6 июля в 14 часов 15 минут левые эсеры Яков Блюмкин и представитель Революционного трибунала Николай Андреев явились в здание германского посольства, расположенное в Денежном переулке, – в дом № 5, так называемый «дом Берга»[19], и в 14 часов 40 минут убили германского посла Вильгельма фон Мирбаха{981}, а вечером того же дня начался так называемый Левоэсеровский мятеж. Данные события разворачивались на фоне работы V Всероссийского съезда Советов, который должен был стать важной вехой в политической борьбе в РСФСР.

По свидетельству Е. Я. Драбкиной, когда 3 июля около полудня она поднялась к Я. М. Свердлову на второй этаж здания бывшей гостиницы «Метрополь», ставшего теперь 2-м Домом Советов, «у Свердлова сидели делегат из Иваново-Вознесенска [Михаил] Фрунзе и царицынец Яков Ерман. Разговор шел о том, что левые эсеры рассчитывают получить на съезде большинство и, соединившись с “левыми коммунистами”, совместно выступить, чтобы опрокинуть правительство Совета Народных Комиссаров и объявить войну Германии»{982}. В это время уже начали съезжаться в Москву делегаты V Всероссийского съезда Советов, причем большевистские делегаты регистрировались в гостинице «Метрополь», а левоэсеровские – в бывшем помещении духовной семинарии на Садово-Каретной, переименованном в 3-й Дом Советов. Если верить воспоминаниям Е. Я. Драбкиной, первым беспокойство в связи с активизацией левых эсеров выразил Варлам (Варлаам) Александрович Аванесов – правая рука Я. М. Свердлова. Будучи членом Президиума и секретарем ВЦИК, Аванесов приехал на Садово-Каретную и обратил внимание на тот факт, что при его появлении в здании воцарилась тишина{983}.

Драбкина не случайно упомянула 3 июля: именно в этот день состоялось заседание Фракции РКП(б) V Всероссийского съезда Советов. Однако Елизавета Яковлевна предпочла не написать о том, что на заседании стало совершенно очевидно, – восстановление единства в большевистской партии. К этому времени на заседании в узком кругу большевиков во главе с Я. М. Свердловым попросту не могло идти речи ни о каком сговоре левых коммунистов с левыми эсерами: после доклада В. И. Ленина, в ходе голосования резолюции об отношении к политике ЦК РКП(б) и Совета Народных Комиссаров (последнее означало личную политику Ленина, в том числе по вопросу о Брестском мире), как сообщила через день газета «Правда», «… никто не внес никакой другой резолюции, кроме резолюции горячего одобрения политики ЦК партии и Совета Народных Комиссаров»{984}. Центральный орган РКП(б) подчеркнул: на заседании большевистской фракции «…было не продиктованное дисциплиной голосование, как на открытых заседаниях съезда. Во фракции каждый голосует свободно, по своему разумению»{985}. Елизавета Драбкина в своих мемуарах, рассказывая о заседании Фракции РКП(б) V Всероссийского съезда Советов, состоявшемся 3 июля 1918 г., сама признала, что, когда В. И. Ленин «сошел с кафедры, взоры всех присутствующих обратились на лидеров “левых коммунистов”. С места поднялся Валериан Осинский. Он был краток. “Доклад Ленина, – сказал он, – не вызывает серьезных возражений”. Резолюция, внесенная Лениным, была принята единогласно»{986}.

Позднее левые эсеры справедливо заявляли, что большевики попросту «спровоцировали»{987} их на выступление. И для этого заявления у них были веские основания. Именно на V Всероссийском съезде Советов левые эсеры, наконец, должны были получить большинство. По подсчетам самих левых эсеров, в объективности которых нет оснований сомневаться, у них должно было быть 820–840 мандатов, у большевиков – 350–370, у представителей иных партий – 40. Однако 399 левоэсеровских мандата большевики умудрились опротестовать{988}. По данным левого эсера, делегата от Казанского Совета рабочих депутатов Дмитрия Шляпникова, который после ликвидации Левоэсеровского мятежа сидел в заключении в комендатуре Кремля вместе со своими товарищами по партии – членами Мандатной комиссии съезда, большевики, трудившиеся в Мандатной комиссии, «даже пробовали вызывать Красную армию, чтобы закрыть рот левым с.-p., протестовавшим против неправильной выдачи мандатов»{989}. И это в условиях, когда председательствующим в Мандатной комиссии съезда был один из лидеров левых коммунистов – В. Н. Максимовский, в комиссию входили видные левые эсеры Я. М. Фишман и М. Л. Сирота (напомним – секретарь ЦК ПЛСР) {990}. В случае, если бы товарищи Максимовского по левокоммунистической фракции в ленинском «доме» действительно замыслили комплот, Владимир Николаевич как председательствующий попросту организовал бы признание указанных почти четырех сотен мандатов (или по крайней мере части опротестованных большевиками мандатов) подлинными. Однако этого не произошло. Доклад Мандатной комиссии, подготовленный после событий, связанных с Левоэсеровским мятежом, завершает сомнительный пассаж: «Ясно, что какими бы цифрами мы не оперировали, большинство коммунистов на съезде бесспорно»{991}. Как видим, в начале июля 1918 г. главный после измены Н. И. Бухарина идеолог левых коммунистов В. В. Осинский признает, что позиция В. И. Ленина возражений не вызывает, а серый кардинал левых коммунистов В. Н. Максимовский опротестовывает мандаты левоэсеровских делегатов. О каком подковерном сговоре левых коммунистов с левыми эсерами к моменту открытия заседаний V Всероссийского съезда Советов вообще может идти речь? Да, в преддверии, во время ратификации и некоторое время после таковой переговоры ПЛСР с Фракцией левых коммунистов в РКП(б), бесспорно, велись, однако к июлю 1918 г. они, совершенно очевидно, были свернуты. И вовсе не случайно В. Н. Яковлева показала на процессе делу антисоветского «право-троцкистского блока» 1938 г., что «…“левые” эсеры никакой организационной помощи со стороны “левых коммунистов” не получили и сделали свое дело собственными силами, то есть я имею в виду июльский мятеж»{992} 1918 г.

Так или иначе, рассказ Е. Я. Драбкиной содержит ценные сведения о том, что Я. М. Свердлов был прекрасно осведомлен о планах левых эсеров еще до открытия съезда. По иронии судьбы, подобные свидетельства об информированности В. И. Ленина в распоряжении историков пока что отсутствуют.

Большинство же мандатов, не будь это большинство оспорено в Мандатной комиссии съезда, позволило бы ПЛСР, в случае готовности к отстаиванию собственных прав, самим избрать ВЦИК и Совнарком, а стало быть, председателей этих органов, т. е. в отставку с высших советских постов должны были уйти лидеры РКП(б) Я. М. Свердлов и В. И. Ленин. Пост председателя ВЦИК сразу же заняла бы М. А. Спиридонова, а правительство возглавил бы или Б. Д. Камков, или В. А. Карелин. Выбрали бы, скорее всего, первого, поскольку именно Камкова справедливо считали лидером партии{993}, однако рациональнее было избрать второго: по свидетельству уполномоченного политической группой Бюро печати Центра печати в Москве Г. В. Гудзенко, Карелин был «хитрым, строго конспиративным, кажущимся [… ] слабовольным и болезненным» человеком, за внешней оболочкой скрывался хитрец, действовавший «продуманно и осторожно»{994}. Владимир Александрович, обладавший опытом государственной и военно-политической работы (как мы помним, до выхода левых эсеров из советского правительства в знак протеста против заключения Брестского мира Карелин был наркомом госимуществ Советской России, во время февральского 1918 г. наступления немцев на Петроград он входил в так называемый «Совет пяти народных комиссаров», Временный исполнительный комитет Совнаркома, – орган «руководства войной», в котором помимо Владимира Александровича состояли В. И. Ленин, И. В. Сталин, Л. Д. Троцкий и П. П. Прошьян).

Заметим также, что в случае признания большевиками численного преимущества левых эсеров на V Всероссийском съезде Советов последние могли провести принятую на III съезде ПЛСР, за несколько дней до открытия советского форума, резолюцию «О советской Конституции», в которой прямо говорилось: «…Советы народных комиссаров должны быть уничтожены и вся законодательно-исполнительная власть [… ] должна принадлежать исполнит[ельным] комитетам Советов»{995}. Тогда Совнарком подлежал бы упразднению, а его место занял бы Исполком, выделенный из состава ВЦИК.

Ночь на 4 июля выдалась для Свердлова со товарищи неспокойной. По рассказу Е. Я. Драбкиной, около 2 часов ночи в «Метрополь» пришел с Садово-Каретной «работник 3-го Дома Советов», а точнее – главный комиссар службы тяги Московско-Казанской железной дороги, старый большевик Константин Максимович Норинский. Норинский «…сказал, что, по его подсчетам, число делегатов съезда – левых эсеров – колеблется между тремя- и четырьмястами (Елизавета Яковлевна едва ли могла «припомнить» что-нибудь иное. – С.В.). У них все время заседает фракция, выступают один за другим члены ЦК партии. Все они сильно возбуждены и, видимо, что-то замышляют. [… ] В четвертом часу появился начальник охраны Большого театра, где должен был заседать съезд Советов»{996}. Е. Я. Драбкина не назвала имени начальника охраны, но мы знаем, что это был комендант Яков Андреевич Стрижак: большевистская охрана (была и левоэсеровская) здания Большого театра была поручена Н. И. Мураловым латышским стрелкам, для чего из состава 2-го латышского полка Латышской стрелковой советской дивизии выделили 120 человек. 1 июля по указанию Я. М. Свердлова им были приданы 10 пулеметов 1-го латышского полка{997}.

Я. А. Стрижак, прибыв 4 июля под утро в «Метрополь», как пишет Е. Я. Драбкина, «сообщил» (а точнее – доложил), «что под сценой обнаружена адская машина (если и была, то левые эсеры уж точно не имели к этому отношения. – С.В.). Яков Михайлович пошел вместе с ним в театр. Он вернулся через полчаса, сказал, что адская машина разряжена, и спросил, видел ли кто из присутствующих в постановке Большого театра “Евгения Онегина”. Дело в том, что во время заседаний на сцене Большого театра обычно устанавливали декорацию какого-нибудь спектакля. Для завтрашнего заседания, как это узнал сейчас Свердлов, были установлены декорации, изображавшие гроты и развалины замка. Работники театра объяснили, что это декорации из сцены “Пиф-паф” из оперы “Гугеноты”, которые, по их мнению, больше подходили для этого случая. Яков Михайлович велел убрать всю эту средневековую чертовщину (возможно, председатель ВЦИК счел данные декорации слишком символичными – в условиях, когда левые эсеры могли устроить “пиф-паф” Мирбаху. – С.В.), а когда его спросили, что же поставить, выбрал из всего предложенного декорацию первого акта “Онегина”. Это всех развеселило. Тут же кто-то изобразил, как Спиридонова с Камковым исполнят дуэт: “Слыхали ль вы, слыхали ль вы, как боль-боль-боль-большевики…” (в картине первой «Слыхали ль вы?» поэт Татьяна и Ольга. – С.В.). Был пятый час утра, небо начало синеть. Несколько зарниц в последний раз озарило горизонт. Воробьиная ночь кончилась. “Пойдем, однако, поспим, – сказал Яков Михайлович; он любил уснащать свою речь сибирскими оборотами и словечками. – Наутро бой!”»{998}.

Первое заседание V Всероссийского съезда Советов открылось в 16 часов 4 июля, причем уже по составу президиума съезда было понятно, что большевики будут играть на нем первую скрипку. Из представителей руководящего ядра ВЦИК из большевиков в президиум съезда вошли Я. М. Свердлов, М. Ф. Владимирский, В. А. Аванесов, Л. С. Сосновский, Ю. М. Стеклов и свежеиспеченный заведующий Крестьянским отделом ВЦИК А. Х. Митрофанов, которого левые эсеры охарактеризовали как «невидного старика», «человека хорошего», но не имевшего «связей в центре», место которому «пасти стадо», поскольку его назначение было не чем иным, как «насмешкой над трудовым крестьянством»{999}, цекист В. В. Шмидт, от петроградского руководства цекисты Г. Е. Зиновьев и М. М. Лашевич, а также И. П. Бакаев, от столичного руководства П. Г. Смидович, Н. И. Бухарин, Розин, Сорокин, а от ПЛСР в президиум съезда были избраны только М. А. Спиридонова, В. А. Карелин, Л. Б. Голубовский, Б. Д. Камков, Берман и Д. А. Черепанов. Председательствовал, как водится, Я. М. Свердлов{1000}. В дипломатической ложе сидел В. фон Мирбах со всей своей свитой{1001}.

Впоследствии британский представитель Роберт Брюс Локкарт, присутствовавший на съезде, писал: «По правую руку от Свердлова размещены левые социалисты-революционеры, бритые, хорошо одетые и, очевидно, принадлежащие к образованным классам, – Камков и Карелин, затем Черепанов, на крайнем конце – тридцатидвухлетняя предводительница партии Мария Спиридонова, скромно одетая, с гладко зачесанными назад волосами и в пенсне, которым она беспрестанно играет, – живой портрет учительницы Ольги из чеховских “Трех сестер”… Сосредоточенный фанатичный взгляд ее глаз свидетельствовал о том, что перенесенные ею страдания отразились на ее психике. В качестве политической деятельницы она была не сдержанна, не деловита, но пользовалась огромной популярностью. Для членов ее партии она была идеальной фигурой»{1002}.

На заседании делегат украинских подпольных левоэсеровских организаций А. П. Александров выступил, по выражению С. Д. Мстиславского, со «…страстным, кровью напоенном призывом подняться на помощь восстающей уже Украине»{1003}, однако Свердлов со товарищи ограничились тем, что приняли заявление украинского товарища «к сведению»{1004}. Как водится, не обошлось без провокационных заявлений со стороны Л. Д. Троцкого. Член ЦК РКП(б), нарком по военным и морским делам и председатель Высшего военного совета выступил с внеочередным заявлением «о ведущейся в некоторых частях наших войск предательской агитации за переход в наступление»{1005}.

Член ЦК ПЛСР Б. Д. Камков, выступая, повернулся к ложе, в которой сидел В. фон Мирбах, и закричал, что «диктатура пролетариата превратилась в диктатуру Мирбаха»{1006}. Своими экзальтированными выкриками, руганью и угрозами в адрес германского представителя Борис Давидович способствовал еще бóльшей дестабилизации ситуации. Позднее большевики вспоминали о том, как Камков «…стал, подобно расквасившейся истеричке, изрыгать бессмысленные ругательства по адресу немцев и их аккредитованного посла»{1007}, причем «сумбурно-страстная речь, поднятая на ложно-патриотических дрожжах, била по неглубокому чувству, возбуждая и однопартийцев этого [левого] эсера на эстраде, и его единомышленников в огромном зале театра. Атмосфера за кулисами до того нагрелась, что каждую минуту можно было ожидать схватки. [Левые] эсеры, не стесняясь, ругательски ругали и советскую власть (большевистский режим. – С.В.), и ее представителей, и Коммунистическую партию»{1008}.

Большевики, «со своей стороны, не оставались в долгу и крыли [левых] эсеров далеко не лестными для них словами, отмечая и их авантюризм, и их словоизвержение, фразерство и явно мелкобуржуазные стремления, совершенно отклонявшиеся от стремлений и желаний рабочего класса»{1009}. Того «рабочего класса», от которого большевики удрали в менее «пролетаризированную», а потому спокойную Москву в марте 1918 г. Если верить В. Д. Бонч-Бруевичу{1010}, «когда страсти дошли до своего апогея», он получил от В. И. Ленина задание переговорить с вождем левых эсеров М. А. Спиридоновой, чтобы «она оказала воздействие на своих товарищей»{1011}.

Мария Александровна изрядно насмешила Владимира Дмитриевича своим пониманием «революционности», заявив:

– Ничего не поделаешь, наши ребята – настоящие революционеры, и они не могут сдерживать свои чувства, свои порывы{1012}.

Впрочем, Спиридонова вняла призыву Ленина – Бонч-Бруевича, и по итогам длительных переговоров с ней, состоявшихся за кулисами во всех смыслах это слова, часть левых эсеров «с ругательствами по адресу большевиков»{1013} покинула здание Большого театра.

По признанию В. Д. Бонч-Бруевича, «всё это было крайне подозрительно. [… ] В воздухе запахло порохом. Возбужденность царила повсюду»{1014}.

Во время перерыва Б. Д. Камков сообщил Ю. В. Саблину о возможности ареста ЦК ПЛСР и даже Левоэсеровской фракции съезда «…в связи с возможным обострением отношений с большевиками»{1015}. Камков предложил Саблину «установить связь с левоэсеровским отрядом Попова»{1016}.

Большевики не повелись на провокацию Б. Д. Камкова и провели свой проект резолюции, гласивший: «Решение вопросов о войне и мире принадлежит только Всероссийскому съезду Советов и установленным им органам центральной советской власти – Центральному Исполнительному Комитету и Совету Народных Комиссаров. Никакая группа населения не смеет помимо Всероссийской советской власти брать на себя решения вопроса о перемирии или наступлении. Все части Красной армии обязаны в этих вопросах строжайшим образом подчиняться распоряжениям Центральной советской власти и постановленных ею комиссаров и командиров»{1017}. Более того, Троцкий фактически получил все основания для смещения левых эсеров с командных и комиссарских должностей в случае проведения ими политики своего ЦК: «Всероссийский съезд Советов вменяет народному комиссару по военным делам в обязанность, через подчиненные ему органы, очистить все красноармейские части от провокаторов и наемников империализма, не останавливаясь перед самими решительными мерами»{1018}.

И это в условиях, когда, по признанию С. Д. Мстиславского, у левоэсеровского руководства «…велик был расчет на “фронтовую” поддержку», поскольку ПЛСР «…числила в армии командующих – [М.А.] Муравьева в Поволжье и [В.И.] Киквидзе на Юге»{1019}, а Л. Д. Троцкий не случайно тревожился по поводу лояльности большевистскому режиму частей «Украинского фронта»{1020}, поскольку, по свидетельству С. Д. Мстиславского, ЦК их партии «рассчитывал и на войска» указанного «фронта»{1021}. Впрочем, относительно Муравьева сам же Мстиславский писал впоследствии (1927), что Михаил Артемьевич был «типичный авантюрист, во времена Керенского пытавшийся сделать карьеру на формировании ударных батальонов, шефство над которыми он предлагал поочередно всем виднейшим эсеровским лидерам – не исключая и левых. После Октября он “принял влево” – и явился в Смольный уже в левоэсеровском обличии. Никто из тех, кому пришлось с ним разговаривать, его не знал; тем, кто его знал, и в голову не могло прийти, что это тот самый Муравьев, который бегал на Галерную, во дворец эсеровского ЦК»{1022}. А. Л. Колегаев, правда, оставил впоследствии воспоминания о том, что Б. Д. Камков и В. А. Карелин дали М. А. Муравьеву инструкцию объявить войну Германии и двинуть войска на Москву», а для этого – «организовать армию так, чтобы она была в руках левых эсеров»{1023}. Л. М. Спирин, выявивший воспоминания Андрея Лукича в Партархиве Татарского обкома КПСС и процитировавший их фрагмент, по обстоятельствам времени был вынужден воздержаться от внутренней критики источника. Сейчас, в постсоветской России, нужно прямо заявить, что А. Л. Колегаев и в 1917 г. был левым эсером абсолютно пробольшевистским, а уж к его позднейшим мемуарным «свидетельствам» следует относиться по меньшей мере с сугубой осторожностью.

Так или иначе, 4 июля во время голосования на V Всероссийском съезде Советов проекта большевистской резолюции, направленного против (как это позднее назовет К. Х. Данишевский) «провокации войны»{1024}, левые эсеры демонстративно ушли с заседания. Причем левые эсеры могли бы, насмотревшись некогда на правых эсеров и меньшевиков, осознать тот факт, что с большевиками подобная «тактика» обречена на провал{1025}. Из делегатов съезда в зале остались деятели РКП(б) и «небольшая группа примыкавших к ним»{1026} представителей тех партией, чьи гомеопатические фракции были представлены на съезде.

В советской историографии отмечалось, что Я. М. Свердлов проявил «поразительное самообладание [… ] и в первый день съезда, когда левые эсеры провели только рекогносцировку своих сил и в виде протеста против постановления съезда, косвенно направленного против них, покинули заседание. Свердлов – председатель съезда – проходит мимо их демонстративного ухода и тем лишает его всякого политического значения: “Итак, фракция левых эсеров покинула зал заседаний. Заседание Всероссийского съезда продолжается”»{1027}.

Левоэсеровские лидеры окончательно убедились в невозможности «легального»{1028} (то есть решением всероссийского съезда Советов) срыва Брестского мира. К тому же после бенефиса Б. Д. Камкова его товарищи имели все основания опасаться репрессий со стороны большевиков{1029}.

Вечером Ю. В. Саблин, по его признанию, «поехал к Попову в целях установления [… ] связи»{1030}. Переговоры явно прошли успешно, Дмитрий Иванович был вполне готов к участию в активных действиях против большевиков еще во времена «Смольного и около Смольного» (так окрестил петроградский период своего совнаркомства В. И. Ленин) и окончательно дозрел после недавнего разговора с П. П. Прошьяном. О Проше Перчевиче Г. Е. Зиновьев скажет через несколько дней (с учетом своеобразия характера Григория Евсеевича, верить ему или не верить, предоставляем читателю книги): «г. Прошьян [… ] бывал до самого последнего момента среди нас (большевиков. – С.В.)», «дружески жал мне руку на съезде», «заходил не раз в мою комнату» и «поступил потом, как Азеф»{1031}. М. А. Спиридонова позднее (1926) вспоминала, впрочем, несколько иное: «После Бреста Прошьян был так же решителен в отрицании его, как прежде был безоговорочен в признании большевистской политики»{1032}.

В Боевом отряде при ВЧК с вечера дежурили «на случай»{1033} левоэсеровские цекисты Дмитрий Александрович Магеровский и Юрий Владимирович Саблин, а сам Дмитрий Иванович Попов, судя по всему, прибыл в Леонтьевский переулок на вечернее заседание ЦК ПЛСР.

Собравшиеся приняли решение поторопиться с терактом, объектом которого был намечен Вильгельм фон Мирбах. Член ЦК ПЛСР Б. Д. Камков в одной из своих статей 1918 г. прямо заявил, что «капитуляция вовне неминуемо влечет капитуляцию внутри»{1034}, а потому удар по германскому посольству, ставшему, по выражению М. А. Спиридоновой, «сборным пунктом контрреволюционных сил»{1035}, разорвет петлю, затянутую немцами на шее большевиков. На заседании ЦК ПЛСР также было принято окончательное решение опереться на Боевой отряд при ВЧК как на «готовую боевую силу»{1036}. Уговаривать Д. И. Попова «прикрыть ЦК»{1037}, по свидетельству С. Д. Мстиславского, не пришлось.

Учитывая возможность применения большевиками репрессий к тем левым эсерам, которые не будут не то что принимать участия в теракте, но даже знать о нем, ЦК принял решение дать указания местным организациям ПЛСР о необходимости подготовиться к «самозащите»{1038}, а для руководства таковой образовать Штаб обороны ПЛСР в составе Ю. В. Саблина (начальник штаба), Дмитрия Попова (начальника оперативного отдела штаба), Я. Г. Блюмкина, Г. М. Орешкина, В. О. Зитты и «некоторых»{1039} других левых эсеров. Ю. В. Саблина двинули в начальники штаба не случайно: незадолго до судьбоносных событий «Года 1918-го» он был назначен приказом Наркомата по военным делам РСФСР военным комиссаром обороны Московского района{1040}. Позднее (10 июля) М. А. Спиридонова показала об этом эпизоде на следствии, что ЦК ПЛСР «выделил из себя очень небольшую группу лиц с диктаторскими полномочиями»{1041}, а Мария Александровна, «заслоняя собой» их партию, подчеркивала: «С постановлением ЦК партии об убийстве Мирбаха связаны только постановившие и выполнявшие это постановление»{1042}. Из показаний Ю. В. Саблина следует, что выделение узкой группы было предрешено лидерами ЦК ПЛСР как минимум после завершения утреннего заседания съезда. Если С. Д. Мстиславский в своих воспоминаниях ничего не напутал, после заседания их ЦК, когда решение об образовании Штаба обороны ПЛСР проводили в жизнь, его персональный состав был изменен, и в итоге в штаб вошли, как предполагалось изначально, Юрий Саблин (председатель), Дмитрий Попов, Яков Блюмкин и Григорий Орешкин, а кроме того Вячеслав Александрович и Дмитрий Магеровский в качестве представителя ЦК ПЛСР при штабе{1043}.

Вечером 4 июля ЦК ПЛСР вызвал на свое заседание члена их партии Я. Г. Блюмкина{1044}, который, по свидетельству М. Я. Лациса, верить которому, впрочем, есть столько же оснований, сколько и не верить, «…дней за 10 до покушения хвастался, что у него на руках полный план особняка Мирбаха и что его агенты дают ему всё, что угодно…»{1045}. Так или иначе, на заседании ЦК ПЛСР, которое состоялось вечером 4 июля, Я. Г. Блюмкин, по заявлению С. Д. Мстиславского, «…не только изъявил согласие дать все требуемые от него данные, но и предложил себя и своего товарища [Н.А.] Андреева в исполнители акта»{1046}. Сам Яков Григорьевич позднее (1919) показал в Киевской губернской ЧК: «…исполнение акта над Мирбахом было поручено мне, Якову Блюмкину, и моему сослуживцу, другу по революции Николаю Андрееву, также полностью разделявшему настроение партии»{1047}. Однако в данном случае следует верить не Я. Г. Блюмкину, а С. Д. Мстиславскому. М. А. Спиридонова настаивала на следствии, что Я. Г. Блюмкин действовал по ее «поручению»{1048}. Очевидно, Мария Александровна и пригласила Якова Григорьевича на заседание ЦК ПЛСР. Блюмкин показал, что первоначально теракт был намечен на следующий день, однако его пришлось перенести на 6-е число: «5 июля акт не мог состояться из-за того, что в такой короткий срок нельзя было произвести надлежащих приготовлений и не была готова бомба. Акт отложили на 6 июля»{1049}. Собственно, не желая давать показания на Спиридонову и других членов ЦК ПЛСР, Блюмкин ограничился фразой о том, что его «…пригласил к себе один из членов ЦК вечером 4 июля»{1050}.

Ценнейшим источником по истории заседания ЦК ПЛСР, которое состоялось 4 июля 1918 г., следует признать записи выступлений Якова Блюмкина и Владимира Карелина, сделанные 29 марта 1921 г. историком Б. П. Козьминым и опубликованные Я. В. Леонтьевым:

«[Я.Г.] Блюмкина вызвали на заседание ЦК Партии ЛСР и потребовали от него сведений о германском посольстве. Из вопросов выяснилось, что ЦК намерен организовать покушение на Мирбаха. Выполнение его предполагалось возложить на члена партии [В.] Шеварева. [… ] Блюмкин предложил в качестве исполнителей себя и Н. Андреева.

ЦК согласился на предложение Блюмкина. Общее руководство покушением было возложено на [членов ЦК ПЛСР М.А.] Спиридонову, [И.А.] Майорова и [Л.Б.] Голубовского. Спиридоновой была проведена репетиция террористического акта. Во время первого заседания V [Всероссийского] съезда Советов Спиридонова выразила готовность взять на себя выполнение убийства, воспользовавшись тем, что Мирбах присутствовал в одной из лож; но бомбы не были готовы (бомбы готовил выпускник Неаполитанского университета, магистр химии Я. М. Фишман – работник аппарата ЦК ПЛСР и будущий начальник Военно-химического управления Красной армии. – С.В.). [… ]

После выступления Блюмкина выступил с дополнениями бывший член ЦК левых с.-р. [В.А.] Карелин. [… ]

В заседании 4 июля ЦК [ПЛ] СР решил перейти от приготовления к совершению убийства Мирбаха. Руководящая тройка была пополнена [Б.Д.] Камковым и [В.А.] Карелиным. Этой пятерке вручили диктаторские полномочия над партией.

Перед открытием V [Всероссийского] съезда Советов в ложе, соседней с той, в которой находился Мирбах, собрались Спиридонова, Карелин и Майоров. Спиридонова заявила, что она немедленно и самолично желает застрелить Мирбаха, Карелин и Майоров не возражали против самого плана, но выдвинули каждый самого себя в качестве исполнителя. Они спорили несколько минут; в это время началось заседание, момент был упущен. Биценко также предлагала себя в качестве исполнительницы. [… ]»{1051}.

Я. В. Леонтьев обратил особое внимание читателей на важные детали, и прежде всего «…указание на создание “диктаторской” пятерки»{1052}. Исследователь отметил, что четверо лиц из этой пятерки (Спиридонова, Камков, Карелин и Голубовский) за несколько часов до того были избраны в состав Президиума V Всероссийского съезда Советов. Ранее та же самая четверка составила президиум III съезда ПЛСР (кроме них, в состав президиума в день открытия съезда 28 июня был избран Трутовский, а 29 июня доизбран приехавший из Петрограда Прошьян)»{1053}. Введение в научный оборот Я. В. Леонтьевым записей историка Б. П. Козьмина поставило точку в дискуссии о составе группы, наделенной диктаторскими полномочиями{1054}.

В. Е. Трутовский написал в своих позднейших показаниях о том, что днем 5 июля М. А. Спиридонова передала ему распоряжение ЦК ПЛСР явиться в Большой Трехсвятительский переулок, где в особняке, который принадлежал ранее фабриканту Морозову (точный адрес – Большой Трехсвятительский переулок, д. 1{1055}), «…помещался отряд ВЧК, руководимый [… ] Поповым, с присоединенными к нему нашими боевиками и черноморскими матросами»{1056}. Трутовский, по его словам, «явился в штаб Попова», где лично «наблюдал за ходом ареста Дзержинского, Лациса и Смидовича и за прохождением всего мятежа»{1057}. То есть Владимир Евгеньевич находился в Боевом отряде при ВЧК как минимум с вечера 5 июля.

Второе заседание V Всероссийского съезда Советов, начавшееся в 17 часов 45 минут 5 июля, продемонстрировало членам ЦК ПЛСР, что они абсолютно верно оценивали сложившуюся ситуацию. Поскольку Я. М. Свердлову предстоял отчет о проделанной Всероссийским ЦИК работе, на заседании съезда председательствовал старый большевик М. М. Лашевич. Если накануне один из украинских подпольщиков, левый эсер А. П. Александров, взбудоражил собравшихся выступлением о зверствах немцев на оккупированной Украине с пламенным призывом к съезду оказать помощь боровшимся с захватчиками товарищам, то теперь старый большевик Н. А. Скрыпник приветствовал съезд «от имени первого съезда партийных организаций коммунистов-большевиков Украины»{1058}. Скрыпник уверял собравшихся, что несмотря на оккупацию, «на Шипке всё спокойно». Ключевой фразой его выступления можно признать следующую: «Мы говорим, что хотим бороться, но для того, чтобы победить, а не быть расстрелянными»{1059}. В целом нельзя не признать данное желание по-человечески понятным. Более того, подобные заявления были тактически верными. Еще 22 мая Карл фон Ботмер констатировал: «Многочисленные сообщения свидетельствуют о том, что волнения на Украине против гетмана и немецких войск и беспорядки происходят не только с одобрения правительства Советской России, но подстрекаются этим правительством и поддерживаются им»{1060}. Прекрасно понимая, что Ленин и Свердлов со товарищи, отрекаясь от украинских партизан на словах, продолжали оказывать им посильную помощь, 1 июля Ботмер записал в дневнике: «Взвешивая вероятность дальнейшего продвижения наших войск, нужно учитывать, что взятие [Петрограда] поставит нас перед неразрешимой проблемой снабжения населения продовольствием. Мне только не ясно, можно ли верить тому, что [ленинское] правительство действительно намерено выполнять условия Брестского мира, что оно готово гарантировать нам экономические преимущества. На словах оно будет обещать всё, на деле же своей подспудной деятельностью будет всюду чинить нам препятствия, не останавливаясь в своих устремлениях распространить революцию на Центральную Европу, которая позже должна будет играть роль моста для мировой революции»{1061}. Однако левоэсеровское руководство, пылавшее праведным гневом, видело в словах Скрыпника со товарищи не дипломатическое прикрытие разведывательно-подрывной деятельности Советской России в украинском тылу германских частей, а ленинское капитулянтство.

Я. М. Свердлов в своем докладе не уклонился от характеристики взаимоотношений большевиков и левых эсеров во ВЦИК: «Во всей нашей работе нам приходилось отражать крайне жестокие нападки с разных сторон. За последнее время эти нападки имели место не только со стороны враждебных советской власти партий и групп, но и со стороны советской партии – левых эсеров. Нам пришлось выдерживать с ними упорную борьбу по целому ряду вопросов»{1062}. С содокладом лично выступила М. А. Спиридонова. Она обрушилась на большевиков с критикой за создание комбедов и развязывание Гражданской войны в деревне. Вполне в духе выкриков Б. Д. Камкова 4 июля М. А. Спиридонова заявила: «В моей руке будут тот же револьвер, та же бомба»{1063}.

В. И. Ленин, наслушавшись накануне А. П. Александрова и Б. Д. Камкова, а теперь М. А. Спиридонову, принял вызов и заявил в докладе Совнаркома: «Прошли и для России, я уверен, безвозвратно прошли, те времена, когда спорили о социалистических программах по книжкам. Ныне о социализме можно говорить только по опыту»{1064}. Вождь большевиков подчеркнул, что социализм «перестал быть догмою, как он перестал, может быть, и быть программой»{1065}. В. И. Ленин подчеркнул, что создание комбедов было необходимо для решения важнейшей проблемы – продовольственной, и заявил, отвечая М. А. Спиридоновой: «И если найдутся в Партии левых эсеров люди, которые скажут, как предыдущий оратор, один из наиболее искренних и поэтому часто увлекающихся, часто меняющих свои мнения, – если они скажут: мы с большевиками работать не можем, мы уходим, – мы не пожалеем об этом ни на одну минуту»{1066}. Естественно, В. И. Ленин подчеркивал, что «тысячу раз неверно», что большевики ведут «борьбу с крестьянством»{1067}. Однако факты таковы, что большевики, признавая «беднейшее крестьянство» союзником пролетариата, действительно угнетали после введения комбедов основную массу российского крестьянства. В. И. Ленин даже пообещал принести одно из писем к нему М. А. Спиридоновой и доказать, что в нем содержится необоснованное обвинение большевиков в невыделении средств на сельскохозяйственные коммуны. В. И. Ленин обратил внимание собравшихся на тот факт, что вождь ПЛСР предпочитала письменное общение с председателем Совнаркома (явное стремление документировать все переговоры) {1068}. В. И. Ленин заявил, что плоха та партия, «в которой даже искреннейшие люди в своей агитации падают до сказок»{1069}.

Ленин говорил: «Когда нам здесь говорят о бое против большевиков, как предыдущий оратор говорил о ссоре с большевиками, я отвечу: нет, товарищи, это не ссора, это действительный бесповоротный разрыв – разрыв между теми, которые тяжесть положения переносят, говоря народу правду, но не позволяя опьянять себя выкриками (выпад в адрес Камкова. – С.В.), и теми, кто себя этими выкриками опьяняет и невольно выполняет чужую работу, работу провокаторов»{1070}. Вождь большевиков подчеркнул: «…если мы не дадим ни фразам, ни иллюзиям, ни обману, ни истерике сбить себя с правильного пути, то мы имеем величайшие в мире шансы удержаться и помочь победе всемирной социалистической революции!»{1071} В. И. Ленину оппонировал Б. Д. Камков, справедливо окрестивший комбеды «комитетами советских лодырей» и пообещавший большевикам вышвырнуть из деревни продовольственные отряды и комбеды «за шиворот»{1072}.

Однако, несмотря на то что комбедовцы ничего иного не заслуживали, всё решало большинство мандатов. Заслушав отчет Я. М. Свердлова о деятельности ВЦИК и В. И. Ленина о деятельности Совнаркома, V Всероссийский съезд Советов принял резолюцию, совершенно неприемлемую для левых эсеров. В ней «в особенности» одобрялись «мероприятия центральной власти в области продовольствия и организаций деревенской бедноты»{1073}. Продовольственный вопрос признавался «в данный момент»{1074} главным вопросом внутренней жизни Советской России. Съезд, по сути, освятил своим постановлением откровенно грабительскую политику большевиков в отношении крестьянства, констатировав: «Вырвать хлеб у кулаков можно только сорганизовав деревенскую бедноту и оказывая этой бедноте самую горячую моральную и материальную (путем оставления в распоряжении бедноты части изъятого хлеба. – С.В.) поддержку из городских очагов рабочей и крестьянской революции»{1075}. Как водится, съезд торжественно провалил предложенный Б. Д. Камковым от имени Левоэсеровской фракции проект резолюции, в котором констатировался тот факт, что ленинская «ставка на “передышку” все более и более» ослабляла «силы революции, увеличивая натиск враждебных ей сил»{1076}. В левоэсеровском проекте резолюции прямо говорилось о том, что «…Брестский мир явился исходным пунктом для последовательного и планомерного продвижения вооруженных сил германского империализма, использующего захваченные области как для извлечения необходимых империализму ресурсов, так и для реставрации низвергнутого революцией господства самых реакционных групп буржуазии»{1077}.

В ночь на 6 июля, как показал на следствии Ф. Э. Дзержинский (возьмем на заметку и этот факт), «…Попов забил особенную тревогу, что якобы нападение» немцев на Боевой отряд при ВЧК и разоружение его командира готовилось «в эту ночь»{1078}. О том, почему Ф. Э. Дзержинский не принял никаких мер и на сей раз, в его показаниях не говорится (вероятно, председатель ВЧК опять передоверил принятие мер своему заместителю В. А. Александровичу).

Утром 6 июля, за 12 часов до убийства Вильгельма фон Мирбаха, началось контрреволюционное восстание в Ярославле. В воззвании восставших к жителям Ярославля о свержении власти большевиков и о своей программе говорилось в частности: «То, что произошло в Ярославле, произошло в тот же день и час по всему Поволжью. Мы действуем вместе с Сибирским и Самарским правительствами и подчиняемся общему главнокомандующему – старому генералу [М.В.] Алексееву. Северной армией командует старый революционер [эсер] Борис Савинков. Москва окружена теперь тесным кольцом. Еще немного усилий – и предатели, засевшие в Кремле, разорившие страну и морящие народ голодом, будут сметены с лица русской земли»{1079}. Восстанием руководил начальник штаба савинковского Союза защиты Родины и Свободы, полковник (по другим данным, генерал-майор{1080}) старой армии Александр Петрович Перхуров, действовавший, по его заявлению, на основании полномочий, данных ему «главнокомандующим Северной Добровольческой армией, находящейся под верховным командованием генерала Алексеева»{1081}. Восстания действительно должны были начаться по всему Поволжью, причем весенним планом савинковского Союза защиты Родины и Свободы предусматривалось, что восстание одновременно произойдет в 23 городах Верхнего Поволжья, а также в Москве{1082}. В случае удачного выступления в Ярославле предполагалось развернуть широкое повстанческое движение, опираясь на подпольные ячейки в Рыбинске, Муроме, Ростове и Иваново-Вознесенске, однако восстания во всех городах, кроме Ярославля, были быстро подавлены{1083}. 11 июля Карл фон Ботмер констатировал в своем дневнике, что попытки восстаний, предпринятые в эти дни «в других областях по Волге, в Кинешме и Костроме, окончились неудачей»{1084}, да и положение восставших в Ярославле К. Ботмер охарактеризовал со слов своего тезки – К. Б. Радека – как «безнадежное»{1085}. По убеждению германского майора, «всё, что до сих пор установлено относительно намерений наших противников в отношении чехословаков, похода из Мурманска и Архангельска, говорит о попытке захватить рубеж по Верхней Волге, соединив новый фронт на Средней Волге с дорогой, ведущий от Белого моря через Вологду и далее на юг. Сообщения, поступившие от одного из русских служащих от 3 июля, похоже, оказались наиточнейшими»{1086} (В. И. Ленину, надо полагать, русские служащие ничего подобного в начале июля 1918 г. не рассказывали).

Утреннее заседание Левоэсеровской фракции 5-го Всероссийского съезда Советов 6 июля, проходившее в Доме Союзов (бывшем здании Благородного собрания) {1087}, было на удивление «…безжизненным, пасмурным и тягучим», при том что имелись все основания ожидать иного, «в высшей степени оживленного»{1088}. Заседания Левоэсеровских фракций ВЦИК 4-го созыва и 5-го Всероссийского съезда Советов и в целом не отличались «…особой плодотворностью», однако утреннее заседание левоэсеровской фракции съезда 6 июля прошло особенно «сумбурно»{1089}. Из членов ЦК ПЛСР в самом начале поспешно ушел Б. Д. Камков, вскоре «исчез и [В.А.] Карелин», на некоторое время задержались только В. Е. Трутовский и М. А. Спиридонова, причем первый «до такой степени думал о чем-то постороннем, что производил со стороны впечатление человека больного», а вторая вообще не зашла в зал заседания{1090}. Левоэсеровская фракция была возмущена подобным отношением руководителей: «Что это ЦК сегодня спиной к фракции повернулся?»{1091}

Д. И. Попов, отвечая на вопросы М. Я. Лациса, дал 2 февраля 1921 г. следующие показания: «…ни деталей, ни дня акта известно не было, но по тому, что за несколько часов до акта у меня был т. Прошьян и взял с собой одного из моих шоферов, я догадывался, что это должно произойти в этот же день»{1092}.

По воспоминаниям С. Д. Мстиславского, он «…решил съездить в Леонтьевский, в помещение ЦК, и привезти исчезнувших “лидеров” обратно: заставить их принять бой»{1093}. В Леонтьевском переулке Сергей Дмитриевич застал, к его удивлению, «совершенный разгром: спешно упаковывались бумаги, книги, машинки. По лестнице тащили какие-то ящики. Укладкой руководил Голубовский»{1094}. Сергей Дмитриевич спросил:

– Что случилось?

Л. Б. Голубовский, который, напомним, был членом президиума V Всероссийского съезда Советов, а потому должен был участвовать в заседании Левоэсеровской фракции съезда, отвел С. Д. Мстиславского в сторону и заявил ему:

– Есть сведения, что большевики, в связи со вчерашней речью Камкова, готовят налет на наше помещение: на всякий случай вывозим архив ЦК и вообще более ценное имущество.

– А где ЦК? – спросил Мстиславский.

– Во фракции должно быть, – очевидно, солгал Голубовский.

– Там никого нет, – отрезал Мстиславский.

– Ну, тогда не знаю: в «Национале» их нет: я туда только что звонил…

Здание ЦК ПЛСР в Леонтьевском переулке два левых эсера покинули вместе. Голубовский, по наблюдениям Мстиславского, «как будто поколебавшись минуту»{1095}, попросил Сергея Дмитриевича уступить ему автомобиль «на некоторое время, для надобностей ЦК»{1096}. Данная просьба означает, что Лазарь Борисович, вопреки его заявлениям, был в курсе планов своих товарищей по ЦК ПЛСР. Мстиславский позднее написал: «Не знаю почему – я отказал наотрез. В “Национале” действительно никого не оказалось»{1097}.

На дневном заседании съезда левые эсеры выступили с бурными речами против Германии и потребовали объявления войны. Требование, естественно, было отклонено большинством голосов. Карл фон Ботмер записал в дневнике: «К лидерам приверженцев Антанты относится источающая ненависть, похожая на полусумасшедшую [М.А.] Спиридонова, [Б.Д.] Камков, [В.А.] Карелин, [В.А.] Александрович и [Д.А.] Черепанов»{1098}. В данном случае следует подчеркнуть, что, вопреки заявлениям К. фон Ботмера, для левоэсеровского ЦК (по крайней мере наиболее принципиальной его части, и прежде всего М. А. Спиридоновой) одни империалисты были ничуть не лучше других. В частности, позднее М. А. Спиридонова «с негодованием» отвергла старательно распространявшийся слух о «вольном или невольном союзе» ЦК ПЛСР «с английской, французской и всякой другой буржуазией»{1099}.

В некоторых выступлениях на съезде прозвучали угрозы в адрес В. фон Мирбаха. Представители германской дипломатической миссии, включая посла, опять сидели в ложе Большого театра и имели сомнительное удовольствие выслушивать оскорбления в свой адрес, которые сопровождались «…угрожающей жестикуляцией»{1100}. Тут, впрочем, надо признать, что в условиях, когда делегатов съезда не обыскивали и, как это сделали бы сейчас, не пропускали сквозь металлоискатели, левоэсеровским террористам вовсе не обязательно было «довольно долго»{1101} ждать приема в Денежном переулке, а затем добиваться личного свидания с послом. Собственно, и Карл фон Ботмер записал в своем дневнике, что он и его коллеги неоднократно указывали Вильгельму фон Мирбаху на легкость, с которой могло быть произведено покушение на посла в момент его пребывания в здании Большого театра. Несмотря на то, что оптимизма прозвучавшие в их адрес угрозы ни Мирбаху, ни его сотрудникам не прибавляли, посол Германии собирался и на вечернее заседание съезда, но, наслушавшись левоэсеровских угроз, представитель Военного министерства Германии Геннинг и представитель германского верховного главнокомандования Ботмер все же сумели убедить Мирбаха в нецелесообразности дальнейшего риска{1102}.