Узнав об аресте председателя ВЧК, Я. М. Свердлов, в строгом соответствии с пословицей «Хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, – сделай это сам», первоначально не вызвал ни В. А. Аванесова, ни Л. С. Сосновского, хотя от этих большевистских деятелей (особенно от Варлама Аванесова) толку в любом случае было бы больше, чем от В. Д. Бонч-Бруевича или Н. И. Подвойского. Вполне готовый к «неожиданному» повороту событий, Яков Михайлович развернул активную деятельность. Как справедливо заметили А. Л. Литвин и Л. М. Овруцкий, «опасаясь захвата Большого театра, большевики сменили его охрану и арестовали всю левоэсеровскую фракцию съезда Советов»{1359}, в том числе М. А. Спиридонову.

Комендант Большого театра Я. А. Стрижак впоследствии писал о том, что он получил указание задержать Левоэсеровскую фракцию V Всероссийского съезда Советов от В. И. Ленина и Я. М. Свердлова{1360}, однако председателя Совнаркома латыш-комендант, судя по всему, помянул всуе. Своими откровенно провокационными действиями сделал арест левоэсеровской фракции 5-го Всероссийского съезда Советов в Большом театре технически возможным именно Я. М. Свердлов. Один из его первых биографов, М. Гайсинский, указал в своей книге: «В дни Левоэсеровского мятежа т. Свердлов проявляет обычную для него революционную инициативу. По имеющимся сведениям, ему принадлежит чрезвычайно важный маневр в отношении левоэсеровской фракции съезда, когда она была неожиданно арестована в помещении съезда при попытке устроить цитадель из помещения съезда Советов»{1361}. Заведующий оперативным отделом Главного штаба Всероссийской боевой организации ПЛСР Г. М. Орешкин на всю жизнь затаил обиду на Я. М. Свердлова. 6 июля Орешкин командовал упомянутой нами левоэсеровской дружиной в составе около 132 (или «200») человек, которая распоряжением председателя ВЦИК была включена в состав вооруженной охраны Большого театра на время V Всероссийского съезда Советов. Свердлов в беседе с Орешкиным под предлогом (лично!) сообщения о необходимости для Орешкина и его дружинников срочно прибыть на совещание то ли на Петровку, то ли в Большой Трехсвятительский переулок{1362}, добился того, что охрана Большого театра стала сплошь большевистской{1363}. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

6 июля 1918 г. «дружеский» совет Я. М. Свердлова Орешкину отправиться на «совещание», который последний принял – к счастью для себя самого, имел роковые последствия для товарищей Григория Матвеевича по партии.

Как показал 22 июля на следствии Ю. В. Саблин, «тайная разведка» левых эсеров донесла в Большой Трехсвятительский переулок сперва о том, что арестованы матросы, сопровождавшие в автомобиле М. А. Спиридонову, затем о том, что выход из Большого театра заблокирован, а еще «позже о том, что Спиридонова и вся фракция арестованы»{1364}.

Помимо организации ареста левых эсеров в здании Большого театра Я. М. Свердлов направил в Моссовет телефонограмму о приведении в боеготовность всех верных большевикам сил, и прежде всего рабочих. «Во все районы, – распорядился председатель ВЦИК, – [вам надлежит] отдать предписание: установить постоянное дежурство в районах, держать в полном порядке службу связи и тесный контакт с фабрично-заводскими комитетами – так, чтобы по первому зову можно было бы вывести рабочих на улицу»{1365}.

Руководство столичного советско-хозяйственного аппарата управления в свою очередь отдало ряд распоряжений, одно из которых гласит:

«Для подавления развивающегося восстания левых эсеров Президиум Московского Совета рабочих депутатов предлагает районным советам немедленно созвать всех вооруженных членов Коммунистической партии и других честных сторонников советской власти и организовать из них вооруженные отряды.

На всей территории района произвести аресты комитетов левых эсеров и отдельных руководителей этой партии, а также в зависимости от обстоятельств арестовать руководящую группу сочувствующих восстанию левоэсеровской партии.

Принять все меры к организации утром массовых митингов для мобилизации рабочих и разъяснения населению происходящих событий.

Об исполнении всего этого немедленно довести до сведения Президиума Московского Совдепа»{1366}.

Поскольку вечернее заседание V Всероссийского съезда Советов должно было начаться в 16 часов, к этому времени в здании Большого театра стали собираться делегаты и гости, в массе своей ничего о покушении не знавшие. К 17 часам были уже на месте все, кроме членов президиума, кресла которых пустовали{1367}. Как указал в своей статье, написанной между 11 и 16 июля 1918 г. на основе дневниковых июльских заметок, Дмитрий Шляпников, к 18 часам делегаты начали волноваться и «требовать открыть заседание»{1368}.

В 7-м часу вечера между левыми эсерами начал распространяться слух об убийстве германского посланника, причем, по наблюдениям военного контролера Н. А. Валерианова, «…слух этот встречал, видимо, сочувствие…»{1369} собравшихся, а, по свидетельству левоэсеровского делегата Д. Шляпникова, в тот факт, что Вильгельма фон Мирбаха убили, попросту «никто»{1370} не поверил. Около 19 часов, судя по статье Д. Шляпникова, делегаты узнали, что «…выход из Большого театра запрещен»{1371}, но на это «никто не обратил внимания»{1372}. Шляпников отметил в своей статье: «Из бюро фракции левых с.-р. поступают сведения, что произошли какие-то огромной важности события, которые требуют от фракции строгой дисциплинированности во время заседания. [… ] Наконец, на сцене появляется т. Спиридонова – председательница Крестьянской секции. Больше из членов президиума [съезда] никого не видно. Вокруг т. Спиридоновой сосредотачивается бюро нашей фракции»{1373}.

Около половины восьмого вечера Левоэсеровская фракция съезда была приглашена на совещание, которое состоялось в фойе на втором этаже Большого театра, причем собравшиеся даже не догадывались, что на отряд Г. М. Орешкина им рассчитывать не стоит{1374}.

На совещании Левоэсеровской фракции съезда М. А. Спиридонова сподобилась официально уведомить о происходящем своих товарищей по партии. В кратком и ярком выступлении она обрисовала «общее положение», создавшееся вследствие заключения Брестского мира, охарактеризовала, по выражению Дмитрия Шляпникова, «роль гр. Мирбаха в Советском правительстве» (ни больше ни меньше) и заявила, «…что “по постановлению ЦК Партии левых эсерами два террориста сегодня в 3 часа дня убили представителя германского империализма в Советской России, германского посла гр. Мирбаха”»{1375}. Видимо, именно тогда Мария Спиридонова декларировала:

– Как поступили с Мирбахом, так будем поступать со всякими акулами английского, французского (это к вопросу о якобы участии деятелей активной французской разведки в убийстве германского посланника. – С.В.), германского и иного империализма, накладывающими тяжелую империалистическую лапу на завоевания русской социалистической революции! {1376}

Несмотря на то, что Мария Спиридонова прекрасно знала, что имена исполнителей акта стали известны большевистскому руководству сразу же после убийства германского посланника, она все же не стала называть Якова Блюмкина и Николая Андреева. Дмитрий Шляпников писал: «Дружные единодушные аплодисменты громом покрывают эти слова т. Спиридоновой. “Да здравствует Партия революционного социализма – Партия левых с.-р.! Да здравствует [индивидуальный] террор!” – слышатся выкрики, покрываемые дружными аплодисментами. Затем т. Спиридонова рисует картину убийства гр. Мирбаха. В заключение она заявляет: “Так же Партия левых с.-р. будет поступать со всякими слугами английского, французского, германского и иного империализма, посягнувшего на завоевания русской социалистической революции”. Вновь небольшой зал, где фракция собралась и битком его наполнила, дрожит от грома единодушных аплодисментов. Все возбуждены, все нервничают. Многие держатся за рукоятки револьверов, готовые защищать фракцию от возможных нападений. Тов. Спиридонова предлагает принять декларацию по поводу убийства гр. Мирбаха, которую необходимо будет огласить на съезде. В декларации указывалось, что убийство совершено по постановлению ЦК Партии левых с.-р. Декларация без прений принимается. Только рук пять воздержалось при голосовании ее (двое из воздержавшихся, надо полагать, – Андрей Лукич Колегаев и Анастасия Алексеевна Биценко. – С.В.). Затем призывают фракцию к полному спокойствию и строгой дисциплине»{1377}.

По наблюдениям Н. А. Валерианова, около 20 часов левые эсеры начали «…передавать [друг другу] подробности убийства…»{1378}, которые им соизволила сообщить на заседании Левоэсеровской фракции съезда М. А. Спиридонова, а рядовые работники других партий «в большинстве в это время еще об убийстве Мирбаха не знали; даже в 9 часов вечера при разговоре с одним из красноармейцев, находившемся в Большом театре как гость, выяснилось, что ни он, ни бывший с ним товарищ его ничего об убийстве»{1379} не слышали.

Около 20 часов старый большевик, заведующий Справочным отделом ВЦИК и «кандидат в секретари» Президиума ВЦИК 4-го созыва (фактически – помощник секретаря Президиума ВЦИК В. А. Аванесова) {1380} И. А. Теодорович стал собирать большевиков якобы на заседание фракции РКП(б) съезда{1381}.

– Заседание фракции коммунистов сейчас состоится в зале за декорациями, – заверил собравшихся Теодорович. – Товарищи, члены фракции коммунистов должны быть на этом собрании. А гости-коммунисты, имеющие членские карточки Рос[сийской] ком[мунистической] партии, также могут присутствовать на совещании{1382}.

Комендант V Всероссийского съезда Советов Я. А. Стрижак отдал приказ своим латышам выпускать из здания только тех, кто предъявит фракционный или партийный билеты коммунистов{1383}. Еще во время заседания Левоэсеровской фракции съезда на первом этаже Большого театра наблюдалось «…сильное движение»{1384}: латыши прилаживали штыки к винтовкам и передавали друг другу ручные гранаты{1385}.

Фильтрация происходила прямо на сцене, причем членов ПЛСР старательно оттесняли к левой стороне, поскольку большевиков выпускали из правой кулисы (как раз за ней размещались декорации). О том, как себя чувствовали левые эсеры, рассказал в своих воспоминаниях С. Д. Мстиславский: «На сцене людно, но тихо, стулья перемешаны, сдвинуты – вкривь, вкось – к авансцене. Стоят группами, ходят вразброд, отжимаясь к левой стороне: на правой [стороне], густой толпой, загибаясь за кулису к боковому, также охраняемому выходу, – коммунисты. Тщательно проверяя билеты, их выпускают на тесную площадку, на которой мы курили оба прошлых дня: с нее – лестница вверх, в уборные, – и… вниз, на улицу…»{1386}. С. Д. Мстиславский писал: «Я знаю, что [большевиков] выпускают “конспиративно”, чтобы не всполошить остающихся – знаю, что никакого заседания фракционного нет и не может быть, т. к. нет помещения за сценой, способного вместить эти сотни людей… Знают и они, что ждут очереди на выход. И потому – особо, болезненно режет глаз их особливая, настороженная вся, отгороженность. Стоят, не смотрят: точно голову даже боятся повернуть в нашу сторону; стоят – потемневшие, подобравшиеся, сумрачные… Еще более сумрачные, чем те, “левые”, остающиеся…»{1387}. Левые эсеры начали шептаться о том, что большевики готовили их массовый расстрел прямо здесь – в здании Большого театра. Многие левые эсеры (если не подавляющее их большинство) прекрасно понимали, что «фракционное совещание большевиков – вранье, отвод глаз»{1388}.

Советские мемуаристы описали произошедшее в здании Большого театра как комедийный спектакль: «Все выходы из зала и из каждой ложи [театра] были блокированы красноармейцами из надежных частей. Чтоб выйти, надо было предъявить караулу билет [члена РКП(б)] или красную карточку члена большевистской фракции. За каких-нибудь 15 минут все большевики покинули зал заседания в Большом театре, а левые эсеры [… ] оказались арестованными. Какой хохот стоял в большевистской фракции!»{1389} Примерно то же было закреплено в массовом сознании советских граждан кинофильмом 1968 г. «Шестое июля», сценарий которого, написанный Михаилом Филипповичем Шатровым (хулиганский, как и остальные псевдоисторические «полотна» Михаила Филипповича), «вогнал» в некое подобие исторической «колеи» Владлен Терентьевич Логинов. В действительности процесс выхода большевиков из заблокированного латышами здания Большого театра растянулся примерно на час{1390}.

По образному выражению С. Д. Мстиславского, «толпа»{1391} большевиков втягивалась «в двери [… ] медленнее, чем любой хвост у табачной лавки»{1392}. Когда почти все большевики, не забывшие 6 июля захватить с собой фракционные или партийные билеты, покинули здание, М. А. Спиридонова поднялась на сцену и заняла председательское кресло, что вызвало у части левых эсеров некую эмоциональную разрядку – по словам С. Д. Мстиславского, «из зала на сцену побежал вверх по ярусам первый смех»{1393}.

Когда здание Большого театра покидали «последние, редкие уже»{1394}, ряды коммунистов, левые эсеры, «не сговариваясь»{1395}, затянули «…на сцене, в партере, на галерее, за креслами – в десяти местах, складываясь, сливаясь голосами:

Дмитрий Шляпников писал: «Мы уже вполне осознали, что вся наша фракция лев[ых] с.-р., фракция максималистов, с.-д. интернационалистов, анархистов-коммунистов и гости, не имеющие большевистских карточек, арестованы. Чувствуем себя, как арестованные, хотя, с другой стороны, было и смешно, кто посмел арестовать половину высшего органа? Но мы в новой “социалистической” тюрьме – Большом государственном театре. И ведем себя, как арестованные»{1397}.

Столь пессимистично, впрочем, были настроены не все. Сергей Мстиславский вспоминал позднее: «Мы, “левые”, остаемся, наконец, одни. Т[о] е[сть], вернее – мы остаемся “хозяевами” (Сергей Дмитриевич, в отличие от большинства своих товарищей, был неисправимым оптимистом. – С.В.), потому что в ярусах и в партере, и даже здесь, на сцене, много еще – не только “сочувствующих” – но и просто “беспартийных”, на зрелище пришедших людей: “чужих”, посторонних. Но теперь они – наши гости: они подчиняются нашему настроению, потому что [… ] на ближайший момент они чувствуют себя связанными с нашей судьбой и в ощущениях своих они ориентируются по ощущениям нашим. Прежняя хмурость сходит с зала. У барьера, перед первым рядом, и в проходе, заполняя “межи” между креслами, собирается фракция…»{1398}.

Для самоуспокоения левоэсеровская фракция затянула «Интернационал»: «“Вставай, проклятьем заклейменный…” Как сигнальная боевая ракета взвивается вверх победный торжествующий звук. И сверху вниз, десятками голосов, молодых, возбужденных, отвечает театр. Он кажется сейчас полным: во всех ложах у барьера стоят. И радостно видеть после недавней суетни недвижно стоящие, точно успокоенные гимном, фигуры. Со второй строфы голоса звучат уже уверенно и слитно: бесстройные на первых словах, не нашедшие друг друга сразу в обширности зала, они сладились, они крепят друг друга. Дирижирует хором Коваль – уфимец, с изрытым оспою “онегренным”, энергичным лицом. И, покрывая басы, вырывается не раз звенящий и нервный голос Биценко. Хорошо и уютно – под пенье. Даже в этом – таком “чужом”, раззолоченном, замещаненном (прилагательное, производное от «мещан». – С.В.) кистями да красными штофами, растопыревшемся барьерами лож-зале. Вспоминаются студенческие девяностые годы – Манеж, в который загоняли нас, “бунтовщиков”, забастовщиков, и где мы коротали время… да разъезда по “Пересыльным” и “Казачьим” – под такие же песни… »{1399} После «Интернационала» заблокированные в Большом театре революционеры спели «Смело, товарищи, в ногу»{1400}.

После четырех-пяти песен левоэсеровские делегаты подустали, и хор заметно поредел. В закоулках зала и сцены, у перекрытых латышами входов, завязались групповые разговоры, по наблюдениям С. Д. Мстиславсского, встревожившие М. А. Спиридонову{1401}.

Дабы хоть чем-то занять товарищей и не допустить деморализации своих товарищей, Мария Александровна предложила устроить «небольшой импровизированный митинг», события которого изложены в воспоминаниях Д. Шляпникова: «Тов. Коваль-Бардин (Уфа – Златоуст) излагает историю Интернационала, останавливаясь на роли Мих[аила] Бакунина в создании Интернационала и на его бунтарских идеях. Речь следующего оратора, говорившего по текущему моменту, прерывается шумом сверху со стороны гостей. Шум подавляется пением “Интернационала”. Затем выступает т. Элькина, которая заявляет, что сейчас один из членов бюро ходил к тем дверям, в которые вошли большевики. Никого из большевиков у дверей нет, член бюро попытался пройти в двери, но латыши, вооруженные до зубов, его не пустили, на вопрос “Где большевики?” ему ответили: “Спросите у Глафиры Ивановны [Теодорович] (старая большевичка. – С.В.)”. Явно, что большевики через задние двери убежали со съезда, оставив другую половину съезда под арестом. “Врешь! Лжешь! Долой ее! Вон ее! Провокаторша!” – несется с верхов, с мест гостей, от большевиков, не захвативших свои партийные карточки и не могущих потому выбраться на волю. Пением “Интернационала” вновь удается подавить этот шум и истерические выкрики испугавшихся»{1402}.

Когда выступали ораторы, С. Д. Мстиславский регулярно поглядывал на М. А. Спиридонову. Реакция на выступления инициатора «митинга» четко показывала, что, за исключением отвлечения товарищей от мрачных мыслей, смысла в этом митинге не было никакого: «Устало опустив голову на руки, слушает… или не слушает… Спиридонова. И от хрупкой, слабенькой фигуры ее [… ] как будто опять темнеет, заволакивается туманом театр»{1403}.

В 10 часов вечера ряды заложников пополнились левыми эсерами – членами Мандатной комиссии съезда, которые «никого не видали и ни о чем не слыхали – даже о Мирбахе узнали от большевиков»{1404}. Фракция левых эсеров четырежды пыталась вступить в переговоры с большевиками, однако последние были настроены совершенно бескомпромиссно. Причем к Спиридоновой со товарищи не соизволил прийти даже В. А. Аванесов{1405}, который, в соответствии с распоряжением Я. М. Свердлова, остался в здании Большого театра для организации фильтрации участников съезда{1406}.

В 11 часов вечера левые эсеры решили обсудить сложившееся положение. Д. Шляпников указал: «В зале Большого театра сделать это было нельзя – оставшиеся гости мешали. Отправились наверх. Там постановили не растекаться поодиночке, чтобы латыши не смогли разбить нас по группам и разъединить, строго охранять т. Спиридонову, т. к. латыши уже покушаются взять ее, [а] в случае вооруженного нападения на нас – защищаться. Оружия не отдавать. Если будут выпускать, то не выходить поодиночке, а выходить всем вместе. С этим отправились вниз. Там уже начали выпускать гостей. Выпускали только тех, кто заявлял, что он сочувствует партии большевиков. Одного такого бедного большевичка при мне выпустили, даже по моей рекомендации. В одной комнате в общежитии жили. У него не было фракционной карточки. Я указал, что он действительно коммунист, и предложил отпустить беднягу на все четыре стороны»{1407}.

Смертельно уставшие левые эсеры и все те, кого вместе с ними заперли в здании Большого театра, начали устраиваться на ночлег. С. Д. Мстиславский вспоминал: «Фракция начинает укладываться. В оркестре все скамейки уже заняты; на сцене заполнены лежащими столы, сдвинутые кресла и стулья; в ложах не видно уже ни одной головы – там тоже улеглись. И в полупустом партере – в неудобных позах, развесив огрузлые тела, дремлят, подымая тяжелые головы при звуке шагов, не нашедшие себе более удобных мест “неудачники”-депутаты. Перелезаю через барьер угловой ложи бенуара – той самой, в которой накануне союзные дипломаты смаковали камковских “мерзавцев” (Камков на заседании съезда назвал германских дипломатов “мерзавцами”). В аванложе (в литерной ложе на правой стороне{1408}. – С.В.) яблоку негде упасть: на диванах, креслах, на полу – “мертвые тела”: вся Фракция максималистов. В самой ложе, на составленных креслах, спит Спиридонова; здесь же – еще человека четыре “наших”. [Я] завертываюсь в шинель, кладу голову на красный ковер, примащиваюсь поудобнее»{1409}.

Однако выспаться никому не удалось, поскольку, выпустив большинство членов РКП(б) (всех, кто захватил с собой документы) в первой партии и оставшихся коммунистов с сочувствующими во второй, около 12 часов ночи на 7 июля Аванесов и Стрижак со товарищи принялись за отделение левоэсеровских «агнцев» от «козлищ», прибегнув к уловке. Комендант объявил, что наверху, в фойе, приготовлен горячий чай. Те, кто отправился в фойе или в уборную, вернуться уже не смогли{1410}. Д. Шляпников вспоминал: «Мало-помалу товарищи начали трогаться наверх за хлебом. Стали в очередь. Хлеб в корзине был. Но было заметно мало его. У хлеба латыш. Усмехается. Двери никем не охраняются. Стоим в очереди. Ждем, когда будут раздавать хлеб. Укажу, что многие пришли только за хлебом, внизу в зале оставили вещи, покупки, одежду. Проходит полчаса. Проходит час. Хлеб все не дают. Наконец, мне первому это стало казаться подозрительным. Народу собралось уже много. И все прибывает и прибывает. Постучал в дверь. Стоят латыши.

– Куда?! Нельзя!

– Почему? Я хочу выйти вниз.

– Говорят [тебе], нельзя. Без разговоров. Назад пошел.

Побежал к другим дверям. То же самое. Лезу опять в те же двери.

– Сказано раз, нельзя. Куда лезешь?

– Мне вниз надо.

– Ну, нечего разговаривать, – берет за шиворот и выталкивает назад. Не сопротивляюсь. Грубой жандармской силе подчиняюсь. Пытаются пробраться другие. Шумят. Требуют выпуска. Щелкают затворы винтовок. Латыши берут наизготовку. Затворяем двери. Шуму из-за пустяков делать не хотим. У дверей уговаривают не делать скандалов т. Колегаев и т. Биценко. Ясно, мы попали в западню. Прибывают товарищи. Изумлены. Они спали. Прикладами их подняли на ноги и погнали наверх. Тов. Спиридоновой нет. Она внизу. Мы разъединены. Возникают планы силой спуститься вниз. Но удается отговорить»{1411}.

С. Д. Мстиславский разбудил М. А. Спиридонову{1412}. Вождь левых эсеров поднялась вслед за товарищами-максималистами – за мифическим чаем. К этому времени в две комнатушки набилось более 400 человек: «Вся фракция левых с.-р. Часть гостей, беспартийных и левых с.-р. Несколько максималистов. Один большевик, пожелавший принципиально разделить участь половины съезда{1413} (Дмитрий Шляпников мог бы и назвать для увековечения в Истории имя этого героя. – С.В.). Видим, что в этих двух комнатушках нам придется найти себе более или менее постоянное местожительство. Располагаемся спать. Стульев нет. Ложатся все вповалку. На полу, на столе, под столом, на рояль, под ним. Но всем места, конечно, не хватает. Некоторые принуждены стоять, сидеть, согнувшись в три погибели. Но у всех твердое решение быть вместе. Итак: вместо V Всероссийского Съезда Советов – арест, вместо мягких кресел зала Большого театра – пол небольших комнат того же театра. Требуют пропуска в уборную. Не пускают. Наконец, свыше получается разрешение пускать по одному под охраной. Встает огромная очередь. Над женщинами издеваются. С нами беременная женщина в последней стадии. [Обращение] то же самое»{1414}.

Мария Александровна выступила с речью примерно следующего содержания:

– Надо держаться сейчас теснее друг к другу, «все за одного и один за всех», фракция должна стать в уровень этого небывалого в истории факта ареста сотен членов высшего законодательного органа Республики – ареста непростительного, ибо фракция, как таковая, к убийству Мирбаха – явственно и бесспорно – не была и не могла быть причастна, и право ее на участие в дальнейших событиях, право сказать в разгорающемся споре свое веское, благоразумное слово, у нее не могло, не должно быть отнято. И оценка этого ареста со стороны фракции должна быть совершенно единодушной и твердой. Как один человек, должна она стоять на охране своих прав, прав пославшего ее сюда трудового народа и прав каждого отдельного ее члена{1415}.

М. А. Спиридонова, по свидетельству С. Д. Мстиславского, говорила, «как всегда, с нервным подъемом, но слова» на этот раз были «сумрачные»{1416}. Впрочем, левые эсеры не ограничились говорильней. Поскольку из лидеров их партии в здании была только Мария Александровна, левые эсеры выбрали новых руководителей, по меткому выражению Дмитрия Шляпникова, для переговоров «с власть имущими»{1417} (бюро фракции в составе М. А. Спиридоновой, А. А. Биценко, от которой, впрочем, шуму было много, а толку мало, А. Л. Колегаева – сторонника блока с большевиками, могущего пригодиться в том случае, если бы вчерашние союзники все же соизволили вступить в переговоры, М. Ф. Крушинского, С. Д. Мстиславского, имевшего опыт военно-организаторской деятельности в ПЛСР, по некоторым данным, Б. Ф. Малкина[24], находившегося на хорошем счету у лидеров большевистского ЦК{1418}) и приняли первое разумное, хотя и половинчатое, решение – об организации «охраны»{1419}, т. е. самообороны внутри Большого театра.

С учетом численности военизированных отрядов, принявших участие в событиях 6–7 июля, число людей с оружием, задержанных в здании театра, было внушительным. Мстиславский писал: «Вооруженные (их, оказывается, до сотни) “берутся на учет”, разверстываются по десяткам: десятки будут сменно нести дежурство у входов. Вместе с тем единогласно постановляется, что оружие может быть пущено в ход только по формальному приказу бюро и ни в коем случае не по личному почину дружинников – что бы ни случилось, даже в случаях попытки к разоружению или аресту кого-либо из фракции»{1420}. Данное решение можно признать ошибочным. Имея сотню бойцов, левые эсеры вполне могли, если не пойти на прорыв, то во всяком случае обороняться в случае штурма здания. Однако даже в ходе проведения развертки левые эсеры предпочли начать повторно укладываться на ночлег{1421}, что свидетельствует об их откровенной деморализации.

Новое бюро Левоэсеровской фракции съезда, как с самоиронией заявил Дмитрий Шляпников, не сумело «…поймать никого из властей. Даже коменданта»{1422}.

Карл фон Ботмер записал в своем дневнике: «Вечером [6 июля] все члены съезда были заперты в здании, только большевики были выпущены. Остальные были задержаны до 8 июля (а кто-то, как мы увидим, и дольше. – С.В.). Часть депутатов – лидеры [левых] социалистов-революционеров – была арестована и отведена в тюрьму. Другие отпущены, остальных же виновных, прежде всего Карелина и Камкова, задержать конечно же не удалось»{1423}. Ботмер, судя по всему, назвал В. А. Карелина и Б. Д. Камкова, прочтя номер «Известий ВЦИК» от 8 июля 1918 г.