В третьем часу дня, прибыв в здание германского посольства под предлогом расследования дела дальнего родственника (если действительно родственника, представителя австрийской ветви рода Мирбахов{1103}, а не однофамильца) посла Роберта фон Мирбаха, обвиненного в шпионаже в пользу Германии, левые эсеры Яков Блюмкин и Николай Андреев предъявили «Удостоверение № 1428» за подписями Ф. Э. Дзержинского и И. К. Ксенофонтова, неизвестно, подлинными или фальшивыми, поскольку до сих пор не проведена повторная графологическая экспертиза документа, вопреки прямой постановке вопроса о необходимости таковой. Текст удостоверения:

«Всероссийская чрезвычайная комиссия уполномочивает ее члена Якова Блюмкина и представителя Революционного трибунала Николая Андреева войти в переговоры с Господином Германским послом в Российской Республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к Господину Послу.

Председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии

Ф. Дзержинский

Секретарь

Ксенофонтов»{1104}.

До тех пор, пока не проведена современная графологическая экспертиза, важно отметить три момента.

Первый – Ф. Э. Дзержинский показал на следствии по делу о Левоэсеровском мятеже в качестве свидетеля: «…всмотревшись в подпись мою и т. Ксенофонтова, я увидел, что подписи наши скопированы, подложны»{1105}. При этом Революционный трибунал при ВЦИК, разбиравший 27 ноября «дело о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции», постановил «…вызванного в качестве свидетеля т. Дзержинского не допрашивать»{1106}. В данном случае сложно удержаться от цитаты из письма, написанного 17 июля арестованной большевиками М. А. Спиридоновой. Мария Александровна, в частности, предвосхитила решение «объективных» судей не подвергать допросу «свидетеля» Ф. Э. Дзержинского: «Газеты читаю с отвращением. Сегодня меня взял безумный хохот. Я представила себе – как это они (большевики. – С.В.) ловко устроили. Сами изобрели “заговор”. Сами ведут расследование и допрос. Сами свидетели и сами назначают главных деятелей – и их расстреливают. И от того, что расстреливают, у меня так болит голова. Ведь хоть бы одного “заговорщика” убили, а то ведь невинных, невинных. И “малых сих”, совсем “малых сих”.

Как убедить их, что заговора не было, свержения не было… Я начинаю думать, что они убедили сами себя, и если раньше знали, что раздувают и муссируют [слухи], то теперь верят сами, что “заговор” [был]. Они ведь маньяки. У них ведь правоэсеровские заговоры пеклись как блины.

Сегодня ночью долго не могла спать. Прочла в газетах о 13 расстрелянных. Александровичу (В. А. Александровича и 12 левых эсеров, находившихся на службе в ВЧК и Боевом отряде при ней, расстреляли в ночь на 8 июля, о чем мы будем подробно писать позднее. – С.В.) приписывается главная роль… Он так невинно сел с Блюмкиным в автомобиль, наверное, потому, что и не подозревал, куда едет Блюмкин от N… куда они предварительно вместе поехали (если это действительно так, то подписи Дзержинского и Ксенофонтова должны были быть подлинными. – С.В.).

Сама удивляюсь, до какой степени я готова к смерти. Не могу сказать, что умру сейчас со счастием 1906 года (12 марта 1906 г. Спиридонову приговорили к смертной казни за покушение на советника тамбовского губернатора Г. Н. Луженовского, однако через 16 дней заменили приговор бессрочной каторгой. – С.В.). Это будет теперь в более деловом порядке. Но когда я думаю об Интернационале и о чистой героической линии его борьбы, то у меня загорается душа, как и в былые времена»{1107}.

Второй – левые эсеры, находившиеся под следствием по делу о Левоэсеровском мятеже, не стали оспаривать следующий пункт Заключения обвинительной коллегии Верховного революционного трибунала при ВЦИК «о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции»: «Граждане Андреев и Блюмкин [обвиняются] в том, что, приняв указанное поручение от членов ЦК Партии левых эсеров, заведомо сознавая всё значение совершаемого ими акта и возможные проистекающие из него последствия, таковое поручение приняли и постановление об убийстве Мирбаха привели в исполнение, проникнув для этого в помещение посольства и добившись свидания с Мирбахом путем предъявления подложного удостоверения с [незаконно] использованной печатью ВЧК и подделанными подписями тт. Дзержинского и Ксенофонтова»{1108}.

С. Д. Мстиславский четко указал в своих воспоминаниях на происхождение удостоверения Блюмкина с Андреевым: «Необходимые мандаты от ЧК – себе и Андрееву – Блюмкин брался выправить через Александровича. Александрович пользовался равными с Дзержинским правами – и к тому же большая печать комиссии хранилась у него. Он не был посвящен в дело, но беззаветная преданность его партии гарантировала его содействие во всем, что потребует ЦК. План этот был Блюмкиным выполнен, с тем только отступлением, что подписи председателя и Секретаря ВЧК на своем и андреевском мандате он подделал, вместо того, чтобы дать их подписать Александровичу: для посольства подпись Дзержинского была “увесистее”, чем подпись “заместителя”, с другой же стороны, возможно, что Блюмкин не хотел “официально” замешивать Александровича в это дело»{1109}. Мемуарное свидетельство Мстиславского ценно, однако нельзя не отметить и явные неточности в приведенном свидетельстве Сергея Дмитриевича. Во-первых, Блюмкин, как мы подробно расскажем ниже, четко заявил впоследствии (1919) о том, что сам он подделал только подпись Ксенофонтова. Во-вторых, наречие «возможно» отнюдь не прибавляет «веса» мемуарному свидетельству Мстиславского.

Но при этом Якову Блюмкину и Николаю Андрееву удалось бежать, а потому ни подтвердить, ни опровергнуть заочное обвинение им не пришлось по определению.

Третье – в подлинности подписей Ф. Э. Дзержинского и И. К. Ксенофонтова не сомневался К. фон Ботмер, записавший в своем дневнике: «Последующему утверждению, что удостоверение было поддельным, что оба эти лица по подозрении в неблагонадежности несколько дней назад были выведены из Чрезвычайной комиссии, не верит никто»{1110}. И определенные основания для второго заявления при всей пристрастности германского майора имелись.

О деятельности Я. Г. Блюмкина в ВЧК подробно рассказали на допросе в ВЧК качестве свидетелей Ф. Э. Дзержинский (10 июля 1918 г.) и М. Я. Лацис (16 июля 1918 г.), а в Киевской губернской ЧК – сам Блюмкин (17–19 апреля 1919 г.).

Фактически вопрос о необходимости создания в ВЧК структуры, которую возглавил Я. Г. Блюмкин, был поставлен начальником Отдела по борьбе с контрреволюцией И. Н. Полукаровым еще на экстренном заседании ВЧК 28 апреля 1918 г. Полукаров доложил «о концентрации контрреволюционных сил около Мирбаха»{1111} и констатировал, что «для наблюдения и разведки за контрреволюцией», надвигавшейся «извне», не было «соответствующего аппарата», а потому требовалась «коренная ломка всей организации разведки по специальностям»{1112}. Выступив в прениях по докладу И. Н. Полукарова, Ф. Э. Дзержинский предложил «…сосредоточить борьбу с контрреволюцией, главным образом идущей со стороны Германии, и во вторую очередь – с союзнической»{1113} (это в условиях ратификации мира с Германией и развернувшейся в полном объеме интервенции Антанты).

Из показаний сменившего И. Н. Полукарова по посту заведующего Отделом по борьбе с контрреволюцией ВЧК М. Я. Лациса следует, что Я. М. Блюмкин начал работать в ВЧК в первых числах июня 1918 г.{1114}. Ф. Э. Дзержинский показал, что Блюмкин был принят на работу в возглавляемый Лацисом отдел «по рекомендации ЦК левых эсеров»{1115}. М. Я. Лацис уточнил, что Блюмкин был «…откомандирован ЦК ПЛСР на должность заведующего “германским шпионажем”», т. е. отделением «по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною деятельностью посольства»{1116}.

По свидетельству Лациса, «Блюмкин обнаружил большое стремление к расширению отделения в центр всероссийской контрразведки и не раз (за месяц. – С.В.) подавал в комиссию свои проекты, но там голосами большевиков [они] были провалены»{1117}. Блюмкин лично подбирал сотрудников в свое отделение, «пользуясь рекомендацией ЦК левых эсеров»{1118}, поэтому почти все служащие его отделения были левые эсеры (частью убежденные, а частью примазавшиеся к ПЛСР) {1119}. По словам Мартина Яновича, Блюмкин особенно настаивал на устройстве при его отделении фотографии «и рекомендовал своего фотографа – Андреева»{1120}.

«В моем отделе я Блюмкину не давал ходу, – показал Лацис. – Единственное дело, на котором он сидел, – это дело Мирбаха-австрийского. Он целиком ушел в это дело, просидев над допросами свидетелей целые ночи»{1121}.

Ю. Г. Фельштинский попытался реконструировать биографию Роберта фон Мирбаха, основываясь на книге М. П. Ирошникова и некой машинописной копии «Красной книги ВЧК», «хранящейся в Институте Гувера»{1122}. Ю. Г. Фельштинский утверждает, что «…Роберт Мирбах не только не был племянником германского посла, но и, кажется, не был австрийцем. Насколько позволяют судить источники (какие именно, Ю. Г. Фельштинский, к большому сожалению, не указал. – С.В.), мирно жил в революционном Петрограде “исполняющий должность члена Совета по хозяйственной части Смольного института” обрусевший барон Р. Р. Мирбах. Увы, почти никаких сведений не просочилось о нем в историю. Знать об этом бароне мог только В. М. Бонч-Бруевич (Управляющего делами Совнаркома звали Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, речь, судя по всему, не идет о Вере Михайловне Величкиной – супруге Владимира Бонч-Бруевича. – С.В.), который в то время имел со Смольным постоянный контакт, в том числе и хозяйственного характера. Можно предположить, что от Бонч-Бруевича через Дзержинского пришли к Блюмкину сведения о русском Мирбахе. Исчез обрусевший барон, член Совета по хозяйственной части Смольного института, и появился вместо него военнопленный австрийский офицер, племянник германского посла, графа Мирбаха, с которым посол никогда не встречался. По “данным” чекистов, Роберт Мирбах служил в 37-м пехотном полку австрийской армии, был пленен, попал в лагерь, но освободился из заключения после ратификации Брест-Литовского мирного договора. В ожидании отъезда на родину он снял комнату в одной из московских гостиниц, где жил до начала июня, когда остановившаяся в той же гостинице шведская актриса Ландстрем неожиданно наложила на себя руки. Было ли это самоубийство подстроено чекистами или нет, судить трудно. ВЧК тем временем заявила, что Ландстрем покончила с собой в связи с ее контрреволюционной деятельностью, и арестовала всех обитателей гостиницы. Среди них, дескать, оказался “племянник германского посла” Р. Мирбах»{1123}.

15 июня Королевское Датское генеральное консульство действительно подписало удостоверение, коим «…уполномочило предъявителя сего представителя консульства господина Евгения Янейка вести переговоры с Чрезвычайной следственной комиссией по делу арестованного офицера австрийской армии графа Мирбаха»{1124}.

Ю. Г. Фельштинский указал: «Во время [… ] переговоров чекисты подсказали представителю консульства Евгению Янейке версию о родстве Роберта Мирбаха и германского посла»{1125}, и 17 июня датское консульство вручило чекистам документ, которого те так ждали: «Настоящим Королевское Датское генеральное консульство доводит до сведения Всероссийской чрезвычайной комиссии, что арестованный офицер австро-венгерской армии граф Роберт Мирбах, согласно письменному сообщению германского дипломатического представительства в Москве, адресованному на имя Датского генерального консульства, в действительности состоит членом семьи, родственной германскому послу графу Мирбаху, поселившейся в Австрии»{1126}.

Ю. Г. Фельштинский сделал вполне логичное предположение о том, что «…письменный ответ германского посольства на запрос датчан был дан 16 июня, сразу после получения датского запроса, и преследовал гуманные цели: в германском посольстве решили посчитать неведомого графа Роберта Мирбаха родственником германского посла в надежде, что это облегчит участь несчастного австрийского офицера и он будет немедленно освобожден, тем более что выдвинутые против него обвинения казались Рицлеру несерьезными. Причастность же германского посла к делу “племянника” ограничилась, видимо, данным им разрешением зачислить Роберта Мирбаха в родственники»{1127}. Но в данном случае малопонятно, почему Роберт Мирбах, по убеждению Ю. Г. Фельштинского, не был военнопленным.

Однако последующее изложение материала Ю. Г. Фельштинским опирается на документы, тексты которых совпадают как в двух изданиях «Красной книги ВЧК», вышедших в нашей стране, так и в заокеанской «машинописной копии», источниковедческий анализ которой затруднен – по обстоятельствам места: «В германском посольстве о деле уже забыли, в датском – ожидали освобождения Роберта Мирбаха из ВЧК. Но прошло больше недели, а Роберта Мирбаха не освобождали. Тогда 26 июня генеральный консул Дании Гакстгаузен обратился в ВЧК с официальной просьбой “освободить из-под ареста австрийского военнопленного графа Мирбаха при условии гарантии со стороны консульства о том, что упомянутый граф Мирбах по первому требованию впредь до окончания следствия (по делу Ландстрем) явится в Чрезвычайную комиссию”. Однако просьба Гакстгаузена удовлетворена не была. И не случайно: дело “племянника посла” легло в основу досье против германского посольства и лично посла. Основной уликой в руках Блюмкина стал документ, подписанный (добровольно или по принуждению) Робертом Мирбахом: “Я, нижеподписавшийся, германский подданный, военнопленный офицер австрийской армии Роберт Мирбах, обязуюсь добровольно, по личному желанию” сообщить ВЧК “секретные сведения о Германии и германском посольстве в России”. На документе имелась [помета], что ЧК располагает подлинником на немецком языке, который хранится в сейфе ВЧК. Правда, ни австрийский (точнее – венгерский. – С.В.) офицер, ни хозяйственник Смольного не мог считаться “германским подданным” и сообщить чекистам “секретную информацию о Германии и германском посольстве в России”. Речь шла о явной фабрикации, и это заставило заволноваться немцев. Германский посол отрицал теперь родственную связь с Робертом Мирбахом, а в фабрикации “дела” усматривал провокацию. О суете чекистов вокруг германского посольства и о заведенном деле теперь знали даже в Берлине»{1128}.

Так или иначе, в своей террористической деятельности эсеры (как правые, так и левые) использовали старые приемы, которые по большому счету были разработаны еще народовольцами. За намеченным объектом велось тщательное наблюдение, к терактам скрупулезно готовились (и не одна группа, а минимум две), планировались по меньшей мере два маршрута отхода и как правило неподалеку находился контролер. Когда Я. Г. Блюмкин в своих «откровениях» киевским губернским чекистам 1919 г. говорит о роли случая в событиях, связанных с убийством германского посла, он выдает заведомую дезинформацию (цель ее – предмет отдельных размышлений). В любом случае вызывает откровенное недоумение заявление А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого о том, что «…даже в осложнившихся (в связи с началом работы съезда Советов) условиях от полученного Я. Блюмкиным поручения до его исполнения прошло всего два дня»{1129}.

М. Я. Лацис заявил в своих показаниях: «Я Блюмкина особенно недолюбливал и после первых жалоб на него со стороны его сотрудников решил его с работы удалить»{1130} – Я. Г. Блюмкин и Н. А. Андреев, по его словам, работали в ВЧК до последних чисел июня – начала июля 1918 г.{1131}. Всё бы хорошо, когда бы данное заявление Лациса не расходилось в важных деталях с фактами, изложенными в показаниях Дзержинского.

По свидетельству Ф. Э. Дзержинского, за несколько дней (максимум за неделю) до событий 6–7 июля он получил от Ф. Ф. Раскольникова, который был не только видным большевистским, советским и военным деятелем, но и супругом известного литератора Ларисы Рейснер (через несколько месяцев ее имя обессмертит «поэма» о Льве Троцком «Свияжск»), как бы сказали в сталинскую эпоху, «сигнал» о высказываниях, которые позволил себе руководящий работник ВЧК Я. Г. Блюмкин в беседе о судьбе арестованного польского аристократа, поэта Франчишека Ксаверия Пусловского с Осипом Эмильевичем Мандельштамом, подвизавшимся, как и многие великие поэты того времени, на работе в Наркомате по просвещению РСФСР. Как выяснилось, распробовавший вкус крови хищник начисто утратил чувство меры. Яков Блюмкин заявил Осипу Мандельштаму нечто из серии: «Жизнь людей в моих руках, подпишу бумажку – через два дня нет человеческой жизни»{1132}. Надежда Яковлевна Мандельштам рассказала в своих воспоминаниях: «Хвастовство Блюмкина, что он возьмет да пустит в расход интеллигентишку-искусствоведа, довело другого хилого интеллигента, Мандельштама, до бешенства, и он сказал, что не допустит расправы. Блюмкин заявил, что не допустит вмешательства О[сипа] Э[мильевича] в “свои дела” и пристрелит его, если только тот посмеет “сунуться”… При этой первой стычке Блюмкин, кажется, уже угрожал О[сипу] Э[мильевичу] револьвером. Он делал это с удивительной легкостью даже в домашней жизни, как мне говорили»{1133}.

Евгений Матонин, комментируя приведенную цитату, подчеркнул, что для вынесения смертного приговора требовалось единогласное голосование членов Коллегии ВЧК{1134}, однако следует заметить, что при большом желании избавиться от неугодного интеллигента чекисту было достаточно приказать шоферу завести мотор…

Ф. Э. Дзержинский, судя по воспоминаниям Н. Я. Мандельштам, внимательно выслушал рассказ О. Э. Мандельштама, вытерпел «болтливость и бестактность»{1135} Л. М. Рейснер и отдал распоряжение освободить «искусствоведа»{1136}, причем Н. Я. Мандельштам сомневалась в том, что указанное распоряжение было выполнено{1137}.

На первый взгляд, показания Лациса и Дзержинского не противоречат друг другу: первый «решил» удалить Блюмкина с работы в ВЧК, а второй, обладая бóльшими правами, не решил, а сделал это. Угроза в адрес О. Э. Мандельштама доказывает, что Я. Г. Блюмкин явно опасался оргвыводов в случае, если его самоопределение вершителя людских судеб сделалось бы достоянием советской «общественности». Однако помимо прочего очевидно, что Блюмкин, будучи руководящим работником ВЧК, явно не ограничивался в своей деятельности ведением следствия по делу Мирбаха-австрийского.

В рассказе об обстоятельствах увольнения Я. Г. Блюмкина из ВЧК Ф. Э. Дзержинский и М. Я. Лацис также расходятся. Ф. Э. Дзержинский показал, что в день получения известий о поведении Я. Г. Блюмкина он предложил на «собрании комиссии»{1138} распустить подразделение, которое возглавлял Блюмкин, а левого эсера «…пока оставить без должности»{1139}. Видимо, речь шла все же не об официальном заседании ВЧК, а о неформальном совещании нескольких руководящих работников – вероятно, большевистских, поскольку далее Дзержинский сделал примечательную оговорку о том, что до получения объяснения от ЦК ПЛСР он «решил о данных против Блюмкина комиссии не докладывать»{1140}. Лацис вообще ни слова не сказал о механизме увольнения Блюмкина, заявив: «За неделю до 6 июля Блюмкин у меня в отделе не числился, ибо отделение было расформировано по постановлению комиссии, а Блюмкин оставлен без определенных занятий»{1141}. Заведующий Отделом по борьбе с контрреволюцией ВЧК уточнил, что соответствующее «…решение комиссии должно быть запротоколировано в протоколах комиссии в первых числах июля или в последних числах июня»{1142} 1918 г.

Казалось бы, в силу краткости более походит на правду сделанное М. Я. Лацисом заявление о том, что Николай «Андреев за неделю до покушения тоже покинул [комиссию], заявив, что ЦК [левых] эсеров его командирует на другую работу»{1143}. Однако и здесь есть некоторая странность: в случае принятия формального решения о расформировании отделения «по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною деятельностью посольства» Отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК Н. А. Андреев подлежал автоматическому сокращению и ему не требовалось формально увольняться из ВЧК, рассказывая товарищам по комиссии о том, что ЦК ПЛСР откомандировал его на другую работу.

В Заключении Обвинительной коллегии Верховного революционного трибунала при ВЦИК «о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции», правда, упомянуто постановление ВЧК от 1 июля 1918 г., в котором вроде бы действительно говорилось об отстранении «от работы»{1144} самого Я. Г. Блюмкина и о том, что «весь его отдел закрыт»{1145}. Надо признать, что ошибок в Заключении вполне достаточно{1146}, а потому не исключена ошибка и на этот раз. Тем более, что, как мы помним, никаким отделом Я. Г. Блюмкин не руководил, он был заведующим отделением отдела, который возглавлял М. Я. Лацис. Так или иначе, протоколы заседаний ВЧК и ее Отдела по борьбе с контрреволюцией за этот период сохранились лишь частично, протокол заседания ВЧК от 1 июля до сих пор не выявлен{1147}, а ошибка в Заключении обвинительной коллегии не может не поставить вопрос: был ли соответствующий пункт в протоколе от 1 июля на самом деле?

Ф. Э. Дзержинский и М. Я. Лацис своими противоречивыми показаниями наводят на мысль о том, что на момент совершения теракта в германском посольстве Я. Г. Блюмкин все же оставался действующим руководящим работником ВЧК. Тем более, что в 11 часов 6 июля (примерно во время открытия утреннего заседания съезда) Я. Г. Блюмкин подошел к М. Я. Лацису[20] и забрал у него дело Роберта фон Мирбаха – по свидетельству Мартина Яновича, «для наведения какой-то справки»{1148}. Если Я. Г. Блюмкин уже не был заведующим отделением Отдела по борьбе с контрреволюцией, на каком основании М. Я. Лацис выдал ему дело – и тем более для наведения справки? Насколько нам известно, справки обычно «наводят» сотрудники учреждений, причем действующие, а не отставные.

Я. Г. Блюмкин, явившись в ЧК весной 1919 г., взял за себя ответственность за подделку подписи И. К. Ксенофонтова. Террорист обвинил в подделке подписи Ф. Э. Дзержинского одного из левоэсеровских цекистов[21], и заявил, что когда в ВЧК пришел В. А. Александрович, Блюмкин попросил его поставить на мандате печать комиссии, взял у него записку в гараж на получение автомобиля и только потом рассказал Вячеславу Александровичу о том, что сегодня он должен, в соответствии с постановлением ЦК ПЛСР, убить графа Мирбаха{1149}.

Надо признать, что весной 1919 г. зазвучали новые раскаты мировой революции – на этот раз в Венгрии, а потому Я. Г. Блюмкин имел все основания рассчитывать на то, что большевики пойдут на использование его опыта активной работы. Он прямо написал в своем заявлении в Киевской губернской ЧК: «Грянула германская революция – она разгромила оковы Бреста, и отношение советской власти к нам, взрывавшим Брест, должно было утратить всё свое актуальное содержание. А когда в Венгрии государство попало в руки рабочих и крестьян, резко обозначилась перспектива мировой революции, которой, и только которой, была посвящена голова Мирбаха»{1150}. Но Яков Григорьевич также понимал, что для успешного сотрудничества с большевиками нужно играть по их правилам, а потому писать то, что устроит лидеров РКП(б). Оснований подозревать Блюмкина в предварительном обсуждении с большевиками условий его сдачи нет, поскольку в этом случае террорист уж точно знал бы о «факте» своего «увольнения» 1 июля 1919 г.

В данном контексте представляются вполне логичными дневниковые рассуждения 1918 г. Карла фон Ботмера о том, что «…убийцы были служащими правительственных органов, которые только под предлогом служебных дел и благодаря служебным документам смогли попасть в здание дипломатической миссии», а кроме того «…в правящей партии эсерам (имеются в виду левые коммунисты, одним из которых был, как известно, Феликс Дзержинский. – С.В.) принадлежит сильное крыло и они играют в ней немаловажную роль»{1151}. Среди полученных германской миссией многочисленных писем с предупреждениями о подготовке покушения на Вильгельма фон Мирбаха, по свидетельству Карла фон Ботмера, прямо «указывалось даже на то, что очагом происков в отношении дипломатической миссии является Чрезвычайная комиссия. Однако советское правительство категорически не признавало возможность участия в заговоре своих служащих. Дзержинский с негодованием отмел подозрение, падавшее на Лубянку II (здесь и далее, вероятно, публикаторы дневника Карла фон Ботмера ошибочно прочли «Лубянка II» вместо адреса – Лубянка, [д.] 11{1152}. – С.В.)»{1153}.

Для полноты картины упомянем также об убеждении А. А. Здановича в причастности к подготовке и исполнению теракта французской активной разведки, и прежде всего капитана III ранга Мари Анри де Вертамона, направленного в Советскую Россию по приказу Морского министерства Франции весной 1918 г. А. А. Зданович утверждает, что в «“паккарде”, на котором Блюмкин и Андреев отправились в немецкое посольство, находились также либо резидент французской военной разведки капитан Пьер Лоран, либо агент капитан Анри Верт[а] мон»{1154}. Биограф Якова Блюмкина назвал версию А. А. Здановича «весьма смелой, но пока ничем не подкрепленной»{1155}. В принципе европейские «партнеры» неоднократно принимали участие в, скажем так, противоправительственных акциях на территории России: французы, в частности, весьма поспособствовали перевороту и воцарению Елизаветы Петровны, а англичане – Александра I. Однако до сих пор единственный доказанный случай не финансового, а непосредственного «вклада» иностранного спецслужбиста во внутриполитическую историю России нового и «раннего новейшего» времени связан с убийством Григория Распутина. Роковой выстрел, длительное время приписываемый великому князю Дмитрию Павловичу, судя по исследованию британского парламентария и историка Э. Кука, действительно произвел агент британской разведки. Макс фон Гофман 7 июля 1918 г., узнав об убийстве Вильгельма фон Мирбаха, записал в своем дневнике: «По-моему, Антанта вместе с кадетами стоит за кулисами этого преступления [… ]. Они надеются таким путем вновь вызвать военные действия между Германией и Россией. Я совершенно исключаю всякую мысль [о том], что большевики тут замешаны. Они обещали сделать всё, чтобы найти убийцу. Подождем и увидим, удастся ли им это»{1156}. Исходя из сформулированного давным-давно принципа «Ищи того, кому преступление выгодно», подозрения пали на агентов Антанты задолго до того, как их высказал А. А. Зданович.

По утверждению самого де Вертамона, он принял предложение отправиться в нашу страну в качестве главы секретной миссии. Целью миссии ставилось якобы «…уничтожение материальных и военных запасов, которые после Брест-Литовского мира большевики уступали немцам»{1157}. Специалист по истории французской разведки Ю. М. Галкина установила, что Вертамон получал средства в том числе из фондов генерального консульства Франции в Москве: так, за июнь – август 1918 г. ему было официально выдано 250 тыс. руб. Вертамон кооперировался с резидентом французской разведки П. Лораном. В телеграмме генерала Лаверня от 1 сентября 1918 г. указано: «Я передал Лорану миллион рублей для него и Вертамона – это сумма, взятая из фондов Консульства, – их служба развивается и дает важные результаты. Если Лоран будет нуждаться в деньгах, он напишет об этом проверенным каналом военному атташе»{1158}. Проанализировав источники, Ю. М. Галкина пришла к выводу о том, что прямо обвинять французов в соучастии нет достаточных оснований, однако, по ее мнению, не вызывает сомнения осведомленность французов о подготовке теракта: рядовые сотрудники «…французской военной миссии подозревали своих сослуживцев и представителей разведки Третьей республики в организации этого преступления. Один из них, социалист Марсель Боди, ставший свидетелем взрыва и бегства Блюмкина и Андреева (что само по себе примечательно), оставил воспоминание об этом инциденте: “Как-то раз, я стою возле здания французской миссии, и вижу выходящего офицера разведки. Он подходит ко мне, перекидывается со мной парой слов и тут мы слышим чудовищный взрыв: пришла в действие бомба. В то же время мы видим убегающих мужчин.

– Смотри! – сказал мне офицер, – я точно уверен, они приходили убить Мирбаха.

Много позже я узнал, что генерал Лавернь, глава военной миссии, без сомнения был осведомлен о заговоре. Пьер Паскаль и Жак Садуль сказали мне, что в тот день он нервничал, и было видно, что он наблюдал за происходящим. С этой же целью на тротуаре стоял и сотрудник разведки”. Пьер Паскаль даже смог назвать имена: вскоре после убийства Мирбаха в расположение французской миссии пришел раненый человек, выдававший себя за убийцу, “он приходил дать отчет Гурдену, сотруднику Борда{1159}, и получить инструкции”. Начальник французской контрразведки в России капитан Фо-Па-Биде в своих воспоминаниях заявил, что был осведомлен о готовящемся покушении на немецкого посла, но счел нужным утаить от всех эту информацию, чтобы не подвергать риску исполнителей и организаторов покушения»{1160}. Основываясь на приведенных воспоминаниях, Ю. М. Галкина делает вывод о том, что «…если и возможно поставить под сомнение сам факт участия Франции в организации убийства немецкого посла, нельзя игнорировать, что французские спецслужбы имели возможность предотвратить готовящееся покушение, но не стали этого делать»{1161}.

На наш взгляд, логичнее было бы заподозрить, что «более важные результаты» действительно могли быть достигнуты не 6 июля, а 30 августа – в день ранения В. И. Ленина, за два дня до написания Лавернем текста выявленной Ю. М. Галкиной телеграммы. И то, добавим, после Победы в Великой Отечественной войне наши тайно вывезли в СССР документы, захваченные Германией во Франции в 1940 г. Среди архивных комплексов оказались и материалы французских спецслужб, в частности Второго бюро французского Генштаба. Сотрудники Главного архивного управления НКВД СССР и Особого архива долго и упорно искали доказательства причастности французов к покушению на вождя мировой революции. Советские архивисты «в сапогах», надо признать, успеха не добились. Упомянутый в выявленных Ю. М. Галкиной документах миллион (и уж тем более четверть миллиона на квартал) – в 1918 г. не бог весть какая сумма. Ее, несомненно, хватило бы на вербовку агентуры, в том числе ценной, однако подготовка теракта требовала совсем иных вложений.

Провести внутреннюю критику приведенных Ю. М. Галкиной фрагментов воспоминаний затруднительно. Во-первых, мемуары как таковые – источник, повторимся, крайне ненадежный. Если Марсель Боди действительно был свидетелем преступления, не вполне понятно, почему он даже не упомянут в документах официального следствия. О поведении генерала Лаверня мемуарист и вовсе пишет с чужих слов, и проверить эту информацию невозможно. Не исключено, что начальник военной контрразведки в России вполне мог «припомнить» то, чего не было в природе, хотя бы для придания дополнительной ценности своим воспоминаниям. Впрочем, представляется более вероятным иное: у Фо-Па-Биде были источники информации у левых эсеров и/или в германском посольстве. Однако вербовка агентуры вовсе не означает участия в планировании теракта, а не предупредить большевистское руководство французский капитан мог даже не потому, что допускал разрыв Брестского мира в случае успеха террористов, а исключительно дабы не подставить ценных агентов. Таким образом, мы предложили бы дополнительно – в сравнении с Ю. М. Галкиной – смягчить вывод А. А. Здановича: французская военная миссия могла быть в курсе готовящегося теракта в отношении германского посланника в Советской России. Как мы знаем из старой доброй классики, искать следует того, кому преступление выгодно, а потому стопроцентно отрицать причастность французской активной разведки к теракту в отношении Вильгельма фон Мирбаха, который вполне мог повторно ввергнуть Советскую Россию в пучину Первой мировой войны, уж точно не стоит. Хотя, упомянув данную версию, мы не можем не повторить слова М. А. Спиридоновой о том, что буржуазия Антанты для ее партии были таким же врагом, как и буржуазия стран Четверного союза.

Выйдя из здания Всероссийской чрезвычайной комиссии, Я. Г. Блюмкин поехал «домой», т. е. в гостиницу «Элит» (в советское время – «Будапешт»), переоделся и направился в 1-й Дом Советов (гостиницу «Националь»), где опять-таки на квартире «одного члена ЦК» его уже поджидал Н. А. Андреев{1162}, естественно, с ведома хозяина квартиры. На этот раз мы совершенно точно знаем, что речь шла о Проше Прошьяне. Б. П. Козьмин записал в 1921 г. со слов Я. Г. Блюмкина: «По дороге в германское посольство Блюмкин и Андреев заехали в “Националь” и там у [П.П.] Прошьяна получили бомбы (курсив наш. – С.В.). Присутствовавшая при этом [А.А.] Биценко выразила им горячие пожелания удачи»{1163}. Помимо А. А. Биценко в квартире П. П. Прошьяна была М. А. Спиридонова. Сама Мария Александровна позднее рассказывала товарищам по партии, как Я. Г. Блюмкин «непосредственно перед отъездом в Денежный переулок [… ] со смехом “раскатывался” по паркету, обминая подошвы: он был в новых башмаках – подошвы были скользкие, надо было стереть с них лак, “обшершавить” их для большей устойчивости движений»{1164}. От П. П. Прошьяна в присутствии еще как минимум М. А. Спиридоновой и А. А. Биценко Я. Г. Блюмкин и Н. А. Андреев получили снаряды, последние ценные указания и револьверы{1165}. С. Д. Мстиславский указал в своих воспоминаниях, и, скорее всего, со слов М. А. Спиридоновой, что бомбу (одну!), «окутанную бумагой»{1166}, положил в свой портфель Н. А. Андреев, причем предполагалось убить графа Мирбаха выстрелами из револьвера, а бомбу захватили «лишь “на случай”»{1167}: якобы «за краткостью времени подготовки»{1168} ее не успели «проверить», а потому опасались, что она «могла дать отказ»{1169}. Несмотря на то, что ни в показаниях Я. Г. Блюмкина 1919 г., ни в воспоминаниях С. Д. Мстиславского об этом нет ни слова, Блюмкин был более точен в 1921 г., когда говорил не о бомбе, а о бомбах. Судя по всему, он положил к себе в портфель аналогичное «смертоносное устройство», игравшее по горькой иронии Карла фон Ботмера «важную роль в священной матушке России: заполненный взрывчаткой металлический шар, из которого выступал запальник в виде стеклянной трубки, наполненный кислотой»{1170}.

6 июля в 2 часа дня Яков Блюмкин и Николай Андреев вышли из 1-го Дома Советов и поехали к германскому посольству на автомобиле № 27–60, принадлежавшему ВЧК (тому самому, который разрешил взять Вячеслав Александрович). Я. Г. Блюмкин привел в своих показаниях пикантную подробность. В дом Берга они отправились на машине с двумя шоферами (еще одно свидетельство отнюдь не быстрой подготовки теракта). Шофер ВЧК, сидевший за рулем, не подозревал, куда и зачем он везет Я. Г. Блюмкина и Н. А. Андреева. Я. Г. Блюмкин, выдавая ему револьвер, «обратился к нему как член [Всероссийской чрезвычайной] комиссии тоном приказания»:

– Вот вам кольт и патроны, езжайте тихо, у дома, где остановимся, не прекращайте все время работы мотора, если услышите выстрел, шум, будьте спокойны.

Далее самое интересное: «Был с нами еще один шофер, матрос из отряда Попова, его привез один из членов ЦК (скорее всего П. П. Прошьян, но не исключено, что М. А. Спиридонова). Этот, кажется, знал, что затевается. Он был вооружен бомбой»{1171}. Судя по дальнейшим показаниям Якова Григорьевича, «этот» совершенно точно знал, куда и зачем едут Блюмкин с Андреевым, и, главное, что следует делать после совершения «акта».

В германское посольство Блюмкин со товарищи приехали в 14 часов 15 минут. На звонок ответил немец-швейцар. Яков Григорьевич, по его собственной оценке, «плохо и долго объяснялся с ним на ломаном немецком и наконец понял, что теперь обедают и надо подождать 15 минут»{1172}. Я. Г. Блюмкина и Н. А. Андреева впустили в здание, они присели на диванчике в ожидании приема. Позвали действительного тайного советника доктора К. Рицлера, а затем лейтенанта Л. Г. Мюллера{1173}. Посетители предъявили К. Рицлеру служебное удостоверение, после чего доктор Рицлер попросил их обождать в приемной, а сам встретился с вызванным им Л. Г. Мюллером и дал лейтенанту для ознакомления врученное ему удостоверение. К. Рицлер и Л. Г. Мюллер вышли к посетителям и пригласили Я. Г. Блюмкина и Н. А. Андреева в малиновый зал, служивший приемной посольства. Первоначально Блюмкину и Андрееву в личном разговоре с послом отказали, однако Яков Григорьевич сумел настоять на необходимости роковой аудиенции{1174}. Л. Г. Мюллер предположил, что К. Рицлером, когда он отправился доложить вопрос В. Мирбаху, «…руководило, по-видимому, предположение, что приезд двух членов из Чрезвычайной комиссии связан непосредственно с дознанием о возможности покушения на жизнь графа Мирбаха»{1175}. Уже в малой приемной Л. Г. Мюллеру стало, по его заявлению, известно, со слов Я. Г. Блюмкина, что визит чекистов связан с процессом «венгерского офицера, графа Роберта Мирбаха»{1176}.

Я. Г. Блюмкин, который в ВЧК занимался вопросами, связанными с германским посольством, действительно хорошо ориентировался в здании и, судя по всему, довел до сведения Н. А. Андреева все необходимые детали. По справедливому замечанию Л. М. Спирина, когда В. фон Мирбах вышел к Я. Г. Блюмкину и Н. А. Андрееву, террористы сразу же заняли выгодное «стратегическое» положение{1177}. Получилось так, что когда все сели за массивный с мраморной крышкой стол, Блюмкин оказался в кресле спиной к окну и имел «свободу маневра». Места напротив него заняли К. Рицлер и Л. Г. Мюллер, причем яркий свет из окна бил им прямо в глаза. Мирбах занял отдельное кресло. Андреев пристроился около двери, имея хороший обзор всего зала и одновременно контролируя вход в него.

Блюмкин вынул из портфеля документы на Р. фон Мирбаха. Посол заявил, что он не имел ничего общего с упомянутым офицером, но спросил: в чем, собственно, состояло дело? Блюмкин ответил, что через день дело о шпионаже будет внесено на рассмотрение революционного трибунала. «Посол и при этих словах оставался пассивен; тогда, – показал Л. Г. Мюллер, – сзади сидевший рыжеватый мужчина (Андреев. – С.В.) обратился к брюнету (Блюмкину. – С.В.) с замечанием:

– По-видимому, послу угодно знать меры, которые могут быть приняты против него (однофамильца посла. – С.В.)»{1178}.

Произошедшее потом Л. Г. Мюллер по-разному описал в своих показаниях, снятых 7 июля инспектором Московской уголовно-розыскной милиции, и в составленном им позднее «Описании покушения 6/7 июля (так в заголовке документа, данном или самим Л. Г. Мюллером, или позднее П. Н. Макинцианом. – С.В.) 1918 года в германском посольстве в Москве». В показаниях он высказал вполне логичное предположение, что приведенные слова Н. А. Андреева «являлись условным знаком», поскольку «брюнет» повторил «слова рыжеватого мужчины»{1179}. В «Описании покушения» Л. Г. Мюллер добавил, что на заданный вопрос «при его повторении со стороны Блюмкина граф Мирбах ответил утвердительно»{1180}, после чего Блюмкин со словами: «Это я Вам сейчас покажу» – опустил руку в портфель, выхватил револьвер и выстрелил через стол в графа Мирбаха, потом в лейтенанта Мюллера и напоследок в доктора Рицлера (все три раза промахнулся){1181}. К моменту составления «Описания…» уверенности в том, что фраза Андреева, повторенная Блюмкиным, была «условным знаком для начала действия», у Мюллера явно поубавилось. Сам Я. Г. Блюмкин показал впоследствии: «…в удобное мгновение я достал из портфеля револьвер и, выскочив, выстрелил в упор – последовательно в Мирбаха, Рицлера и переводчика (порядок, как видим, указан иной. – С.В.). Они упали…»{1182}. Я. Г. Блюмкин, как отмечено в воспоминаниях С. Д. Мстиславского (надо думать, со слов того же Блюмкина), продолжил «…стрелять в лежащих на полу немцев»{1183}. При этом Л. Г. Мюллер написал, что он сам, посол и доктор Рицлер «…были так поражены, что остались сидеть в своих глубоких креслах. Мы все были без оружия»{1184}. Очевидно, Блюмкину не хотелось признаться даже самому себе, что он умудрился трижды промазать, стреляя с близкого расстояния. Яков Григорьевич, по его собственному заявлению, сделанному в Киевской губернской ЧК в 1919 г., «прошел»{1185} (или «бросился»{1186}, как написал по всей видимости с его же слов литератор С. Д. Мстиславский в своих воспоминаниях) в соседний зал, куда «с бомбой в руке, прикрываясь тяжелой мебелью гостиной, чтобы ослабить возвратное действие взрыва, если бы бомбу пришлось метнуть, крался Андреев»{1187}. Если точнее, как указал Л. Г. Мюллер, «под прикрытием тяжелой мебели бросился также в зал»{1188} Андреев.

Граф Мирбах «внезапно»{1189} «вскочил»{1190} и, «согнувшись»{1191}, «бросился»{1192} в соседний зал за Блюмкиным. Андреев использовал все преимущества диспозиции. «Загородив»{1193} послу дорогу, террорист на пороге, соединявшем залы, бросил себе и Мирбаху под ноги бомбу, которая, однако же, не взорвалась. Не растерявшись, Андреев отшвырнул посла в угол зала и стал, по свидетельству Блюмкина, «извлекать»{1194} из портфеля револьвер. Мирбах, поднявшись, выбежал в соседнюю залу, где его и настигла пуля террориста. Андрееву понадобился всего один выстрел в посла{1195}. Револьверная пуля «прошла сзади через горло и вышла в области носа»{1196}. Для усиления паники Блюмкин, по его заявлению (1919), быстро поднял бомбу, которую кинул Андреев, «и с сильным разбегом швырнул ее»{1197}. Судя по тому, что в дневниковой записи К. фон Ботмера{1198} и в показаниях Л. Г. Мюллера, снятых 7 июля инспектором Московской уголовно-розыскной милиции, на полу в доме Берга обнаружили неразорвавшийся снаряд{1199}, Я. Г. Блюмкин не поднял с пола бомбу Н. А. Андреева, а достал из портфеля и метнул свою собственную{1200}. (Правда, обращает на себя внимание одна несостыковка: Л. Г. Мюллер показал, что бомба лежала возле тела графа в соседнем зале, а К. фон Ботмер записал в дневнике, что она находилась под одним из столов. Более точен, на наш взгляд, в данном случае не лейтенант, а майор.) «Вдруг, – как сообщалось в одном из документов, – в 2 часа 40 минут раздался сильный взрыв, выбились окна на первом этаже особняка Мирбаха, левее парадного крыльца»{1201}. Самого Блюмкина при этом отшвырнуло к выбитым взрывом окнам. Яков Григорьевич увидел, как его товарищ выпрыгнул в окно. «Минуты через три выскочил из окна первого этажа человек, затем – через железный забор на панель и в автомобиль, – сообщалось в одном из документов, – вслед за ним – другой, в черном пиджаке или сюртуке, с длинными распущенными волосами, также из окна через железный забор на панель и прямо-таки кубарем ввалился в автомобиль № 27–60, который сейчас же поехал к Пречистенке»{1202}. Сам Блюмкин показал впоследствии, что он сломал ногу, когда выпрыгнул из окна вслед за Андреевым (новые ботинки, несмотря на «раскат», подвели Якова Григорьевича: он порвал связки на ногах и надломил лодыжку{1203}). Андреев в это время уже успел запрыгнуть в автомобиль. Едва Блюмкин начал карабкаться по ограде, как сотрудники посольства открыли из окна огонь. Яков Григорьевич получил ранение в ногу, что все же не помешало ему перелезть через ограду и присоединиться к своему подельнику{1204}.

Террористы с места преступления скрылись, причем постовой из латышских стрелков, как с возмущением записал позднее в своем дневнике К. фон Ботмер, «несмотря на выстрелы и взрыв, не стрелял в убийц, перелезавших в нескольких шагах от него через забор, и не пытался разоружить их»{1205}. В данном случае странно, что прибывший позднее на место преступления Ф. Э. Дзержинский, который прекрасно знал, как планируют силовые акции, не отдал распоряжения о задержании постового. Скорее всего, этот латышский стрелок – либо контролер теракта, либо агент левых эсеров, который должен был, в случае необходимости, прикрыть отход террористов. По большому счету фон Ботмеру, который, вооружившись револьвером, выбежал вместе со своими коллегами из здания и сделал несколько выстрелов, страшно повезло, что «постовой» не открыл огонь на поражение.

После выстрела Николая Андреева у германского посла началась агония, продлившаяся чуть более получаса. Свидетельство немецкого врача гласило, что Вильгельм фон Мирбах скончался в 3 часа 15 минут 6 июля 1918 г.{1206}.

Яков Блюмкин с Николаем Андреевым поспешили к Дмитрию Попову в Боевой отряд при ВЧК. Показания Блюмкина 1919 г. о том, что он якобы не знал, куда они ехали, не выдерживают критики: Яков Григорьевич сам констатировал, что их маршрутом руководил «шофер из отряда Попова»{1207}. В Большой Трехсвятительский переулок, как показал в 1921 г. «в ответ на предложенные т. Лацисом» в тюрьме военной контрразведки вопросы{1208} сам Попов, «почти вслед за Блюмкиным [… ] прибыл почти весь ЦК»{1209} ПЛСР. Я. Г. Блюмкин заявил в Киевской губернской ЧК в 1919 г., что они с Н. А. Андреевым «очутились» в Большом Трехсвятительском переулке «неожиданно для самих себя»{1210}. Повторимся: пути отхода эсерами всегда намечались заранее (достаточно ознакомиться с литературными шедеврами того же Б. В. Савинкова), а маршрут указывал шоферу ВЧК его «коллега» из Боевого отряда при ВЧК. А потому все рассуждения Я. Г. Блюмкина наедине то ли с собой, то ли с некомпетентными или (что, впрочем, менее вероятно) сверхкомпетентными киевскими чекистами про их с Н. А. Андреевым уверенность по дороге в Большой Трехсвятительский переулок, что они умрут, представляют собой откровенное фарисейство. Судя по воспоминаниям С. Д. Мстиславского, Якову Григорьевичу явно изменила память: «Так как конспиративной квартиры подыскать за эти дни не успели, Блюмкин и Андреев взяли курс на штаб Попова, где дожидался их (курсив наш. – С.В.) Центральный комитет»{1211} и «срочно вызванные Центральным комитетом [Вячеслав] Александрович и Юрий Саблин»{1212}. В данном случае не столь существенно, прибыл ли «почти весь ЦК» Партии левых эсеров в особняк Морозова сразу за Блюмкиным и Андреевым или же Центральный комитет терпеливо дожидался террористов, уже находясь в особняке Морозова. Полагаем, Спиридонова и Прошьян (если в «Национале» помимо Марии Александровны и Проша Перчевича не было других членов ЦК ПЛСР) сразу же выехали в Большой Трехсвятительский переулок после отправления в Денежный Блюмкина и Андреевым с обоими шоферами.

Д. И. Попов ответил 2 февраля 1921 г. на заведомо провокационный вопрос М. Я. Лациса: «Каким образом и почему вместо предполагаемой конспиративной квартиры по совершении акта тт. Блюмкин и Андреев приехали ко мне в штаб, я не знаю, но по объяснениям уже после я понял, что по каким-то причинам они не могли попасть на приготовленную квартиру»{1213}. Как мы знаем, в Большом Трехсвятительском переулке чудесным образом «очутились» все участники действа – таким образом, террористам либо действительно не успели подыскать конспиративную квартиру, либо ее и не подыскивали, если кто-то из лидеров ЦК ПЛСР (вовсе не обязательно, что Центральный комитет как коллегиальный орган) на самом деле планировал не «самооборону» от большевиков, которые по определению не могли одобрить убийство посланника, а наступление на Кремль. Жаль, что Лацис, ознакомившись с ответом, не поинтересовался у Попова, откуда он мог что-либо слышать о конспиративной квартире, если Дмитрий Иванович действительно не был посвящен в детали подготовки теракта. Похоже, что в 1921 г. арестованный Попов делал всё для выставления себя невольным участником событий 6 июля 1918 г.

Когда Я. Г. Блюмкин и Н. А. Андреев прибыли в Большой Трехсвятительский переулок, Якова Григорьевича вынули из автомобиля. Блюмкина увидел большевик, член ВЧК Абрам Яковлевич Беленький. Эта неожиданность сделала невозможным «полное законспирирование»{1214} Якова Григорьевича, остриженного и побритого сразу же. Если бы предполагался приезд Блюмкина и Андреева на конспиративную квартиру, парикмахера не подготовили бы заранее. Сложно представить себе, что после приезда террористов левые эсеры, выбежав из здания в Большом Трехсвятительском переулке, забрали под дулом револьвера из ближайшей цирюльни первого попавшегося парикмахера, а не расчетливо приготовили специалиста соответствующего профиля заранее.

Левоэсеровские цекисты, выяснив, что террористы в спешке забыли в посольстве портфель Я. Г. Блюмкина (в портфеле находились дело Роберта Мирбаха, удостоверение на имя Блюмкина и Андреева, револьвер и бомба английского образца{1215}), не сочли задержание уезжавшего в это время А. Я. Беленького целесообразным. Поскольку с минуты на минуту можно было ожидать «появления погони», Боевой отряд при ВЧК был поставлен «в ружье» и «выставил посты», а члены ЦК ПЛСР «переоделись в солдатское платье и вооружились»{1216}.

Через четверть часа после теракта майор К. фон Ботмер и лейтенант Л. Г. Мюллер поехали в гостиницу «Метрополь» к наркому по иностранным делам Г. В. Чичерину – по словам Ботмера, «передать сообщение и распорядиться (так в дневнике Ботмера. – С.В.), чтобы Чичерин и [замнаркома Л.М.] Карахан и, возможно, [К.Б.] Радек появились в дипломатической миссии»{1217}. У здания гостиницы Ботмер и Мюллер увидели, как на Театральной площади толпились военные и гражданские лица, пешие и конные, «в связи с заседанием V Всероссийского съезда Советов»{1218} (заседание еще не началось, съезд должен был возобновить свою работу в 16 часов). Ботмер, явно не обделенный литературными способностями, заметил в своем дневнике: «Гнетущая душная атмосфера нависла над городом. Надвигалась сильная гроза, как бы предвещая нарастающие события, вызванные убийством, которая вскоре разразилась со зловещей силой»{1219}.

Впрочем, в гостинице «Метрополь» германские офицеры нашли только замнаркома по иностранным делам Л. М. Карахана – человека, по оценке К. фон Ботмера, «очень умного, осторожного и весьма неблагосклонно относящегося к немцам»{1220} (добавим от себя: еще менее благосклонно Л. М. Карахан, как и Л. Д. Троцкий, относился к наркому Г. В. Чичерину). Удивительно, что К. фон Ботмер описал в своих воспоминаниях эпизод встречи с советским дипломатом юмористически, вместо того чтобы отнестись к поведению Л. М. Карахана с должным вниманием. Ботмер констатировал, что встреча с Караханом «по поводу такого серьезного и трагического события», каковым явилось убийство германского посла, «началась почти трагически, поскольку большевистский дипломат, приняв нас, видимо, за покушающихся на его жизнь, при нашем появлении ринулся с какой-то дамой в соседнюю комнату, заперся с ней и вышел только после длившихся некоторое время увещеваний»{1221}. В данном случае сложно было не задаться вопросом о природе паники Карахана. Впрочем, в условиях «гнетущей душной атмосферы» Лев Михайлович действительно мог считать вполне возможными теракты не только в отношении германских представителей, но и в отношении сотрудников Наркоминдела. Впрочем, Ботмер счел целесообразным дипломатично воздержаться от расспросов, поскольку он убедился, что известие о гибели Мирбаха Карахана «явно потрясло». Замнаркома пообещал сообщить «о случившемся во все необходимые инстанции и затем сразу приехать в дом Берга»{1222}.

Л. М. Карахан доложил о теракте в отношении германского посла Г. В. Чичерину, а тот сразу же позвонил В. Д. Бонч-Бруевичу. Не ранее 15.20 управляющий делами Совнаркома доложил о теракте В. И. Ленину (сперва вождю мировой революции, по всей видимости, не сообщили, что В. фон Мирбах был ранен смертельно) {1223}. Представляют особый интерес первые шаги В. И. Ленина в сложившейся ситуации.

Примерно в половине четвертого вечера председатель Совнаркома сообщил по прямому проводу о покушении на В. фон Мирбаха Ф. Э. Дзержинскому{1224}.

Затем В. И. Ленин, как указано в его биографической хронике, позвонил Я. М. Свердлову и попросил его приехать в Кремль{1225}. Поясним: составители биохроники вождя мировой революции делали всё, чтобы, с одной стороны, не называть тех деятелей, упоминать которых лишний раз по идеологическим соображениям было не принято, а с другой – чтобы дать возможность по-настоящему заинтересованным читателям восстановить реальную картину событий. Для решения второй задачи был предназначен, в частности, научно-справочный аппарат издания. Ознакомившись со сборником воспоминаний о В. И. Ленине 1924 г., на который сослались составители биохроники, мы установили, что сведения почерпнуты из рассказа Л. Д. Троцкого на вечере памяти В. И. Ленина в 1924 г., причем звонил вождь мировой революции, естественно, не Свердлову, а Троцкому и Свердлову (судя по всему, именно в такой последовательности). Где в указанное время находились Троцкий и Свердлов, сведения в речи Троцкого на вечере памяти Ленина отсутствуют.

«Вспоминается мне, – рассказал в 1924 г. Лев Давидович, – эпоха восстания левых эсеров и убийство графа Мирбаха. Помню, Владимир Ильич позвонил по телефону (сейчас слышу его голос):

– Слышали новость?

Когда он волновался, голос его становился глухим, быстрым, и он отсекал окончания. По голосу я уже определил, что что-то случилось. Он мне сообщает дальше:

– Левые эсеры убили Мирбаха. Приезжайте, посоветуемся»{1226}.

Сведения о местонахождения Л. Д. Троцкого, правда, присутствуют в его книге «О Ленине», предисловие к которой датировано 21 апреля 1924 г., однако со времени Левоэсеровского мятежа прошло почти шесть лет, за которые Лев Давидович успел забыть отдельные детали (если допустить, что помимо ошибок памяти в его воспоминаниях не было, скажем так, ошибок целенаправленных). Сам Троцкий указал в предисловии к книге: он не пользовался «почти никакими материалами, относящимися к изображаемой [… ] эпохе»{1227}, что не могло не сказаться на полноте и достоверности нарисованной им исторической «картины». В своем рассказе о событиях, связанных с убийством Мирбаха и Левоэсеровским мятежом, Троцкий допускает ошибку в первой же строчке: «3 июля (курсив наш. – С.В.) Владимир Ильич позвонил по телефону ко мне в Военный комиссариат.

– Знаете, что случилось? – спросил он тем глуховатым голосом, который означал волнение.

– Нет, а что?

– Левые эсеры бросили бомбу в Мирбаха; говорят, тяжело ранен. Приезжайте в Кремль, надо посоветоваться»{1228}. Остается надеяться, что в приведенной цитате неверна только датировка (указано 3 июля вместо 6-го[22]). На дневном заседании V Всероссийского съезда Советов Л. Д. Троцкому предстояло сделать доклад по военному вопросу, причем изначально на заседании предполагалось обсуждение продовольственной политики{1229}. Поэтому вполне логично предположить, что Троцкого в Кремле не было, он уже пришел в здание Большого театра, чтобы приготовиться к докладу. В принципе Троцкий, который в это время был признанным оратором номер один, не нуждался в подготовке к выступлениям, однако документы РГВА и РГАСПИ четко свидетельствуют о том, что доклады Льва Давидовича как высшего военного руководителя тщательно подготовлены.

Я. М. Свердлову В. И. Ленин позвонил уж точно в здание Большого театра. Еще во времена единой (на Петербург – Петроград и на Москву) Дирекции императорских театров Большой театр снабдили десятками телефонных аппаратов, а в рамках подготовки съезда Советов протягивались дополнительные провода – и в Совнарком, и во ВЦИК, и в Наркомат по иностранным делам РСФСР, и в другие советские учреждения.

На мысль о том, что Л. Д. Троцкий, как и Я. М. Свердлов, находился в здании Большого театра, наводят опубликованные и неопубликованные источники: явно до отправки на совещание с В. И. Лениным в Кремль Л. Д. Троцкий и Я. М. Свердлов, получив от председателя Совнаркома информацию о покушении на германского посла, отдали распоряжения о проведении следствия одному и тому же органу – Оперативному отделу, который, находясь в структуре Наркомата по военным делам РСФСР, формально подчинялся Троцкому, а фактически – Свердлову. Обратим внимание на тот факт, что начальник штаба Оперода Наркомвоена беспартийный генштабист Г. И. Теодори в своем «кратком» по названию и насыщенном фактурой очерке истории Оперода Наркомвоена 1920 г. ни словом не обмолвился о присутствии в этот день Я. М. Свердлова и/или Л. Д. Троцкого в Опероде{1230}, поэтому распоряжения два члена ЦК РКП(б) явно отдали «дистанционно».

В ЦА ФСБ России отложилась и была опубликована в сборнике «Левые эсеры и ВЧК» направленная в Бюро военной печати копия с заверенной 6 июля заведующим Оперодом Наркомвоена С. И. Араловым{1231} копии предписания Л. Д. Троцкого о розыске убийц В. фон Мирбаха:

«Неизвестными лицами брошена бомба в германское посольство. Посол Мирбах, как сообщают, тяжело ранен. Явной целью является стремление вовлечь Россию в войну с Германией. Эту цель преследуют, как известно, все контрреволюционные элементы – белогвардейцы, правые эсеры и их союзники. (Троцкий прозрачно намекнул, где следует искать преступников. Подобные прозрачные намеки, чтобы не сказать прямо – директивы по арестам, станут в большевистском руководстве традицией. Так, после ранения В. И. Ленина 30 августа 1918 г. подобный намек в отношении империалистов Антанты сделал в своем воззвании Я. М. Свердлов, а после убийства 1 декабря 1934 г. С. М. Кирова дал прямое указание органам госбезопасности искать убийц «среди зиновьевцев» И. В. Сталин. – С.В.)

Ввиду вчерашнего решения Всероссийского съезда, одобрившего внешнюю политику Совета Народных Комиссаров, контрреволюционные заговорщики решили сорвать решение Съезда. Брошенная ими бомба направлена не столько в германское посольство, сколько в советскую власть.

Предписываю следственным органам Оперативного отдела немедленно принять меры к розыску контрреволюционных заговорщиков – как организаторов, так и исполнителей покушения.

О ходе розыска доносить непосредственно мне»{1232}.

«Следственным», если его так можно назвать, органом (уж никак не «органами») Оперода было его Отделение военного контроля, или (сокращенно) Военный контроль, возглавляемый эстонцем М. Г. Тракманом. Какая интересная инициатива Л. Д. Троцкого! Поручение провести следствие по делу о теракте отдает нарком по военным делам органам военной контрразведки. Кому же еще этим заниматься, как не военным контрразведчикам! Невольно напрашивается мысль о том, что Троцкий имел основания для предположения о том, что ВЧК, которая как раз и должна была расследовать подобное преступление, никакого следствия проводить не будет.

В начале 5-го часа вечера уполномоченный военного контроля Н. А. Валерианов был срочно вызван на службу, где получил приказ Макса Тракмана отправиться в германскую миссию для расследования убийства посла Вильгельма фон Мирбаха. Заметим, что 8 июля Валерианов представил Тракману доклад, в котором вскользь отмечен важный факт: поповцы арестовали Валерианова после предъявления им удостоверения, лично подписанного в этот самый день, 6 июля, Я. М. Свердловым{1233} – напомним, настоящим (а не номинальным, как Л. Д. Троцкий) руководителем Оперода Наркомвоена, непосредственно отдававшим приказания двум структурным подразделениям Оперода – Военно-цензурному отделению и тому самому Отделению военного контроля, в котором служил Н. А. Валерианов{1234}.

Наиболее вероятно, что Я. М. Свердлов и Л. Д. Троцкий, получив информацию из Кремля, связались по телефону с политическим руководством Оперода (Г. И. Теодори как беспартийный военспец не был в курсе происходящего, а потому и не упомянул о поручении Опероду двух деятелей ЦК большевиков), отдали распоряжения о начале следствия и о порядке получения двух упомянутых нами документов – подлинников приказа Троцкого и удостоверения за подписью Свердлова. Весьма характерно, что в документах Оперативного отдела Наркомвоена (РГВА, ф. 1, оп. 2) подлинное удостоверение Н. А. Валерианова за подписью Я. М. Свердлова отсутствует{1235}, что не может не наводить на мысль об изъятии этого документа из делопроизводства Оперода Наркомвоена.

Составители ленинской биохроники, основываясь на статье, опубликованной 9 июля 1918 г. в газете «Новая жизнь» (да-да, органе меньшевиков-интернационалистов), заявили, что в половине четвертого В. И. Ленин позвонил по телефону военному руководителю Высшего военного совета генералу старой армии и, главное, брату В. Д. Бонч-Бруевича Михаилу Бонч-Бруевичу{1236}. Приводим материал, на который в данном случае ссылается авторитетнейшее издание, целиком:

«Убийство германского посла. Первое распоряжение Ленина

В половине четвертого народный комиссар по иностранным делам Чичерин вызвал срочно по телефону генерала Бонч-Бруевича и предупредил его, что сейчас с ним будет говорить председатель Совнаркома Ленин. Подошедший к телефону Ленин сообщил Бонч-Бруевичу: “Только что в здание германского посольства брошены две бомбы, произведшие большое разрушение. Вызовите немедленно две роты. Выезжайте сами на место происшествия. Оцепите весь район. Примите меры к поимке преступников”»{1237}.

Надо признать, что в данном случае составители биохроники совершенно напрасно доверяют «товарищам противникам» (выражение корифея российской социал-демократии Павла Борисовича Аксельрода) большевиков. Для начала подчеркнем, что ни из «Правды», ни из «Известий ВЦИК» составители биохроники действительно не могли почеркнуть никаких сведений о «Первом распоряжении Ленина», поскольку ни в органе ЦК и Московского комитета РКП(б), ни в главной советской газете такой информации не было (и, как мы беремся доказать, быть не могло). Отметим, что следом за приведенным «Первым распоряжением Ленина» идет второй подраздел статьи под общим заголовком «Убийство германского посла» – «Разные версии». Из этого подраздела ясно виден отнюдь не высокий уровень информированности «новожизненцев». Их «соб[ственный] корр[еспондент]» явно прибыл в Денежный переулок к «шапошному разбору», уже после отъезда В. И. Ленина и Я. М. Свердлова (кстати, сам факт приезда в дом Берга двух членов ЦК большевиков этим собкором даже не упомянут). Из многочисленных (и, что важно, не только мемуарных) источников мы знаем, что связь со Штабом Высшего военного совета (независимо от места его дислокации), в том числе телефонная, у Московского Кремля была надежной. В. И. Ленин и М. Д. Бонч-Бруевич многократно перезванивались и проводили необходимые срочные согласования в любое время дня и ночи. Несколько позднее, в декабре 1918 г., Н. И. Подвойский заявил Н. А. Сулейману: «Пусть бы попробовал Вам начальник фронта сказать, что я Вам не дам сведений, да Вы в тот же день были бы у т. Ленина, как это делал [Н.И.] Раттэль{1238}, который шпигует Бонч-Бруевича и тот тридцать раз ночью звонит [председателю Совнаркома] по пустому делу. Вы тогда (летом 1918 г. – С.В.) не были так щепетильны к полевому уставу. Всё это нужно осуществить не только для того, чтобы пригвоздить начальника или комиссара, а чтобы пригвоздить и меня, и Троцкого, и [ленинский] Совет [Рабочей и Крестьянской] Обороны, если он будет грешить, и в результате все мы будем [на допросе в прокуратуре] у Крыленко»{1239}.

Таким образом, заявление о том, что для разговора с В. И. Лениным генерала старой армии «вызвал срочно по телефону» Г. В. Чичерин, представляется не заслуживающим доверия. Когда бы В. И. Ленину понадобился М. Д. Бонч-Бруевич, глава правительства немедленно связался бы с ним сам. В крайнем случае у него для этого были секретарь Совнаркома Николай Петрович Горбунов, личный секретарь Лидия Александровна Фотиева и ее помощницы. В. И. Ленин, в отличие от И. В. Сталина, помнил и ценил заслуги своих товарищей по российскому социал-демократическому и коммунистическому движению. В частности, вождь высоко ставил Г. В. Чичерина, вложившего в революцию всё свое состояние и лично много сделавшего для партии и победы ее дела. Расхождения Чичерина с большевиками после Лондонского съезда РСДРП 1907 г., по образному выражению меньшевика Ивана Михайловича Майского, сгорели «в огне мирового пожара»{1240}. Ленин не стал бы бестактно превращать Чичерина в своего секретаря даже в чрезвычайных обстоятельствах. И главное – Михаил Дмитриевич, к счастью, написал воспоминания, которые составители ленинской биохроники в данном конкретном случае не учли. И из них ясно, что генерал старой армии и брат совнаркомовского управляющего делами не сумел бы при всем желании быстро приехать в дом Берга, поскольку в это время он со Штабом Высшего военного совета… находился в Муроме и собирался приехать в Москву только 8 июля – на очередное заседание Высшего военного совета{1241}. Весьма вероятно, что подобные сообщения и станут одной из (наряду с основной, связанной с меньшевистской и полуменьшевистской критикой нарождавшегося большевистского режима) причин того, что большевики прихлопнут «петроградское издание общественно-литературной социал-демократической газеты» буквально через неделю: последний номер «Новой жизни» выйдет 16 июля 1918 г.

Ранее 16 часов 20 минут 6 июля В. И. Ленин написал текст Обращения{1242} во все районные комитеты РКП(б), во все районные совдепы, всем штабам Красной армии (обратим внимание на то, что районные комитеты ПЛСР вождь мировой революции в качестве адресатов поставить не соизволил): «Около трех часов дня брошены две бомбы в немецком посольстве, тяжело ранившие Мирбаха. Это явное дело рук монархистов или тех провокаторов, которые хотят втянуть Россию в войну в интересах англо-французских капиталистов, подкупивших и чехословаков. Мобилизовать все силы, поднять на ноги всё немедленно для поимки преступников. Задерживать все автомобили и держать до тройной проверки»{1243}.

После 16 часов 20 минут В. И. Ленин заслушал по телефону доклад В. Д. Бонч-Бруевича из германского посольства об обстоятельствах покушения на В. фон Мирбаха и его смерти{1244}.

После этого председатель Совнаркома посовещался с К. Б. Радеком – видимо, все же по телефону. А потом подошли Л. Д. Троцкий, а позднее, судя по воспоминаниям Льва Давидовича (более надежные источники в распоряжении исследователей на данный момент отсутствуют), Я. М. Свердлов. Примечательно, что в своем выступлении на вечере памяти В. И. Ленина Л. Д. Троцкий заявил: «Помню, когда Владимир Ильич собирался в немецкое посольство выражать соболезнование. [… ] он перепутал близко звучащие немецкие слова, и вместо “сочувствие” сказал “сострадание”, что, конечно, было бы оскорбительно чопорной вильгельмовской дипломатии»{1245}. Из того фрагмента, который мы процитировали, совершенно четко следует, что Троцкий слышал оговорку Ленина собственными ушами. Тем более странно, что вскоре после данного выступления Троцкий написал в своей книге о Ленине нечто совсем иное:

«– Как еще там (в посольстве. – С.В.) скажешь, – говорил Владимир Ильич, покачивая головой. – Я уж с Радеком об этом сговаривался. Хотел сказать “Mitleid”, а надо сказать “Beileid”.

Он чуть-чуть засмеялся…»{1246}.

Л. Д. Троцкий рассказал на вечере памяти В. И. Ленина в 1924 г., как после звонка председателя Совнаркома: «…Я приехал к нему, и в две-три минуты, держа трубку у уха, он со мной переговорил обо всем.

– Вот новость, – сказал он, – совершенно неожиданное колебнутие мелкой буржуазии.

Помню это характерное слово “колебнутие”, так метко определившее историческую значимость левоэсеровского выступления. И сейчас же Владимир Ильич произносит в телефон:

– А проверены ли все входы и выходы у Большого театра?

Вот вам живой кусок Ленина (как изящно! – С.В.). В нем постоянно параллельно проходили два процесса: один теоретический – определять значимость события, те последствия, которые из него вытекают, и найти выход, и второй – практический: сейчас же найти рычаг, средство ликвидировать восстание, не утратить темпа, не пропустить ни одной секунды.

И когда я заметил т. Ленину:

– А не явятся ли левые эсеры той вишневой косточкой, о которую нам суждено споткнуться?

(У Диккенса есть какое-то подобное сравнение.)

Он подумал и сказал:

– Это и есть судьба их – оказаться вишневой косточкой в интересах белогвардейщины.

Тут же он цитирует Энгельса по-немецки и, как нельзя кстати, вспоминает его меткую характеристику: “закусивший удила мелкий буржуа”.

Вскоре пришел т. Свердлов, также вызванный им (Лениным. – С.В.) по телефону. Лицо т. Свердлова никогда не менялось (даже немногочисленных кадров кинохроники достаточно для понимания того факта, что это не так. – С.В.).

– Придется, видно, от Совнаркома опять перейти нам на Ревком, – сказал он, – но таким тоном, как будто ничего не случилось»{1247}.

Чуть позже, но в том же 1924 г., в книге «О Ленине» Л. Д. Троцкий передал эпизод уже чуть иначе:

«Через несколько минут после звонка [председателя Совнаркома] я был в кабинете Ленина. Он изложил мне фактическую сторону, каждый раз справляясь по телефону о новых подробностях.

– Дела! – сказал я, переваривая не совсем обычные новости. – На монотонность жизни мы пожаловаться никак не можем.

– Д-да, – ответил Ленин с тревожным смехом. – Вот оно – очередное чудовищное колебнутие мелкого буржуа… – Он так иронически и сказал: колебнутие. – Это то самое состояние, о котором Энгельс выразился: “der rabiat gewordene Kleinbürger” (закусивший удила мелкий буржуа).

Тут же спешные переговоры по телефону – короткие вопросы и ответы – с Наркоминделом, с ВЧК и с др[угими] учреждениями. Мысль Ленина, как и всегда в критические моменты, работала одновременно в двух плоскостях: марксист обогащал свой исторический опыт, с интересом оценивая новый выверт – “колебнутие” – мещанского радикализма, в то же время вождь революции неутомимо натягивал нити информации и намечал практические шаги. Шли сведения о восстании в войсках ВЧК (этого не могло быть по определению. – С.В.).

– Как бы, однако, левые эсеры не оказались той вишневой косточкой, о которую нам суждено споткнуться…

– Я как раз об этом думал, – ответил Ленин, – ведь в том и состоит судьба колебнувшегося мелкого буржуа, чтобы послужить вишневой косточкой для нужд белогвардейца… Сейчас надо во что бы то ни стало повлиять на характер немецкого донесения в Берлин. Повод для военного вмешательства предостаточный, особенно если принять во внимание, что Мирбах, вероятно, все время доносил, что мы слабы, что не хватает лишь толчка…

Скоро прибыл Свердлов, такой же, как всегда.

– Ну что, – сказал он мне, здороваясь с усмешкой, – придется нам, видно, снова от Совнаркома перейти к ревкому.

Ленин тем временем продолжал собирать справки. Не помню, в этот ли момент или позже получилось сообщение, что Мирбах скончался. Нужно было ехать в посольство выражать “соболезнование”. Решено было, что поедут Ленин, Свердлов и, кажется, Чичерин. Возник вопрос обо мне. После летучего обмена мнений меня освободили»{1248}.

В статье 1925 г. «Памяти Свердлова» Л. Д. Троцкий передал данный эпизод с очередными незначительными изменениями: по его словам, в самый «разгар»{1249} Левоэсеровского мятежа Я. М. Свердлов прибыл из Большого театра, прямо с V Всероссийского съезда Советов, в кабинет В. И. Ленина и, поздоровавшись, сказал «с усмешкой:

– Ну что, придется нам, видно, снова от Совнаркома перейти к Ревкому?»{1250}

Дело не в интонационных тонкостях: после получения известия о покушении на В. фон Мирбаха не то что о «разгаре» мятежа, о котором Л. Д. Троцкий рассказал в статье памяти Я. М. Свердлова, но даже о «восстании в войсках ВЧК» и речи идти не могло, а потому вопрос о входах и выходах из Большого театра едва ли был задан в это время. Как мы увидим, после возвращения В. И. Ленина и Я. М. Свердлова из германского посольства состоится еще одно заседание «Совнаркома», и, видимо, почти через шесть лет Л. Д. Троцкий соединит два заседания узкого состава «Совнаркома» (а фактически два заседания Бюро ЦК РКП(б)) в одно.

Л. Д. Троцкий также поведал в 1924 г.: «Владимир Ильич говорит ему, что нужно немедленно сделать то-то и то-то. Тов. Свердлов отвечает: “Уже”. Это было его любимое слово. Владимир Ильич потом часто говорил мне, что вот мы, мол, обсуждаем, что надо было сделать то-то и то-то, но, наверное, у Свердлова это “уже”»{1251}. Единственное, что мог «уже» сделать к тому времени Я. М. Свердлов, так это отдать распоряжение о начале следствия. Однако в данном случае В. И. Ленин не мог не заметить, что для ведения следствия по столь важному делу сотрудники Военного контроля не подходили – это следует по крайней мере из того факта, что, как мы увидим, глава советского правительства назначит ответственным за проведение расследования неизмеримо более авторитетное лицо, нежели уполномоченный Военного контроля. По всей видимости, если Л. Д. Троцкий не выдумал на вечере памяти В. И. Ленина вопрос главы советского правительства о выходах из Большого театра, вопрос этот был задан на втором заседании «Совнаркома», которое состоялось после возвращения двух членов ЦК большевиков в Кремль из Денежного переулка.

Независимо от «ценности» рассказов Л. Д. Троцкого 1924 г., В. И. Ленин совершенно точно успел посовещаться с К. Б. Радеком, а потом с самим Л. Д. Троцким и с Я. М. Свердловым о мерах, которые было необходимо предпринять в связи с покушением на В. фон Мирбаха.

Вероятно, примерно в это же время Я. М. Свердлов, который после теракта всерьез рассматривал возможность возобновления военных действий с Германией, увиделся с К. Б. Радеком и дал ему партийное поручение: в случае очередного возобновления наступления немецких частей и как неизбежного следствия нашей эвакуации «на восток» совместно с венгром-интернационалистом Белой Куном, «наоборот, эвакуироваться на запад для создания агитационной базы на оккупированной территории в районе Смоленска»{1252}.

Л. Д. Троцкий рассказал на вечере памяти В. И. Ленина: «Помню, когда Владимир Ильич собирался в немецкое посольство выражать соболезнование. Это были самые тяжкие минуты его жизни»{1253}. Правда, через некоторое время (но в том же 1924 г.) Троцкий внес коррективы в свой рассказ в книге «О Ленине»: «Он (Ленин. – С.В.) [… ] оделся и твердо сказал Свердлову: “Идем”. Лицо его изменилось, стало каменисто-серым. Недешево Ильичу давалась эта поездка в гогенцоллернское посольство с выражением соболезнования по поводу гибели графа Мирбаха. В смысле внутренних переживаний это был, вероятно, один из самых тяжких моментов его жизни»{1254}.

В историографии истории латышских стрелков встречается утверждение о том, что в германское посольство для выяснения обстоятельств покушения поехали Ф. Э. Дзержинский и В. Д. Бонч-Бруевич в сопровождении роты латышских стрелков из охраны Кремля, а вскоре в посольство прибыли В. И. Ленин и Я. М. Свердлов{1255}. Со временем и очередностью прибытия здесь всё верно, однако сложно поверить, что Бонч-Бруевич и Дзержинский приехали в сопровождении целой роты. Более реалистично выглядит основанное на воспоминаниях В. Д. Бонч-Бруевича заявление о том, что в германское посольство «незамедлительно» прибыли сам В. Д. Бонч-Бруевич вместе с комендантом Кремля П. Д. Мальковым и отрядом латышских стрелков 9-го полка (как мы помним, это было ранее 16 часов 20 минут), «вскоре» в дом Берга прибыл Ф. Э. Дзержинский, «а затем» В. И. Ленин и Я. М. Свердлов.

Лейтенант Л. Г. Мюллер, по свидетельству Ф. Э. Дзержинского, встретил его громким упреком:

– Что Вы теперь скажете, господин Дзержинский?

Ф. Э. Дзержинскому предъявили портфель, забытый на месте теракта Я. Г. Блюмкиным. Феликс Эдмундович взял на себя «повышенное социалистическое обязательство», которое, как водится, не выполнил:

– Я его (Блюмкина. – С.В.) на месте убью, как изменника! {1256}

Ф. Э. Дзержинский вошел в комнату, и, как и В. Д. Бонч-Бруевич, осмотрел комнату с вывороченным взрывом полом, выбитыми стеклами, поврежденными потолком и стенами, что свидетельствовало о силе взрыва.

Отдав распоряжения по линии ВЧК, Ф. Э. Дзержинский вышел из комнаты взволнованный. В. Д. Бонч-Бруевич сообщил ему, что в посольство выехали В. И. Ленин и Я. М. Свердлов.

– Это хорошо, – по мемуарному свидетельству управделами Совнаркома, «бросил»{1257} ему на ходу председатель ВЧК.

В 5 часу вечера шофер В. И. Ленина Степан Казимирович Гиль подъехал на автомобиле к главному подъезду задания Совета Народных Комиссаров (бывшее здание Судебных установлений) Московского Кремля. В машину сели В. И. Ленин, Я. М. Свердлов и Г. В. Чичерин, который на почве выдающихся «успехов» советской дипломатии всё более напоминал «встревоженного и запуганного ученого с печальными глазами и меланхолическим взглядом»{1258}. Машина выехала из Троицких ворот Кремля на Воздвиженку, миновала гостиницу «Петергоф», где в то время размещался аппарат ЦК РКП(б), и скоро достигла Арбатской площади. Перед Смоленской площадью машина свернула налево, в Денежный переулок{1259}.

В. И. Ленин, Я. М. Свердлов и Г. В. Чичерин приехали в германское посольство (Денежный переулок, д. 5) после 16 часов 20 минут{1260}. Вместе с указанной тройкой, по свидетельству К. фон Ботмера, прибыли «…судебные комиссии, тайная полиция (в данном случае – чекисты. – С.В.), солдаты, несколько сомнительного вида матросов»{1261}. В доме Берга уже находились помимо упомянутых председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского и совнаркомовского управделами В. Д. Бонч-Бруевича дипломаты Л. М. Карахан (есть мемуарные свидетельства{1262} о том, что Л. М. Карахан приехал вместе с Ф. Э. Дзержинским, однако замнаркома индел прибыл в Денежный переулок независимо от председателя ВЧК, сразу же после доклада о теракте Г. В. Чичерину{1263}) и К. Б. Радек, совершенно точно прибывший в посольство после совещания с В. И. Лениным{1264}. Феликс Эдмундович сразу же ознакомил Владимира Ильича и его спутников с мандатом и заявил, что теракт совершили левые эсеры, находившиеся на работе в ВЧК.

Выразив на немецком языке, в строгом соответствии с отрепетированном в Кремле текстом, негодование по поводу убийства посла и принеся соболезнования в связи с кончиной В. фон Мирбаха, В. И. Ленин назвал теракт политической провокацией и пообещал, что дело будет немедленно расследовано, а убийцы понесут заслуженную кару. Л. Д. Троцкий (или Я. М. Свердлов, судя по тому, кто подписал удостоверение Н. А. Валерианова) совершенно напрасно поручил проведение следствия Опероду Наркомвоена с его Отделением военного контроля, поскольку в присутствии В. И. Ленина, Я. М. Свердлова и Ф. Э. Дзержинского за следствие «самолично» взялся нарком юстиции РСФСР П. И. Стучка (на следующий день постановлением Совнаркома будет образована Особая следственная комиссия, в которую помимо назначенного председателем комиссии Стучки войдут В. Э. Кингисепп и Я. С. Шейнкман{1265}), что более соответствовало масштабу бедствия.

В биохронике вождя мировой революции со ссылкой на один из вариантов воспоминаний В. Д. Бонч-Бруевича сказано: «Ленин, находясь в германском посольстве, узнает о том, что [Боевой отряд при] ВЧК под командованием левого эсера Д. И. Попова восстал и отказался выполнять распоряжения Советского правительства»{1266}. На самом деле председатель Совнаркома, судя по всему, лишь узнал от приехавшего на автомобиле А. Я. Беленького, что чекист видел Я. Г. Блюмкина в поповском отряде{1267}.

Л. М. Спирин утверждает без ссылки на источник, что в это время пришло известие об исчезновении В. А. Александровича с суммой в 550 тыс. руб. и «некоторыми другими левыми эсерами»{1268} из здания ВЧК. При этом А.М. и А. А. Плехановы (также без ссылки на источник) указали, что Александрович прихватил с собой «кассу, в которой было около полутораста тысяч рублей»{1269}. А в воспоминаниях С. Д. Мстиславского указано, что Вячеслава Александровича «…чуть ли не обвинили в “присвоении” 400 с лишним тысяч казенных денег, переданных им, по приказанию ЦК, в партийную кассу непосредственно перед июльским выступлением… (курсив наш. – С.В.)»{1270}. Последнее, во всяком случае, подтверждает факт «изъятия» Александровичем определенной суммы для левоэсеровских «нужд». Как бы там ни было, факт «нецелевого использования» товарищем председателя ВЧК казенных денег – налицо.