.) методами»{1795}.

Вечером того же дня, в 20 часов, началось заседание Совнаркома под председательством В. И. Ленина, на котором члены правительства заслушали внеочередное заявление наркома юстиции РСФСР и, главное в данном случае, руководителя Чрезвычайной следственной комиссии по делу об убийстве В. фон Мирбаха П. И. Стучки о трудностях в работе возглавляемой им комиссии, ставших следствием несогласованности действий с ВЧК. Ленин со товарищи заслушали также доклад заместителя наркома внутренних дел РСФСР А. П. Смирнова и поручили ему, по образному выражению составителей биохроники вождя мировой революции, «выяснить недоразумение между обеими комиссиями»{1796}. Казалось бы, вопрос был «исперчен» следующим же вечером{1797}: под занавес начавшегося в 20 часов 30 минут заседания Совнаркома А. П. Смирнов доложил о выяснении «недоразумений между обеими комиссиями». Однако проблема была значительно глубже, чем казалась на первый взгляд. Поскольку террорист Я. Г. Блюмкин был, судя по всему, действующим руководящим работником ВЧК, председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский провел всё время, пока продолжалось восстание, под арестом в Большом Трехсвятительском переулке, а его товарища (заместителя) В. А. Александровича расстреляли за участие в мятеже, веры Всероссийской чрезвычайной комиссии быть не могло. Вполне естественно было возложить проведение следственных мероприятий (что, как мы помним, и сделал 6 июля В. И. Ленин) на наркома юстиции П. И. Стучку и, как водится, его наркомюстовскую команду. Однако в условиях, когда Ф. Э. Дзержинский автоматически становился высокоавторитетным «свидетелем» по делу о Левоэсеровском мятеже, сменивший его (по крайней мере формально) в кресле председателя ВЧК Я. Х. Петерс вовсе не собирался отказываться от, если так можно выразиться, «права» ВЧК на репрессии, тем более после изгнания из комиссии левых эсеров как главных борцов с чекистским произволом. Фактически с разногласия обеих комиссий на заседании Совнаркома 12 июля начался второй раунд упомянутой нами Дискуссии о ВЧК, развернувшейся в большевистской партии во второй половине 1918 – начале 1919 г.

Поздним вечером 13 июля, когда В. И. Ленин и его товарищи по Совнаркому имели удовольствие слушать А. П. Смирнова, М. А. Спиридонову перевели в другое помещение Кремля. А. А. Измайлович с горестью констатировала: «Все долгие 11 лет [царской] каторги мы провели вместе, в одной одиночке. А отсюда уводят… Сейчас поздняя ночь. Выстрелы где-то близко. Что, если ее расстреливают… Один выстрел из винтовки – и комочек мозгов и нервов, зажигавший огонь в ней самой и в других, кто знал, кто слышал и видел ее, – этот комочек мокрой слизью разбрызгается кругом по камням, и ее не будет… Создайте потом всеми своими “Правдами” и “Беднотами”, всем красноречием Ленина и Троцкого такую огненную любовь к социальной революции, такую безмятежную силу духа, какая заключалась в этом комочке, в разбитой вами черепной крышке… Нет, они не посмеют ее расстрелять…»{1798}. Это было абсолютно верное предположение: превращать Спиридонову в великомученицу Революции большевики отнюдь не торопились. В последний раз Марию Александровну арестовали в 1937 г., а расстреляли в 1941-м.

По свидетельству помощника коменданта Московского Кремля М. Бауде, В. И. Ленин приказал устроить М. А. Спиридонову возможно лучше. Ее поместили в двух «девичьих» комнатах на втором этаже Николаевского дворца, пищу приносили из кухни Совнаркома, доставляли Марии Александровне литературу, письма и папиросы. А она возмущалась: «Я 12 лет боролась с царем, а теперь меня большевики посадили в царский дворец»{1799}. 15 февраля 1919 г. Спиридонову перевели к Кремль, в караульное помещение – в «узенький закуток», причем один часовой постоянно дежурил у двери и «часто» заглядывал в нее{1800}. Мария Александровна, скорее всего от тоски, захворала, 4 марта она начала харкать кровью, и 9 марта ее поместили в Кремлевскую больницу{1801}, однако уже 20 марта «перевели из больницы в чугунный коридор, в нетопленую комнату, пахнущую плесенью, с темно-красными обоями, со сводами каменными»{1802}. Впрочем, по настоянию Спиридоновой, один раз комнату все же протопили.

2 апреля один из охранников Спиридоновой – двадцатидвухлетний чекист и бывший крестьян Рязанской губернии Н. С. Малахов – организовал побег Марии Александровны и сбежал сам{1803}. Спиридонова развернула бурную антибольшевистскую деятельность, приближая тем самым очередные арест и отсидку.

В. Е. Трутовский показал в 1937 г.: «Состояние высших партийных органов» после 6–7 июля 1918 г. «…было следующим. М. Спиридонова была арестована и находилась в заключении в Кремле. Члены фракции левых с.-р. на V съезде Советов были сначала арестованы, но затем освобождены. Скрылись разыскиваемые для предания суду Камков, Карелин, Фишман, Майоров, Черепанов, Магеровский, Голубовский, я, Прошьян, секретарь ЦК Сирота. Из более видных участников мятежа были увезены в надежное место Блюмкин, Андреев и Попов. Один из руководителей мятежа Саблин был арестован где-то на Волге и также привезен в Кремль. На воле оставались Самохвалов, Колегаев, Биценко, Баккал, В. Левин, Крушинский, заграничная делегация, которая, впрочем, в первое время не могла играть существенной роли в работе партии, ввиду затрудненности связи с нею. Мстиславский и Каховская находились на Украине. [В] первый месяц после мятежа скрывшиеся члены ЦК “устранились”, причем данная Секретариатом ЦК конспиративная квартира оказалась не достаточно надежной. Фишман и Прошьян уехали в Пензенскую губернию, Карелин скрылся на Украину, Магеровский остался полулегально жить в Москве, Голубовский уехал в Ленинград (Петроград. – С.В.), также “скрылся” не только от суда, но и от левых с.-р., Камков находился под Москвою. Я ушел с Черепановым и, не желая пользоваться ненадежной квартирой, мы отправились пешком по направлению к Пушкино и остановились в дер. Листьян у случайно подвернувшейся старухи, причем жили у нее в сарае»{1804}.

Отметим здесь же, что 30 июля 1918 г. в Киеве были убиты главнокомандующий германскими войсками на Украине генерал Герман фон Эйхгорн и его адъютант капитан фон Дрессер. 1 августа Макс фон Гофман записал в своем дневнике: «Радость от поездки по прекрасному лесу и от отдыха в праздник была омрачена известием об убийстве Эйхгорна. Это совершенно неслыханная подлость. Социалисты-революционеры возвращаются к своим самым отвратительным временам нигилизма. И по-человечески мне очень жаль Эйхгорна. У меня были прекрасные отношения со старым Эйхгорном. Он писал мне часто по вопросам, которые его занимали. Полковника (так в дневнике Эйхгорна. – С.В.) Дрессера я тоже очень хорошо знал»{1805}. Бросивший бомбу в германских генерала и офицера левоэсеровский террорист Борис Михайлович Донской был задержан на месте. Стойко держась на допросе, он только назвал свое имя, признал членство в ПЛСР и заявил, что Центральный комитет его партии вынес Эйхгорну смертный приговор «…за то, что он, являясь начальником германских вооруженных сил, задушил революцию на Украине, изменил политический строй, произвел, как сторонник буржуазии, переворот, способствуя избранию гетмана, и отобрал у крестьян землю»{1806}. 6 августа Гофман добавил: «Вполне возможно, что русские социалисты-революционеры опять попытаются произвести некоторые убийства. Было бы, конечно, глупо не принять соответствующих мер. В первую очередь, конечно, опасность грозит нашим людям в Москве, в Киеве, Одессе и других крупных центрах России и Украины»{1807}. К счастью для германских империалистов, более терактов в отношении их крупных представителей в 1918 г. не последовало.