Когда тройка цекистов вышла из здания посольства, Я. М. Свердлов и В. И. Ленин вместе с В. Д. Бонч-Бруевичем сели в открытый автомобиль и уехали в Кремль{1271}, из которого глава Советского государства как ни в чем ни бывало отправился в здание Большого театра на V Всероссийский съезд Советов. А Ф. Э. Дзержинский, вопреки позиции В. И. Ленина о, мягко говоря, нецелесообразности такой меры{1272}, поддержанный, если верить В. Д. Бонч-Бруевичу (стоит ли верить с учетом многочисленных ошибок в его воспоминаниях о событиях 6 июля?), Я. М. Свердловым, поехал в Боевой отряд при ВЧК вместе с руководящими работниками ВЧК старыми большевиками А. Я. Беленьким, который и поведал председателю ВЧК и другим руководителям РКП(б) об увиденном в Большом Трехсвятительском переулке, А. М. Трепаловым и Г. В. Хрусталевым{1273}.

На что следует обратить внимание? Сам Ф. Э. Дзержинский, как мы уже указали, был осведомлен о том, что «за два-три дня до роковой субботы Попов держал свой отряд в полной боевой готовности, нервируя всех “данными” своей разведки…»{1274}, а в ночь на 6 июля Дмитрий Иванович «забил особенную тревогу»{1275}. Невольно возникает вопрос: а почему Феликс Эдмундович вспомнил об этом 10 июля, когда давал свидетельские показания, а не 6 июля, когда принимал ответственное решение? Сам Дзержинский пояснил в своих показаниях, что он «еще» не подозревал Партию левых эсеров, полагая, что Блюмкин попросту «обманул ее доверие»{1276}.

Приехав в Боевой отряд при ВЧК, Ф. Э. Дзержинский начал розыск Я. Г. Блюмкина. На вопрос о местонахождении террориста глава карательно-репрессивного аппарата, по его собственным словам, получил ответ, «…что его в отряде нет и что он поехал в какой-то госпиталь»{1277}. Дзержинский потребовал, чтобы к нему привели дежурных, которые стояли у ворот, а потому могли бы подтвердить, «…что действительно Блюмкин уехал на извозчике»{1278}. Все мемуаристы как один рассказывали впоследствии о Феликсе Эдмундовиче, что он видел людей насквозь. Дзержинский заметил «колебание Попова, а также шапку скрывшегося Блюмкина на столе»{1279} и потребовал предоставить ему доступ во все помещения, «…приказав отряду, вооруженному с ног до головы, оста[ва] ться на своих местах»{1280}.

В данном случае Феликсу Эдмундовичу, тем паче по горячим следам, виднее, хотя в 1921 г. арестованный Д. И. Попов передал указанные события несколько иначе: Дзержинский, приехав в отряд, спросил, где Блюмкин. Попов ответил:

– Не знаю, здесь ли.

И заявил, что справится у казначея Паскевича, которому ЦК ПЛСР вроде бы дал поручение отвезти Блюмкина к врачу.

На вопрос председателя ВЧК Паскевич ответил:

– Отправлен на извозчике в лечебницу.

Попов показал в 1921 г., что по «неуверенности ответа»{1281} даже он догадался, что Блюмкин «в отряде», а уж проницательный Дзержинский должен был понять это тем более. Однако, как это ни парадоксально, Паскевич сказал правду. Колебания же были связаны с тем, что Блюмкина, скорее всего, действительно перевезли на извозчике, как и показал Попов, «в отрядный лазарет»{1282}, который, как пишет Блюмкин, располагался на противоположной стороне улицы{1283}. Здесь Дмитрий Иванович что-то постфактум то ли напутал, то ли сознательно притемнил. Однако преследователи, судя по всему, понятия не имели, где именно была расположена «лечебница», а точнее – отрядный лазарет.

Ф. Э. Дзержинский, А. Я. Беленький, А. М. Трепалов и Г. В. Хрусталев начали обход помещений{1284}, а Д. И. Попов вернулся в свою комнату, где находился ЦК ПЛСР, и доложил о действиях председателя ВЧК. Центральный комитет счел, что далее скрывать Блюмкина невозможно и что избежать столкновения невозможно. ЦК ПЛСР постановил «…задержать до выяснения дальнейшего т. Дзержинского в отряде»{1285}.

К Феликсу Эдмундовичу подошли члены ЦК ПЛСР В. А. Карелин, который в этот день был «бледен, как смерть»{1286}, и П. П. Прошьян «в сопровождении нескольких десятков вооруженных матросов»{1287}. Они заявили председателю ВЧК, что искать Я. Г. Блюмкина не имеет смысла, поскольку последний действовал в соответствии с постановлением ЦК ПЛСР. Тогда Дзержинский заявил Карелину с Прошьяном, что он их арестует, а Попов, в случае отказа в их выдаче, «моментально» получит от председателя ВЧК «пулю в лоб»{1288} как изменник. По свидетельству левых эсеров, Дзержинский сказал при этом, что один из членов ЦК ПЛСР должен стать «…искупительной жертвой за Мирбаха»{1289} (Феликс Эдмундович позднее отрицал, что он сделал такое заявление, однако автор книги почему-то склонен в данном случае верить не ему, а левым эсерам).

Отметим, что сведения, содержащиеся в докладе Совнаркому о мятеже левых эсеров, который Дзержинский представил вечером 7 июля или в ночь на 8 июля, расходятся в деталях со свидетельскими показаниями, данными Феликсом Эдмундовичем два дня спустя, 10 июля. Приведем цитаты из обоих документов.

Доклад Дзержинского Совнаркому, вечер 7 июля или в ночь на 8 июля: «Прошьян и Карелин тут же заявили, что они повинуются моему приказанию, но вместо того, чтобы пойти в мой автомобиль, они вошли в соседнюю комнату, где заседал ЦК, и вызвали Спиридонову, Саблина, Камкова, Черепанова, Александровича, Трутовского и начальника их боевой дружины Фишмана и др. Меня окружили со всех сторон матросы; вышел Саблин и приказал мне сдать оружие. Тогда я обратился к окружающим матросам и [спросил,] позволят ли они, чтобы какой-то господин разоружил меня, председателя [В] ЧК, в отряде которой они состоят. Матросы заколебались. Тогда Саблин, приведший 50 матросов из соседней комнаты, при помощи Прошьяна (который схватил меня за руки) обезоружил меня. После того, когда отняли у нас это оружие, Черепанов и Саблин с триумфом сказали:

– Брестский договор сорван, война с Германией неизбежна. Мы власти не хотим, пусть будет и здесь как на Украине, мы уйдем в подполье. Вы можете оставаться у власти, но вы должны бросить лакействовать у Мирбаха. Пусть Германия займет Россию до Волги, Муравьев идет к нам в Москву, латыши 1-го стрелкового полка с нами, [их] делегаты [у нас] уже были; с нами Покровские казармы, с нами отряд В[и] нглинского, с нами авиационные части; вот приехали делегаты из Воронежа [от] двух тысяч донских казаков, Замоскворечье все за нами. Все рабочие и красноармейцы Москвы идут с нами.

Когда я стал указывать, что они выполняют желания и планы английских и французских банкиров, являются предателями, изменниками революции, тогда вышла из другой комнаты Спиридонова и, чтобы поддержать настроение матросов, обратилась к ним с речью, что большевики – изменники революции, т. к. они лакействуют перед Мирбахом и выполняют его волю.

Когда я назвал Попова изменником, он мне сказал:

– Я Вам подчинялся и выполнял Ваши требования до тех пор, пока не получил приказа из ЦК нашей партии, которому должен подчиняться»{1290}.

Свидетельские показания Дзержинского, 10 июля: «Прошьян и Карелин согласились тогда, что подчиняются, но вместо того чтобы сесть в мой автомобиль, бросились в комнату штаба, а оттуда прошли в другую комнату (насколько тактическое отступление левоэсеровских спартиатов было поспешным на самом деле, установить сложно. – С.В.). При дверях стоял часовой, который не пустил меня за ними; за дверями я заметил Александровича, Трутовского, Черепанова, Спиридонову, Фишмана, Камкова и других, не известных мне, лиц. В комнате штаба было 10–12 матросов, я обратился к ним тогда, требуя подчинения себе, содействия в аресте провокаторов. Они оправдывались, что получили приказ в ту комнату никого не пускать. Тогда входит Саблин, подходит ко мне и требует сдачи оружия; я ему не дал и снова обратился к матросам.

– Позволите [ли вы], чтобы этот господин разоружил меня – вашего председателя? – задал прямой вопрос Дзержинский, который, очевидно, хорошо знал историю дворцовых переворотов: в подобных случаях исполняют исключительно приказы непосредственных начальников. – [Вас] желают использовать для [достижения] гнусной цели. Обезоружение насильственное меня, присланного сюда от Совнаркома, – это объявление войны советской власти.

Матросы дрогнули, тогда Саблин выскочил из комнаты. Я потребовал Попова, тот не пришел; комната наполнилась матросами, подошел тогда ко мне помощник Попова Протопопов, схватил за обе руки, и тогда меня обезоружили. Я обратился снова к матросам. Тогда входит Спиридонова и по-своему объясняет, что нас задерживают – за то, что мы с Мирбахом»{1291}.

Судя по всему, держал за руки Дзержинского во время его разоружения действительно Протопопов, хотя для дополнительной дискредитации ЦК ПЛСР Феликс Эдмундович первоначально приписал непосредственное участие в насилии над ним одному из лидеров левых эсеров.

Сомнительно, что Ф. Э. Дзержинскому рассказали, какие именно вооруженные формирования поддержали ЦК ПЛСР. Судя по докладу Совнаркому от 8 июля, председатель ВЧК вполне мог узнать подробности после 3 часов утра 7 июля – от арестованного левыми эсерами и помещенного вместе с задержанными ими большевиками Я. К. Винглинского.

Примечательно выражение из «Бюллетеня № 1» ЦК ПЛСР, написанного членом Центрального исполнительного комитета Всероссийского почтово-телеграфного союза, эсером-максималистом{1292} (на что позднее обращали особое внимание левые эсеры) Василием Васильевичем Лихобадиным: «По постановлению Центрального комитета Дзержинский временно задержан»{1293}. Судя по всему, ЦК ПЛСР принял решение задержать председателя ВЧК действительно «временно», причем в буквальном смысле – на время съезда.

А. М. Трепалов удостоился чести быть лично разоруженным М. А. Спиридоновой: «матросы держали его за руки, а она вынула из кармана револьвер»{1294}. После ареста большевиков из ВЧК пришли Д. А. Черепанов и Ю. В. Саблин, причем первый «радостно»{1295} заявил:

– У вас были октябрьские дни, у нас июльские…{1296}.

Донат Черепанов, судя по всему, был веселым{1297}, неунывающим человеком, авантюристом, которому была важна не реализация политической программы, а борьба с прозой жизни (то, что в подобной борьбе гибнут ни в чем не повинные люди, Доната Андреевича не волновало). Г. Е. Зиновьев через несколько дней после событий 6–7 июля в Москве напомнил левым эсерам, присутствовавшим на заседании Петросовета, как в октябре 1917 г. петроградские улицы «…наводнились рабочими-красногвардейцами, десятками тыс[яч] рабочих с винтовками»{1298}, и задал риторический вопрос: «Разве это было в Москве теперь?»{1299}

Надо отметить, что Г. Е. Зиновьев всегда очень тщательно следил за выступлениями «товарищей противников» большевиков – меньшевистской прессой. Весьма возможно, что на сей раз Григория Евсеевича натолкнули на его мысли о природе происходящего интересные наблюдения о «Левоэсеровском июле», сделанные меньшевиком В. Строевым: «Левые эсеры в июле 1918 г. пытались повторить то, что большевики выполнили в октябрьские дни после неудавшейся робкой и нерешительной репетиции 3–5 июля. Как тогда большевики – и в июле, и в октябре – основным лозунгом борьбы выдвинули прекращение “соглашательской” политики, тормозившей дальнейшее развитие революции, так и теперь левые эсеры взяли в руки бомбы и винтовки и выступили на борьбу за власть во имя той же ненависти к “соглашательству”, но уже на этот раз к соглашательству не меньшевиков и эсеров, а самих непримиримых большевиков. В сохранении брестской “передышки”, в замедлении темпа “коммунистических” национализаций увидели взбунтовавшиеся левые эсеры “соглашательство” с германскими империалистами и российским капиталом, увидели “измену” принципам Октябрьской революции. И, не получив большинства на V Всероссийском съезде Советов, они использовали право восстания, которого не отрицает за ними даже “Красная газета”.

Левоэсеровское выступление не только в основном лозунге, но и во многом другом сходно с прошлогодним большевистским. События – исхода [левых] эсеров со съезда перед резолюцией [старого большевика М.М.] Лашевича, убийство гр. Мирбаха, уличные столкновения в Москве и Петрограде, ликвидация заговора – протекли с калейдоскопической быстротой и так же плохо были осмыслены зрителями, как и незадачливая большевистская репетиция Октября (третьиюльская попытка военного переворота, предпринятая большевиками по настоянию «Военки» в 1917 г. – С.В.).

Но при чистом внешнем сходстве в июльских выступлениях большевиков и левых эсеров (соответственно, 1917 и 1918 гг. – С.В.) мы видим и громаднейшую разницу, которая едва ли была учтена левыми эсерами, попытавшимися повторить одно из большевистских действ. Большевистский июль – это как-никак выступление масс, пусть не осознавших еще ни целей, ни методов борьбы, пусть не уверенных в своих силах, но все же выступление масс… (Многоточие Строева. – С.В.) И большевики только сделали робкую попытку использовать стихию в целях захвата власти, или, как они сами объясняли свое поведение в июльские дни, партия большевиков взяла под свою охрану и свое руководство движение, не ими начатое, не ими организованное. Левые же эсеры выступили как сознательные заговорщики, только своими завершенными действиями намереваясь привлечь сочувствие масс и вовлечь их в борьбу до окончательной победы. Они повторили в сущности (правда, без большевистской победы) Октябрьский переворот, когда большевики, вопреки всему тому, что они говорили и говорят теперь, действовали как кружковые заговорщики (стандартное обвинение большевиков со стороны меньшевиков. – С.В.), которые довольно верно определяли настроение оставшихся пассивными масс»{1300}.

Впрочем, члены ПЛСР, будь они менее подавлены происходящими событиями, вполне могли бы ответить Г. Е. Зиновьеву, как, впрочем, и «новожизненцам» вопросом на вопрос: откуда в Москве взялись бы тысячи левоэсеровских дружинников-крестьян?

Нельзя не отметить, что одобренный Я. М. Свердловым приступ легкомыслия Ф. Э. Дзержинского, поехавшего к поповцам с двумя руководящими работниками ВЧК вместо латышского стрелкового эскорта, имел положительное внешнеполитическое последствие: К. фон Ботмер позднее отметил в дневнике, что недоверие германских представителей к ВЧК «осталось прежним», однако к Ф. Э. Дзержинскому лично «значительно поубавилось, т. к. он был арестован повстанцами и подвергнут плохому обращению»{1301}.

Весьма примечательно, что в 1990-е гг. появилась гипотеза о том, что убийство Вильгельма фон Мирбаха было, если и не подготовлено В. И. Лениным и Ф. Э. Дзержинским, то уж по крайней мере совершено с их ведома. В статье о Якове Блюмкине эти гипотезы излагает В. А. Савченко: «Есть версия, что мятежа как раз и не было, а была провокация, была оборона левых эсеров от нападения большевиков и попытка освободить своих лидеров, незаконно арестованных большевиками.

Как развитие этой версии выступает гипотеза О. Шишкина (Битва за Гималаи. М., 1999) и В. Романова (Убит[ь] 6 июля. М., 1997). Оба автора утверждают, что убийство Мирбаха было подготовлено Лениным и Дзержинским. О планах убийства Мирбаха в немецком посольстве знали задолго до “визита” Блюмкина. Немецкие дипломаты даже обращались в ВЧК с просьбой пресечь возможное покушение»{1302}. Проанализируем информацию, содержащуюся в одном из указанных изданий – книге О. А. Шишкина, к несомненному достоинству которой, отметим, относится введение в научный оборот документов из ряда архивов, в том числе ведомственных.

О. А. Шишкин безусловно прав, когда он пишет, что в германское посольство поступила информация о подготовке покушения на посла (но, подчеркнем, не «плана теракта», и тем более никак не «за несколько месяцев»{1303}). Однако сложно согласиться с заявлением О. А. Шишкина о том, что реакция Ф. Э. Дзержинского была «более чем сдержанной»{1304}. Председатель ВЧК, как мы помним, через Л. М. Карахана сообщил в германское посольство о необходимости произвести арест допрошенного им В. И. Гинча и Бендерской, но ответа Ф. Э. Дзержинский удостоен не был – арест обоих был произведен только после убийства В. фон Мирбаха. Сотрудникам посольства, если они были нацелены на результат (в данном случае на предотващение покушения), следовало доверить Ф. Э. Дзержинскому ведение следствия в полном объеме. Они этого, к сожалению для графа Мирбаха, не сделали.

О. А. Шишкин пишет: «Позднее в частном разговоре со своей соседкой – женой наркома просвещения Розанель-Луначарской (так в книге О. А. Шишкина именуется Наталья Луначарская-Розенель. – С.В.) и с ее двоюродной сестрой Татьяной Сац Блюмкин откровенно признался – о плане покушения знал Ленин. И хотя он лично с вождем на эту тему не разговаривал, но… зато беседовал с Дзержинским. Что же мог сказать лейтенанту Мюллеру Феликс Эдмундович? То, что подписи и удостоверения (вторая неточность – не удостоверения{1305}, а удостоверение – одно на двоих. – С.В.) были настоящими? То, что [левый] эсер, начальник отдела по борьбе с иностранным шпионажем (отделения «по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною деятельностью посольства» Отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК, хотя здесь ничего страшного нет, поскольку в источниках, как мы помним, действительно встречались утверждения о возглавляемом Блюмкиным отделе. – С.В.), предварительно проконсультировался с главой ВЧК и заручился его полной поддержкой? Или, может быть, об устном приказе Ленина об аресте убийц, отданном по телефону сразу после покушения: “искать, очень тщательно искать, но не найти”? Это своими ушами слышал народный комиссар просвещения Луначарский.

Розанель-Луначарская говорила впоследствии с возмущением: “Большевики как всегда использовали эсеров как убийц, как людей, террористически воплощающих их идеалы в жизнь”. Между тем, спустя несколько лет герой 6 июля (Блюмкин. – С.В.) жил в соседней с апартаментами наркома квартире, в доме, стена к стене примыкавшем к бывшему германскому посольству – месту криминальной славы Блюмкина. Он поселился здесь еще тогда, когда Луначарский ютился в одной из первых коммуналок на Мясницкой. После июльских событий в Москве жизнь Блюмкина складывалась благополучно. Осень 1918 года он провел в Петрограде, где в местной ЧК его спрятал Дзержинский (О. А. Шишкин не сопроводил приведенный фрагмент ни единой ссылкой. – С.В.)»{1306}.

Обратим внимание на тот факт, что В. А. Савченко, пересказывая О. А. Шишкина, убрал из приведенной цитаты все явные неточности{1307}.

Не будем отрицать, что подчас подобные рассказы становятся единственными источниками информации, и внимательно вчитаемся в приведенный текст.

Для начала отметим, что Я. Г. Блюмкина не зря называют авантюристом. Можно ли всецело доверять информации от авантюриста? На наш взгляд, ответ очевиден. К тому же сведения, ценность которых вызывает сомнения изначально, получены как минимум из вторых рук. Мы пишем «как минимум», поскольку сложнее не задаться вопросом о том, откуда Яков Григорьевич в принципе мог узнать, какие телефонные инструкции о «ненахождении» террористов якобы дал В. И. Ленин? Допустим, об этом впоследствии поведал Я. Г. Блюмкину сам Ф. Э. Дзержинский, которому дал инструкции заранее или позвонил, уже получив сведения о покушении на В. фон Мирбаха, председатель Совнаркома. Но тогда получается, что информация (надо полагать, об еще одном «Первом распоряжении Ленина») дошла до нас через четвертые руки. Судите сами: В. И. Ленин – Ф. Э. Дзержинский – Я. Г. Блюмкин – Н. Луначарская и Т. Сац. Как источниковед я не возьмусь определить даже приблизительную ценность подобных сведений. Представляется, что для «ИБД» (имитации бурной деятельности) Дзержинскому вовсе не обязательно было ехать в Большой Трехсвятительский переулок и подвергать себя риску нарваться на кулак какого-нибудь шибко революционного матроса или «красного финна», не посвященного Блюмкиным со товарищи в суть комплота. Феликсу Эдмундовичу надо было просто подольше допрашивать свидетелей, отправить пару человек в особняк Морозова и дождаться, пока они вернутся назад для доклада, что Блюмкина с Андреевым давным-давно и след простыл. Наконец Наталью Розенель в числе прочих должны были возмутить и действия Анатолия Васильевича Луначарского, который когда-то (правда, надо признать, довольно давно, во времена «единой» РСДРП) входил в число большевистских вождей.

Вернемся от пересказа блюмкинских басен двадцатых годов к событиям 6 июля 1918 г. В агитационно-пропагандистских целях левые эсеры сразу же после задержания Ф. Э. Дзержинского организовали (что особо пикантно, в присутствии самого Феликса Эдмундовича) во дворе особняка Морозова митинг, на котором выступила М. А. Спиридонова. Она говорила, что большевики плясали под дудку германских империалистов, что социальной революции угрожала опасность и что единственным выходом из положения было убийство графа Мирбаха.

Затем В. А. Карелин и Б. Д. Камков объявили, что, в соответствии с постановлением ЦК ПЛСР, М. А. Спиридонова сейчас отправится на заседание V Всероссийского съезда Советов и там доложит о том, что «волею Партии левых эсеров русский народ освобожден от Мирбаха».

Обращаясь с Ф. Э. Дзержинскому и его спутникам, В. А. Карелин и Б. Д. Камков заявили:

– Вы будете служить нам гарантией безопасности Спиридоновой.

– В таком случае, – ответил за всех Феликс Эдмундович, – вам надо заранее нас расстрелять, потому что если Спиридонову арестуют, мы первые потребуем, чтобы ее ни в коем случае не освобождали{1308}.

В. Д. Бонч-Бруевич написал в своих воспоминаниях: «Вскоре я отправился на телефон передавать распоряжения Владимира Ильича; позвонил прежде всего Подвойскому, распорядился вызвать всех наркомов на экстренное заседание по требованию председателя его. Я передал ему телефонограммой приказ Ильича атаковать взбунтовавшийся полк войск ВЧК Попова, добившись или сдачи его, или полного уничтожения с применением беспощадного пулеметного и артиллерийского огня»{1309}. Данный фрагмент ставит несколько вопросов: во-первых, почему вообще организация заседания Совнаркома, пусть и экстренного, поручалась Н. И. Подвойскому – в условиях, когда у Совнаркома были управляющий делами (сам В. Д. Бонч-Бруевич) и секретарь (Н. П. Горбунов)? Во-вторых, почему вообще надо было возлагать организацию обороны на Н. И. Подвойского? В конце концов вследствие недоверия В. И. Ленина Л. Д. Троцкому проще всего было возложить это на братьев «Бончей»: Владимира Дмитриевича и Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевичей. Н. И. Подвойский, если верить В. Д. Бонч-Бруевичу (правда, то, о чем вспомнил совнаркомовский управделами, действительно очень похоже на Николая Ильича. – С.В.), выслушал Управляющего делами Совнаркома и заявил ему, что «…он сосредоточит войска за Москвой-рекой и начнет наступление от храма Христа Спасителя, поддерживая связь между всеми частями (какими именно? Еще не собранными? – С.В.) и охраняя фланги. Все это выходило очень гладко, но мне казалось, что это будет исполняться крайне медленно. Враг вовсе не настолько был силен. Достаточно было бы взять одну батарею, хороший отряд стрелков, вроде кремлевского, с приданными им пулеметами и сразу перейти в наступление, окружив этот небольшой район, где засели левые эсеры, не проявляющие пока никакой деятельности, кроме выставления застав в своем районе (около Покровских казарм) и рассылки по ближайшим окрестностям патрулей»{1310}. Как тут не вспомнить более позднюю шутку Джорджа Бернарда Шоу о том, что «война – это слишком ответственное дело, чтобы доверять его военным». Во всяком случае таким «военным», каким был исполняющий должность наркома по военным делам РСФСР в конце 1917 г. – начале марта 1918 г. Н. И. Подвойский.

В. Д. Бонч-Бруевич справедливо рассуждал – и, надо полагать, не только во время написания мемуаров – о том, что следовало отправить красноармейские отряды на телеграф, телефон, водопровод (во избежание диверсии) и электрическую станцию, объявить указанные объекты находящимися «на военном положении» и доверить управление ими военным комиссарам. «Но мы, штатские люди, – пояснил в воспоминаниях Владимир Дмитриевич, – не могли уже в то время вмешиваться в военные дела и должны были терпеливо ждать, как по всем правилам военного искусства будут брать тех, кто недостоин был этого искусства и кто представлял собой выбившуюся из повиновения, разложившуюся воинскую часть…»{1311}.

По словам В. Д. Бонч-Бруевича, когда он доложил о сути беседы с Н. И. Подвойским В. И. Ленину, председатель Совнаркома не удержался от иронии:

– Да, серьезную шутку затеяли наши главковерхи. А нельзя ли бы как-нибудь попроще? Настоящую войну разыгрывают!.. Вы звоните туда почаще, напоминайте, что надо как можно скорей кончать с этим делом{1312}.

Мемуарные свидетельства В. Д. Бонч-Бруевича о переданных через него В. И. Лениным распоряжениях Н. И. Подвойскому подтвердить нечем (прославленный профессор Историко-архивного института Александр Давидович Степанский как-то констатировал на одной из своих лекций, что «телефон – убийца документа»), а основания для их опровержения есть. В докладе, направленном в Совет Народных Комиссаров Н. И. Подвойским и Н. И. Мураловым, говорится о том, что поручение взять на себя непосредственную организацию и руководство операцией по подавлению восстания левых эсеров отдал «Совнарком»{1313}, и было это не позднее 17 часов.

В. Д. Бонч-Бруевич как раз и указал в своих воспоминаниях, что вскоре в Кремле состоялось экстренное заседание Совнаркома, на которое, если верить управляющему делами Совнаркома, членам правительства в принципе можно было и не собираться, поскольку оно лишь одобрило «чрезвычайные меры, уже (! – С.В.) принятые органами правительства»{1314}. Несмотря на то, что экстренное заседание Совнаркома не упомянуто в ленинской биохронике, оно совершенно точно состоялось, причем в нем, судя по всему, приняло участие буквально несколько наркомов, однако помимо членов правительства присутствовали те видные деятели большевистской партии, кто находился в это время в Кремле. Один из них – приехавший на съезд из колыбели революции Г. Е. Зиновьев. В своем докладе о V Всероссийском съезде Советов, сделанном в Петрограде, Григорий Евсеевич заявил: «Совет Народных Комиссаров в первом же своем заседании», состоявшемся после гибели Вильгельма фон Мирбаха, «…сказал: “после этого убийства мы находимся на волосок от войны”»{1315}. Логично предположить, что на заседании как раз имели место те самые диалоги, фрагменты которых Л. Д. Троцкий через шесть лет пересказал как состоявшиеся до отъезда Ленина со Свердловым в германское посольство. На экстренном заседании Совнаркома, вопреки тому, о чем понаписал в своих воспоминаниях В. Д. Бонч-Бруевич, был принят ряд важных решений, о которых нам известно из упомянутого доклада в Совнарком Н. И. Подвойского и Н. И. Муралова о ходе подавления Левоэсеровского мятежа и из свидетельских показаний М. Я. Лациса{1316} по делу «о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции».

Получив поручение Совнаркома (не исключено, что это поручение действительно было передано через В. Д. Бонч-Бруевича), Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов «немедленно»{1317} отдали собственные распоряжения: районным военкоматам – «быть наготове всем вооруженным силам, выставить заставы в разных местах и занять мосты»; «стянуть войска из лагерей»{1318}. После этого Подвойский с Мураловым, как и написал в своих воспоминаний В. Д. Бонч-Бруевич, с чувством, с толком и с расстановкой отсутствующих в Москве (традиционно праздновавших канун Иванова дня за городом) латышских частей «…приступили к тщательному выяснению состояния и количества наших сил и сил противника и их расположения»{1319}. Военные деятели «…считали необходимым выяснить характер наших сил по трем категориям – «безусловно преданные части, неопределенно настроенные и ненадежные»{1320}. Далее Подвойский с Мураловым «приступили к разработке плана операции (разбивка Москвы на боевые районы, разработка как общей операции, так и задач по отдельным районам)»{1321}. Неизвестно, как долго главный военный бюрократ и московский «военачальник» еще бы разрабатывали то, что были не в состоянии разработать, когда бы, выясняя, на какие именно части большевики могли положиться, они бы не переговорили с латышскими комиссарами и не приняли бы единственно верное решение – доверить дело профессионалам: «Для разработки общего плана операции, по предложению товарищей латышей – Я. Я. Пече{1322} и Я. Я. Козака{1323} – и после запроса т. Петерсона [К.А.] был приглашен начальник Латышской дивизии т. Вацетис (Иоаким Иоакимович не состоял ни в большевистской, ни в какой иной партии. – С.В.), совместно с которым были разработаны план и программа военных действий»{1324}.

В отличие от своих земляков, уехавших 6 июля за город для устройства традиционных народных гуляний «накануне Ивана Купалы»{1325}, И. И. Вацетис дисциплинированно находился в штабе латышей – на Знаменке, в доме № 10{1326}, а оттуда направился в помещение технической редакции «Известий Народного комиссариата по военным делам» на Садово-Кудринскую (судя по всему, это было совсем недалеко от места недавней регистрации левоэсеровских делегатов на V Всероссийский съезд Советов). Именно на Садово-Кудринскую около 17 часов дня подъехал черный автомобиль, из которого, по выражению И. И. Вацетиса, «выскочил адъютант Муралова» – по всей видимости, секретарь Николая Ивановича Александр Владимирович Мандельштам{1327} (правда, нельзя полностью исключить, что это был или секретарь Московского окружного военного комиссариата Р. И. Жаворонков{1328}, или заведующий личной канцелярией комиссариата М. Сапелов{1329}). Вбежав в комнату, где находились И. И. Вацетис, В. А. Антонов-Овсеенко и другие большевистские и/или военные деятели, А. В. Мандельштам «потребовал», чтобы Иоаким Иоакимович «немедленно»{1330} ехал вместе с ним к Муралову. Вацетис поинтересовался, зачем он понадобился, и получил в ответ вполне логичное:

– Там узнаете.

По дороге автомобиль, в котором Вацетис ехал предположительно с Мандельштамом, несколько раз остановили вооруженные грузовики коменданта столичного гарнизона (того же Муралова), искавшие «какой-то черный автомобиль, на котором скрылись убийцы германского посла Мирбаха»{1331}. Вацетис и секретарь Муралова подъехали к зданию бывшего Александровского военного училища, в котором дислоцировался штаб Московского военного округа{1332}, и остановились «у подъезда Высшего военного трибунала»{1333}. Прибытия Иоакима Иоакимовича явно ждали: все пропуска были заранее выписаны, а часовые предупреждены. Везде стояла усиленная охрана. Вацетиса ввели в большую квартиру, которую занимал комендант гор. Москвы. В одной комнате за столом, подальше от окна, сидели Муралов с Подвойским, на столе был разложен план столицы, который Николай Иванович и Николай Ильич «внимательно рассматривали»{1334}. Вацетис был знаком с Подвойским, а вот Муралова, по его утверждению, «видел впервые»{1335}. Подвойский ввел Вацетиса в курс дела и сказал, что поставлена задача разбить левых эсеров ночной атакой, с тем чтобы ликвидировать мятеж к 4-м часам утра. Николай Ильич составил изумительный мертворожденный план, в котором даже умудрился назначить время начала атаки на позиции левых эсеров – 2 часа ночи. Остается подивиться степени понятливости Иоакима Иоакимовича, которому, по его признанию, «было всё ясно»{1336}. «Главная задача возлагается на латышские части, а я, как командир дивизии, должен буду руководить их действиями», – уразумел Вацетис. Он поделился своими соображениями с членом коллегии Наркомата по военным и морским делам и командующим войсками Московского военного округа и с изумлением выяснил, что его «предположения оказались неверными»{1337}.

Муралов прямо заявил Вацетису:

– Командовать войсками вы не будете. Ваша задача – разработать план разгрома левых эсеров.

Таким образом, Подвойский с Мураловым расписались в том, что их собственный план ни на что не годен. Однако Вацетис, пораженный заявлением Муралова, задал вопрос: «Кто же будет командовать войсками?» Иоаким Иоакимович предполагал, что ответом будет: «Я», – поскольку Николай Ильич Подвойский «имел полные революционные права на это»{1338}. В этом случае Вацетис становился «как бы»{1339} начальником его штаба. Однако Иоаким Иоакимович вновь ошибся в расчетах. «Муралов сказал, чтобы я дал им командующего. Теперь уже получалась какая-то нелепость, и в сущности мне было выражено недоверие»{1340}, – констатировал Вацетис. Латыш-военспец задал вопрос Муралову в лоб:

– Значит ли это, что мне выражается недоверие?

Н. И. Муралов, очевидно, не желая подставить Я. Я. Пече и Я. Я. Козака, которые рекомендовали им с Н. И. Подвойским привлечь И. И. Вацетиса к составлению плана, а отнюдь не доверить начальнику Латышской стрелковой советской дивизии командование войсками в предстоящей операции по подавлению мятежа, ответил сердито, что никаких объяснений он давать не собирается, а приказывает Вацетису поскорее составить план операции и назначить командующего войсками. Иоаким Иоакимович назвал командира 1-й Латышской стрелковой бригады Петра Дудина{1341} (Вацетис не вполне точно называет Дудина «комбригом» – по сложившейся традиции так же будем поступать и мы), за которым немедленно «был послан автомобилист»{1342}.

Вацетис спросил Муралова, какие войска будут участвовать в атаке и сколько войск будет у Дудина. Николай Иванович пояснил:

– Все московские войска делятся на три категории. К первой категории относятся те войска, которые находятся в Ходынском лагере. Эти войска подготовляются для войны с Германией, и они объявили нейтралитет. Вы с ними не считайтесь. Ко второй категории относятся различные отряды, они ни туда, ни сюда. К третьей категории относятся латышские стрелки и одна школа курсантов 80 человек. Эти войска безусловно преданы большевикам, и на них можете рассчитывать для подавления Левоэсеровского восстания{1343}.

Вацетис заметил Муралову, что для ночной атаки одних латышей мало, и выразил недоумение, почему к подавлению мятежа не привлекли отряды Красной гвардии (несмотря на декрет о создании РККА, продолжали формироваться и красногвардейские отряды – для их использования на «внутренних фронтах» РСФСР). Кроме того, Вацетис решительно заявил Муралову, что план атаки, который он составит, только он сам и сможет выполнить.

Николай Иванович дал ответ в повелительном наклонении:

– Делайте то, что приказано.

Вацетис принялся обдумывать план предстоящих действий. Предполагалось, что в распоряжении левых эсеров находится до 2 тыс. штыков, 8 орудий, 64 пулемета, 4–6 бронемашин (по другим данным, в распоряжении левых эсеров находилось 48 пулеметов, 6 орудий и 4 бронемашины). Где эти войска и что они делают, известно не было. Время от времени приходили «какие-то разведчики» и докладывали добытую информацию, по итогам анализа которой у Иоакима Иоакимовича сложилось впечатление о том, что мятежники действовали «нерешительно»{1344}.

К счастью, у двух большевиков и латыша-военспеца хватило здравого смысла, не дожидаясь составления плана, направить трех эмиссаров, первого – для окончания формирования двух запасных советских батарей, второго – для сформирования батареи из слушателей 1-х Советских инструкторских курсов, а третьего – для экстренной переброски в Москву из Люблино кавалерийских частей{1345}.

Когда в здание Высшего военного трибунала привезли П. Дудина, И. И. Вацетис сообщил своему подчиненному решение Н. И. Муралова и Н. И. Подвойского (странно, что Вацетис сделал это при самих Муралове с Подвойским) о его назначении «комбрига» командующим войсками при ночной атаке. Вацетис поставил ему задачу отправиться в Хамовнические казармы и собирать войска к храму Христа Спасителя. Дудин попытался было уклониться от назначения со ссылкой на неподготовленность к действиям в центре большого города, однако Муралов прикрикнул на него и пригрозил трибуналом («благо» они, как мы помним, и находились в здании трибунала) – «в случае неповиновения или плохого выполнения задачи»{1346}. Не стоит сомневаться в утверждении Вацетиса о том, что Дудин «… уехал крайне взволнованным»{1347}.

Пока В. И. Ленин и те, на кого он сумел опереться, тратили время на разработку бесполезных планов, вожди левых эсеров действовали еще менее результативно. М. А. Спиридонова и член ЦК ПЛСР Л. Б. Голубовский{1348} (если верить статье из «Известий ВЦИК», опубликованной 8 июля, с одобрения ЦК ПЛСР или, как минимум, их товарищей по ЦК В. А. Карелина и Б. Д. Камкова{1349}) допустили чудовищную ошибку. Они отправились из отряда Д. И. Попова, в котором они были в полной безопасности, в здание Большого театра (правда, Голубовский, в отличие от Спиридоновой, вовремя скрылся и арестован не был). В источниках есть четыре варианта мотивировки, мягко говоря, рискованного решения М. А. Спиридоновой. Мотивировку В. А. Карелина и Б. Д. Камкова, озвученную ими на митинге во дворе Морозовского особняка (если «Известия ВЦИК» точно передали слова двух левоэсеровских цекистов два дня спустя) мы уже привели. По выражению ЦК ПЛСР, Мария Александровна приехала в здание для руководства «фракцией левых социалистов-революционеров» съезда и защиты позиций ПЛСР, а Ю. В. Саблин показал на допросе, что «М. А. Спиридонова отправилась на съезд для оглашения декларации ЦК ПЛСР»{1350}. По признанию самой Спиридоновой, она хотела «загородить свою партию и тех “малых си[х]” (за соблазн которых Евангелием предусмотрена геенна огненная. – С.В.) – крестьян, рабочих, матросов и солдат, которые шли за ней»{1351}, прекрасно понимая, что большевики вполне могут «сгоряча» расправиться с левоэсеровской фракцией съезда.

В данном случае, полагаем, Марии Александровне было виднее, по какой именно причине она направилась в здание Большого театра, тем более что позднее, в ноябре 1918 г., она напомнила большевикам в письме их Центральному комитету: «Я пришла к вам 6 июля для того, чтобы был у вас кто-нибудь из членов ЦК нашей партии, на ком вы могли бы сорвать злобу и кем могли бы компенсировать Германию (об этом я писала вам в письме от того же числа, переданном [В.А.] Аванесову)»{1352}. Не случайно В. А. Карелин позднее (1921) вспоминал об июльских событиях 6 июля 1918 г.: «…в рядах лев[ых] эсеров было настроение, которое М. А. Спиридонова [… ] очень хорошо характеризует одним словом “голгофизм”»{1353}.

По воспоминаниям С. Д. Мстиславского, после того, как М. А. Спиридонова уехала на съезд, в штабе поповцев осталась группа левоэсеровских цекистов, часть которых «…была настроена очень решительно (Прошьян, Магеровский), часть выжидательно (Камков, Карелин), [а] часть вообще не отдавала себе отчета в происходящем (Трутовский, Левин, Черепанов)»{1354}. В. Е. Трутовский позднее, в январе 1919 г., очень уверенно вел антибольшевистскую агитацию. В частности, 14 января он заявил на общем собрании членов Виленской организации левых эсеров и сочувствующих: «…наша партия до июльского поражения имела большое влияние на трудовые массы (как на пролетариат, так и на трудовое крестьянство), и, как бы большевики ни подтасовывали выборы, наша партия все-таки получила большинство; большевики, видя в лице нас сильного конкурента, решили порвать связи с нами и пойти по пути соглашательства с буржуазией и заключили с последней Брестский мир. Мы как единая революционная партия решили вступить в открытую вооруженную борьбу с большевиками, для удержания окончательно падающего социализма в России, который большевики превратили в кукольную комедию»{1355}. Надо признать, что Трутовский мог бы действовать более решительно полгода ранее, когда от его в частности действий зависела по крайней мере судьба левоэсеровской партии.

Д. А. Черепанов, вступивший в «блок» с анархистами подполья и ответственный вместе с ними за участие в теракте 25 сентября 1919 г. в отношении Московского комитета и актива столичной организации РКП(б), был человеком, которому в решимости не откажешь. Он мог «не отдавать себе отчета в происходящем» только в одном случае – если не на словах, а на деле он не планировал захвата левыми эсерами политической власти. После того, как Черепанов был арестован по делу о взрыве в здании МК РКП(б), он заявил на допросе:

«Как во время июльского восстания левых эсеров, так и теперь, я утверждаю, что Партия левых эсеров в тот момент вовсе не хотела захвата власти, т. к. и тогда, и теперь мы против какой бы то ни было партийной диктатуры.

Единственная цель июльского восстания – сорвать контрреволюционный Брестский мир и вырвать из рук беков (кличка, данная большевикам меньшевиками, а потом использованная, в т. ч., левыми эсерами. – С.В.) партийную диктатуру, заменив ее подлинной советской властью. По крайней мере, я лично никогда о захвате власти не думал.

Хотя ЦК Партии левых эсеров и исключил меня и всю Московскую организацию из партии, но я считаю, что он не правомочен был это сделать, т. к. на последнем Совете партии ярко выразилось настроение провинции и масс не в пользу ЦК, а в нашу пользу. Если бы этот Совет не был сорван преждевременными арестами Чрезвычайки (ВЧК. – С.В.), чуть ли не при содействии самих цекистов, то с полной уверенностью можно было бы сказать, что это этот ЦК не остался руководящим органом, поэтому мы считаем себя настоящими левыми эсерами, сколько бы ни было на сей предмет постановлений»[23].

Впрочем, днем 6 июля и особенно в ночь на 7 июля 1918 г. Д. А. Черепанов будет, как мы увидим, действовать достаточно решительно.

6 июля 1918 г. М. А. Спиридонова допустила еще один просчет: вместо того, чтобы, приехав в здание Большого театра, сразу рассказать товарищам по партии о теракте, она дождалась возобновления работы съезда, на котором в присутствии «многочисленных представителей Антанты и нескольких немцев»{1356} Мария Александровна и другие левые эсеры «снова начали решительно выступать против Брестского мира, Германской империи и ее дипломатической миссии»{1357}. Толку, как водится, не было никакого, но при этом драгоценное время было упущено, а инициатива потеряна.

В условиях, когда В. И. Ленин всё никак не мог дождаться, когда, наконец, «раскачается»{1358} Н. И. Подвойский, М. А. Спиридонова занималась бесполезной агитацией на большевистском по своему составу съезде, а левоэсеровские цекисты, находившиеся в отряде Д. И. Попова, мучительно бились над решением поистине гамлетовского вопроса, разделаться им с большевиками или «сломиться под ударом» картавой судьбы, теряя время и создавая ситуацию, которая чем дальше, тем больше походила на ту, что сложилась «на Сенатской площади» не в октябре 1917-го, а в декабре 1825-го, твердо знал, что ему следует предпринять, только один человек – Яков Михайлович Свердлов.