Дни матчей были для Влада святыми днями. Он заранее волновался, настраивался на игру так, будто это не команда профессиональных футболистов будет бегать по полю под вопли и свистки болельщиков, а он самолично.

Вот и сегодня уже с утра Влад мандражировал. И было от чего – вечером его ждал Суперкубок «Зенит» – ЦСКА. Играют в Казани. Матч года! Настроение приподнятое.

С мужиками в общем чате приветственную перекличку устроили. Ребята собрались в московском пивбаре трансляцию смотреть и коллективно, что есть сил и насколько хватит дыхалки, болеть за своих.

Влад рассчитывал, что в субботу Вера останется на даче с мальчишками, а он поедет в свой мужской клуб на футбол, о чем ей и напомнил, когда встретил вчера с электрички.

Вера буквально влетела в машину, с горящими глазами, рывком распахнув дверь, принесла с собой волну свежего воздуха, обдала тонким ароматом своих любимых цветочных духов, которые он когда-то ей подарил, и она теперь каждый год их себе покупала на лето – вот как понравились! Под полыхающие небесные предгрозовые зарницы плюхнулась на переднее пассажирское сиденье, забросив назад свою сумку, ловко извернувшись всем телом. Тут Влад подумал, что, возвращаясь на свое сиденье, она, как обычно, чмокнет его в щеку, и уже потянулся к ней, но Вера села обратно и замерла, молча глядя перед собой, обдав его холодом.

От неожиданного появления жены Влад вздрогнул. На улице уже было темно, на перроне пусто, электричка последняя, хорошо, что она на нее не опоздала, как бывало пару раз. Ему тогда пришлось за ней в Москву ехать, а детей одних оставлять, что неправильно – вдруг проснутся и испугаются? Дача-то не их, не привыкли они еще.

Он сидел, опустив голову в телефон и перекидывался колкими болельщицкими речевками с мужиками, то и дело поглядывая на часы, рассчитывая время до прибытия электрички, чтобы не торчать на пустом перроне, а выйти сразу к поезду. И тут Вера сама пришла.

Влад глянул на часы. Пора вставать, Мишка вроде уже проснулся и пинал мяч на участке – глухие удары о соседский забор сотрясали воздух в доме.

«Мой пацанчик!» – с гордостью подумал Влад, лежа на кровати, чуть приподнявшись на локте, чтобы разглядеть в приоткрытое окно, что творится вокруг.

– Ого! Уже одиннадцать часов! – Он рывком вскочил с постели, с трудом восстановив равновесие – пива на ночь было много. Босиком прошлепал в кухню, огляделся, заметил комок свитера на столе, сохраняющий тепло каши, которую им оставила Вера.

– Миха, давай дуй на кухню, чайник ставь, мама нам кашу сварганила, будем завтракать. А Ден где? – кричал Влад старшему сыну и одновременно ходил по дому в поисках младшего.

– А какая каша? – В кухню влетел вначале старый футбольный мяч, найденный ими тут же, в гараже, а потом и сам Мишка – тощий, долговязый, с таким же тонким орлиным носом, как у отца, и растрепанной кудрявой копной почти красных волос. На фоне дверного проема они светились, как гребень красавца-петуха, что соответствовало характеру их обладателя.

– Гречка, садись давай! – Влад аккуратно снял с кастрюли плотный шерстяной свитер, в котором явно кто-то когда-то ходил на лыжах по заснеженным просекам этих дач, оставляя на снегу круглые вмятины от лыжных палок, потея и пыхтя.

– Ну… – протянул Мишка недовольно. – Опять гречка!

– Что значит «опять»? Не опять, а снова у нас в меню сытная и полезная гречневая каша – суперфуд настоящих футболистов! – театрально изображая шеф-повара, сообщил Влад, насыпая в тарелку ароматную, распаренную под свитером кашу. – Цыц, не ныть! Разве пацаны ноют?

– Ну да, – вздохнул Мишка и начал ковырять кашу ложкой.

– Погоди, сейчас молока тебе налью. Будешь с молоком? – Влад открыл холодильник, огляделся по сторонам.

– Где Ден-то у нас? – Влад пошарил глазами по столу, подоконнику, заглянул под стол в поисках обычной записки от жены.

– Пап, ты что? Его же нет под столом. Он в гараже сидит. – Мишка уже вошел во вкус и даже без всякого молока уплетал кашу.

– В гараже? Зачем? – Влад разговаривал с сыном, а сам продолжал искать записку от Веры. – Ты мамин список для нас не видел?

– Не-а! – Мишка встал и сам пошел за молоком. Дернул за ручку холодильника. Тяжелая дверца от жары прилипла и никак не поддавалась при повторном открытии. Когда же дверца под его натиском наконец сдалась, Мишка разглядел йогурт и колбасную нарезку в упаковке. – Пап, бутер будешь?

– Что? – рассеянно переспросил Влад, вспоминая их с Верой вчерашнюю ссору, ее недовольство, как она хлопнула дверью машины, отвернулась в постели, не поцеловала его с утра и до сих пор ничего не написала, хотя обычно, пока ехала за рулем, буквально заваливала сообщениями с указаниями, что делать и вопросами о детях. – Хреново дело… – произнес он еле слышно, но Мишка расслышал.

– Да, пап, он просто там сидит все утро, сказал, что хочет пикник и не выйдет оттуда, пока мы не придем к нему на пикник… Дурак какой-то, вот и все!

– Давай пулей за ним, скажи, отец зовет, каша стынет! – скомандовал Влад, продолжая прокручивать в голове ссору с женой. Нет, ну надо же – в такой день поругались! Матч же сегодня, да непростой. Вот некстати!

Началось, как это и бывает обычно при ссоре, вроде ни с чего. Он ее спросил, что она такая запыхавшаяся, отчего его не дождалась? Сказал, что уже выходил из машины, а она тут влетела… Видно, расписание изменили, а она ему не сообщила.

Вера на удивление молчала. Просто смотрела в сторону и слушала. Он тронулся с места и поехал в сторону дачи. Дорога темная, освещения нет, только небо полыхает всеми цветами радуги, озаряя их лица. Вера тревожная и расстроенная. Он сразу почувствовал. Хотел даже остановиться и обнять ее, жалко стало – так много она работает, да еще и ночами возвращается.

Тут их кто-то подрезал, метнув из темноты два острых луча дальнего света. Влад чуть в кювет не съехал. Обочины не видно, просто помнит, что по обе стороны канава глубокая, каждый день же ездит, вот и запомнил. И тут черт его дернул заговорить – хотел обсудить с ней поездку в Москву на фанатскую тусовку. Он уже ей говорил, просто решил напомнить.

– Верунчик, я завтра в час уеду. Погладишь мне с утра форму фанатскую? Ту, что ты мне на день рождения подарила.

– Ты серьезно? – не глядя на него, спросила Вера. – Или издеваешься сейчас?

– В смысле? Мы же с тобой договаривались! Я тебе еще месяц назад сказал, что у нас Кубок чемпионов и я еду.

– У вас? – Вера повернулась к нему лицом, новая вспышка отголоском приближающейся грозы осветила ее лицо, полыхающее чем-то недобрым.

– У нас, Вера, у нас, – подтвердил Влад, пытаясь сохранять невозмутимость.

– Точно издеваешься! Я тебе не месяц назад, а ежедневно напоминаю о том, что в эту субботу у меня съемка у Игнатовых, и ты прекрасно знаешь, кто это, чего нам с командой стоило договориться об этом проекте и какие мы ждем охваты. А охваты, Владик, – это твое пиво и сигареты!

Еще через пару минут предгрозовая тишь сменилась оглушительным ливнем, остервенело хлеставшим по стеклам автомобиля. Вода стояла стеной, дворники не справлялись, дорога моментально превратилась в бурлящий речной поток, под которым было невозможно разобрать в полной темноте, где дорожное полотно, а где обочина. При очередной вспышке длинной молнии, перерезавшей пополам небосвод, Влад разглядел очертания автобусной остановки, взял чуть вправо и остановил машину. Заглушил двигатель, включил аварийку и повернулся к Вере, которая не останавливаясь что-то ему выговаривала.

За годы их совместной жизни Влад научился в такие моменты отключаться и даже абстрагироваться – просто думал о чем-то своем, зная взрывной характер жены: покричит-покричит, сделает по-своему и успокоится. Но сегодня ему нужно было договориться, чтобы попасть на матч, это было уже даже не столь необходимо, сколь принципиально важно для отстаивания своих мужских позиций в семье.

– Вера, мы же договорились, и ты знаешь, как мне это важно, я ждал этого дня целый год, на даче почти нет интернета, и я даже посмотреть матч толком не смогу. – Он говорил спокойно, стараясь сдержаться и не дать вовлечь себя в конфликт.

Как получается, что два любящих человека, не сумев договориться, начинают буквально ненавидеть один другого? Куда вмиг исчезает любовь и все то, за что они ценили и благодарили друг друга долгие годы? Как удержаться в критической точке и не стать врагами? Что является стоп-краном в такой ситуации?

Они не нашли свой стоп-кран.

Так бывает только в поездах. Там все предусмотрели. В критической ситуации дернул за рычаг и поезд, мчавшийся на всех парах, начинает медленно сдавать позиции – через снопы искр, летящих от неимоверных усилий преодоления собственной инерции, и жуткий скрежет всех конструкций железная махина останавливается. Срабатывает механика. Все заранее предусмотрено и просчитано конструкторами – богами машиностроения.

У Влада с Верой не было своего бога. Вера была, а веры не было. Ничто не могло их остановить.

Она припомнила все. Как не спала ночами – почему-то начинается всегда с этого, будто он спал. Когда мальчишки были маленькими, весь дом не спал, помогали Вере. Вспомнила, как, оказывается, это она одна все время работает, а он дома сидит, хотя это же не так.

«Я, я, я! А ты, ты, ты…» – стучало в голове у Влада. Он уже не слушал. Было бесполезно что-либо объяснять тому, кто слышит только себя. Все понятно, никуда он завтра не едет… Да и вообще, нужно ли при таком тотальном «якании» что-то продолжать? Вера говорит всегда сама с собой, у нее собственная концепция.

– Папа, – позвал Мишка.

Очнувшись от своих размышлений, Влад заметил, что стоит и льет молоко мимо ковшика, где собирался его разогреть.

– Он не идет! Я звал, звал, говорю же, что он не хочет. А зачем ты молоко пролил?

– Блин! Дай-ка тряпку, там, на веранде лежит.

Влад долго и бестолково собирал сухой тряпкой пролитое молоко, оно никак не хотело впитываться, оставляло белесые жирные разводы, раздражавшие его.

Мишка стоял над отцом и ждал указаний, что же делать дальше с Дениской.

– Что смотришь? Помогай давай. Вон ведро подай, сначала только воды в него налей.

Да, произошло что-то такое, чего у них с Верой раньше не было. Как будто щелкнул затвор – и дальше уже спуск крючка и выстрел. Да, выстрел – это очень точно.

– Папа, папочка! – на кухню влетел Денис, весь перепачканный каким-то машинным маслом или мазутом, ужасно довольный, он держал в одной руке большой ржавый болт, а в другой – гайку. – Смотри, смотри, я сам отвинтил, сам! У меня получилось!

Денис с ликованием победителя встал над сидящим на корточках отцом, потрясая гайкой и болтом перед его носом.

У сына был такой сияющий вид, будто он держал в руках самое большое в своей жизни сокровище, радость переполняла детское сердце, глаза светились, маленькие тонкие пальчики были содраны до крови, майка и трусы перемазаны ржавчиной, которая перекликалась по цвету с волосами.

Влад смотрел на сынишку снизу вверх, невольно залюбовавшись этим искренним проявлением такого простого счастья, вспомнил себя и своего отца, который всегда брал его в мастерскую, где они вместе плотничали и чеканили, вспомнил точно такое же, уже давно им потерянное и забытое ощущение обычной радости.

– А знаете что? Бог с ним, с футболом, у нас с вами сегодня будет настоящий пикник! – произнес Влад, сам себе поначалу не поверив. Эх, такой матч! Но есть кое-что поважнее.

Мишка вошел на кухню с ведром воды и остановился на пороге.

– Пикник? Папа, ты сказал про пикник? – переспросил он, не скрывая восторга.

– Ну конечно, пикник! Нас же Ден приглашает. Идем палатку искать, вдруг у нас есть палатка! Кто первый до гаража, тому мороженое! – громко произнес Влад, встал, бросил тряпку в ведро и сделал два крупных шага в сторону улицы, задавая темп забега к гаражу. Мальчишки пулей понеслись вперед отца.

Сам же он задержался в кухне, взял смартфон и проверил сообщения.

От Веры ничего не было.

«Так, пожалуй, заведу-ка я себе канал. Не дурнее других, поди! А что? Хорошо разбираюсь во многих вопросах. Тут уже все изучила, Лада сказала, что канал у меня вообще уже есть. Нужно только подумать, какую выбрать тему, чтобы просмотров было много. Что-то эпатажное и захватывающее, интригующее, а еще лучше – незаконное или грязное, типа желтой прессы, такие темы лучше всего заходят. Да, и название придумать».

Таня сидела в своей спальне за компьютером, листала ленту МайТуба, искала ролики с большим количеством просмотров.

«В своей спальне». Как она гордилась своим достижением!

– Я съехала в отдельную спальню. Мы теперь живем как люди. Мне не нужно слышать его постоянный храп, от которого все внутри меня переворачивается от отвращения… Он даже не храпит, а хрючит! Представляешь, еще и дыхание у него будто останавливается во сне. Вдохнет, замрет и молчит какое-то время, я от этой пугающей тишины просыпаюсь, а потом вздрагиваю, когда он, словно задыхаясь, с шумом втягивает воздух, будто выныривает на поверхность воды и не может надышаться, – делилась Таня с коллегой по работе Ниночкой, с которой работала уже четверть века за соседним столом.

Ниночка была чуть старше Тани. Она успела преодолеть пятидесятилетний порог, стоически переносила климакс, никому об этом не рассказывая, и, пока Таню саму не посетила эта хроническая форма «не болезни», та искренне не понимала, отчего Ниночку периодически кидает в жар и она даже зимой вдруг бежит и распахивает настежь окно, впуская в тесное пространство их махонького кабинета на двоих вихрь колких снежинок и порыв ледяного воздуха. Таня даже думала, что Ниночка чем-то больна, она и так всегда была похожей на перезревшую рыхлую грушу с маленькими плечами и внушительной частью тела, начинающейся ниже талии, которая – на удивление при такой-то комплекции – была у Нины уже, чем у Тани.

За последние пять лет Нина еще больше поправилась и с трудом умещалась в тесном пространстве между столом и стулом, стоящим спинкой к стене. Вон что оказалось – климакс это! Теперь дышат снежинками вместе.

– У вас появилась еще комната? – удивленно спросила Ниночка, оторвавшись от экрана монитора. Левой рукой она выдвинула верхний ящик тумбочки, стоящей под столом, и достала оттуда горсть простых сушек с маком.

– Сушки будешь? – предложила Ниночка Тане.

– Комната была, там же родители жили, у нас трешка, ты, верно, забыла. Гостиная, наша с Лешей спальня и родителей. Что? Сушки? Пожалуй, нет. Ну, после их ухода я туда даже заглядывать не решалась, а тут подумала-подумала и навела там порядок. Почти все повыкидывала. Представляешь, чего там только не было! Хлама полно! – продолжила делиться Таня, поглядывая на Нину с сушками, уж очень аппетитно она хрустела.

Таня вспомнила, как разгребала то, что считала хламом. Отцовские научные журналы за «лохматые годы» с его карандашными пометками на полях, уже пожелтевшие и даже местами истлевшие от времени, мамину одежду – там были платья, юбки и кофты еще из времен ее юности и молодости, а также оставшиеся от Таниной бабушки с послевоенных лет. Нет, не много. Одно или два прямо совсем старых по стилю, но видно, что не надетых ни разу. Хранила для какого-то случая.

Бутылка китайской водки, которую еще во времена перестройки кто-то подарил отцу. Там внутри плавала змея. Точнее, когда-то плавала. Таня помнила, как маленькой девочкой она эту змею боялась, ей казалось, что если она не будет слушаться, то отец может выпустить змею и та настигнет ее ночью. Что за фантазии у детей? Откуда она это взяла? Папа ни разу в жизни ее ничем не пугал и уж точно не наказывал. За годы в бутылке змея изменила свой страшный облик, превратившись в мутноватое облачко – фу, мерзость, такая бесславная кончина!

Родители ушли быстро и тихо, совсем не обременяя дочь. Один за другим. Вначале мама – от инсульта. Умерла в больнице, куда ее увезла заплутавшая по московским сугробам скорая, приехавшая аж через полтора часа после вызова. А потом и отец.

– Дочь, ты уже взрослая, да и твоя дочь уже выросла, у тебя Леша есть, ухожу спокойно. Он заботится о тебе, ты только цени, – сказал ей папа в той же больнице с тем же диагнозом, через месяц.

И вот полгода прошло, а она комнату их убирает. Еще неделя – и будто не было у Тани родителей. Все вычистила. Так раздражали ее их личные вещи, осиротевшие, ставшие чужими, лишившись тех, кто вдыхал в них жизнь. Оставила лишь мамину пудреницу с резной крышкой из слоновой кости и совсем стертой подушечкой-пуховкой, хранившей ее запах.

Мама носила пудреницу с собой и, несмотря на то что пудра закончилась в ней много лет назад, оставив после себя сияющий, как второе зеркало, опустевший серебристый круг, привычно дотрагивалась пуховкой до своего аккуратного аристократического носика и прозрачной кожи фарфоровых щек, скорее для порядка, нежели для наведения красоты.

Тане ничего из этого богатства маминой внешности не досталось, она пошла в отца. Крупные черты лица, выступающие скулы, угловатые брови, делавшие ее вечно суровой, совершенно обычные болотного цвета глаза с нависшим веком уже с детства. Она раньше не догадывалась, как это называется, просто удивлялась, что какими тенями ни накрасится, вечно все они отпечатываются и смазываются. А оказывается, «нависшее веко»! И это тоже она от визажистов в интернете узнала, а теперь – головная боль, как с этим жить.

Узкие прямые губы шелушились, сколько себя Таня помнила. Гигиеническая помада жила в ее кармане с детского сада, но нисколько не спасала. Зато у нее были впадинки на щеках, точно такие же как у мамы, и папа всегда говорил, что Таня похожа не на него: «У тебя же абсолютно мамины ямочки! Вот, смотри сама!» И это еще раз убеждало Таню, что, кроме этого, в ней ничего нет от маминой красивой внешности.

От отца Таня оставила лишь очки в тяжелой крупной темно-коричневой оправе с толстыми стеклами, в которых он читал свои вечные газеты. Времена шли, а так раздражавшие ее газеты, которыми он отгораживался от всего мира, как казалось Тане, неизменно появлялись утром на столе вместе с завтраком. Теперь нет газет, как нет и маминых завтраков – да, пусть у нее были хронически пригоревшие сырники и недоваренная овсянка, но она же их каждый день готовила для них всех. И именно отсутствие с утра запаха пригоревшего творога напоминало Тане, что она больше не ребенок.

Ольга Гавриловна совершенно не умела готовить. Таня задавалась вопросом: как так вышло? Люди говорят, что если женщина не научилась готовить, то ей было просто не для кого. Тут Таня не согласна. Скорее, мама не могла вникнуть в процесс, не понимала магии приготовления и от этого боялась осваивать что-то новое. Она была, несомненно, талантливым человеком, хоть и не выучилась играть на скрипке.

В ее книге рецептов было несколько блюд, переданных ей по наследству от бабушек и прабабушек, которые она готовила редко и с удовольствием, когда-то давно освоив и отточив свое мастерство, на чем, собственно, и остановилась.

Обязательно на Новый год был мамин торт «Наполеон», самый-самый настоящий, с тридцатью тремя тончайшими коржами, которые мама раскатывала до состояния пергаментной бумаги, а потом умудрялась переместить на раскаленный противень и выпекала буквально пять минут, ловя миг, когда золотистое тесто уже пузырится, но еще не пригорает. Коржи покрывались влажным заварным кремом с обязательным добавлением в булькающую ароматными гейзерами массу желтого сладко-сливочного масла, непременно рыночного, а еще лучше – вологодского. Таня сама задумала сделать такой торт, но все никак не могла решиться.

– Там даже флакон «Клима» был, представляешь? Помнишь эти духи? – делилась Таня с Ниночкой. С Ниной было комфортно общаться. Она всегда молча выслушивала, что говорила коллега, и либо кивала в ответ, либо качала головой. Прекрасный собеседник!

– «Клима»? Нет, не помню. У моей мамы только «Опиум» был. Запах очень плотный, тяжелый, но запоминающийся. Мы с мужем тоже пару лет назад разъхались по разным комнатам, он очень рано ложится, встает около пяти утра, у нас обоих теперь бессонница. И он, и я любим раскинуться, чтоб много места было. Знаешь, в отдельных комнатах очень много плюсов, хотя раньше я такого и представить не могла. Вам понравилось? – Нина встала из-за стола и пошла заваривать им чай.

– Нина, ну куда ты столько пьешь? Да еще сушки эти. Тебе бы поменьше мучного, – авторитетно сказала Таня, достав из-под стола пакет с контейнерами из дома. – Да не нужно заварку в кипяток-то класть. Весь вкус теряется. Да, и сахар не забудь, без сахара совсем тошно, еще жара такая на улице, жуть. Я нам картошки нажарила с утра. Сейчас разогрею, – продолжила выговаривать Таня молчащей в ответ Нине. – Да, я довольна, а Леша против был и до сих пор странно реагирует. Что тут сказать? Как был эгоистом, так и остался. Я же, как и ты, со своей бессонницей мучаюсь. Даже когда на даче сижу неделю, там отдельная спальня, печка, телек, книги, вязание, общение в МайТубе, а сна нет… До четырех маюсь, потом кое-как до восьми вылеживаю часы сна. А в Москве вообще не могу спать с ним. Сейчас хоть как-то.

Нина молча вылила в мусорное ведро, стоявшее тут же, в углу, заваренный ею чай. Она уже хорошо знала характер Татьяны и не спорила, может, поэтому они и работали столько лет вместе.

С коллегами по работе мы суммарно проводим в разы больше драгоценного времени нашей жизни, чем с нашими близкими, с которыми мы в основном спим рядом да принимаем пищу утром и вечером. Только коллег мы не выбираем. Они наш вынужденный тренинг на смирение и умение договариваться. Кто его пройдет, работает вместе долгие годы и даже умудряется сохранить семью, натренировав терпимость.

В дверь постучали. Нина, стоявшая рядом, не успела ничего ответить. В приоткрывшуюся дверь просунулась чья-то взъерошенная голова.

– Ой, это я правильно пришел? У вас подписать можно? – спросил парень лет двадцати пяти, который уже заполонил собой пространство кабинета, оттеснил вжавшуюся в стену Нину, по сравнению с парнем казавшуюся теперь худышкой.

– Ты вроде стучал? Или мне показалось? – сосредоточившись на мониторе, не поворачивая головы, официальным голосом спросила Таня.

– Ну, стучал, – ответил растерявшийся парень, разом потерявший задор и апломб.

– Ну, так выйди и начни заново, – окатила его ледяным взглядом Таня.

Парень попятился и вышел из кабинета. Снова раздался стук в дверь.

– Ниночка, ну что же ты замерла? Давай уже чай и сахар, сахар не забудь. – Таня выключила экран монитора, собрала лежащие на столе бумаги и поставила контейнеры с едой.

– Так стучат же, Татьяна Михайловна, – тихо вставила Ниночка. Несмотря на то что Ниночка была старше Тани по возрасту, по должности Татьяна была ее начальницей, и хоть они и сидели в одном кабинете годами, субординацию Ниночка соблюдала и в моменты, переходящие в официальное общение, робко скрывалась за обращением по имени-отчеству.

– Ну, стучат, и хорошо. У нас перерыв. Обеденный. Что мы, не люди? Вот, смотри, у меня и колбаска есть с собой. Ща попируем, а потом двери будем всяким там открывать, а то ишь, умные какие, сразу им все отвечай! Деловые слишком!

Дверь опять открылась.

– Вы можете просто сказать, у вас это подписывать или где еще? – осторожно произнес парень и просунул руку с пачкой бумаг.

– Едят люди, что непонятного, молодой человек? Позже заходите.

– Ясно. Приятного аппетита. Через час норм будет?

– Через час норм, да не забудьте заверить бумаги.

– Где заверить? – переспросил парень.

– Кто вам их дал, тот и скажет где. А теперь дверь закрой и не мешай людям есть! – отрезала Таня, умышленно переходя с вы на ты в конце разговора, поставив точку. Она встала и направилась к двери. Парень исчез.

– Вот ведь ходят, что-то подписывают, согласовывают… А зарплату как платили мизерную, так и платят, – Таня взяла со столика возле двери чашку чая, заваренного для нее Ниночкой. – Нин, ну просила же, не лей кипяток, смотри, чаинки не осели! – раздраженно произнесла она.

– Таня, они как раз в кипятке и должны осесть, в холодной воде чай не заваривается.

– Еще и споришь. Как с тобой муж живет? На-ка вот лучше картошку пойди нам разогрей у Гришки в микроволновке.

Ниночка взяла лоток с жареной картошкой и молча вышла из кабинета. Ей нельзя было жареное и картошку тоже нельзя. Эндокринолог запретил, поставив преддиабет. Она раз десять говорила об этом Татьяне Михайловне, но разве та слышит?

– Картошку так картошку, – вдохнула Ниночка.

Таня еще раз вскипятила чайник, залила заварку крутым кипятком и шумно поставила чашку на стол. Смартфон завибрировал. Пришло сообщение: «Спасибо, Танечка, от мамы и моего сердца. Все, не беспокою. У меня все хорошо».

Нина вернулась и застала Таню, изучающую сообщение.

– Муж? – спросила она, поставив на стол картошку и выложив рядом два свежих огурца. – Это Григорий передал, с его огорода.

– Нет, не муж, это Марфа, – ответила Таня, поставив смайлик в ответ на сообщение. Выключила телефон, убрала его в сумку и достала две вилки. – Давай хомячить, а то скоро опять стучать начнут все подряд.

Нина подумала-подумала и с удовольствием стала уминать аппетитную картошку, решив, что эндокринолога будет слушать с понедельника.

– Слушай, Тань, зачем ты ей деньги переводишь? Человек всю жизнь жил для себя, она даже замуж сознательно не вышла, чтобы ей никто не мешал. Короче, наворотила Марфа дел по молодости, в зрелости не разобралась с этим, а теперь ей, видите ли, не на что есть. Так сама себе такое устроила!

Марфа действительно когда-то в юные годы дочь родила, да в детдоме ее и оставила. Никто и никогда ту дочь не встречал. В порыве страданий от одинокой старости Марфа как-то пыталась разыскать ту самую брошенную ею дочь, вроде и нашла, да общаться та с ней наотрез отказалась. Может, у дочери были и дети, и внуки – не умерла родовая ветка Марфы, только рядом с ней никого не было, кроме Таниных родителей, Леши и самой Тани.

Таня помогала деньгами дальней родственнице по отцу – одной из тех самых уцелевших дворян их рода. Марфа Егоровна жила на окраине. Дом ее снесли еще в послевоенные годы как ветхий фонд, освобождая центр под сталинскую застройку, а ее переселили в бывшее село, ныне пригород, спустя годы ставший частью мегаполиса. Там она и куковала в одиночестве, проводя дни за телевизором в окружении прикормленных ею голубей и в страданиях по ошибкам молодости.

Пенсия у нее была минимальная, на жизнь хватало с трудом, особенно с нынешними ценами. Лет ей было хорошо за девяносто – она и сама не ожидала, что так долго задержится на этом свете. Ее энергии можно было позавидовать. Когда Тане становилось грустно и она начинала роптать на возраст, Леша ей напоминал про Марфу Егоровну, которую в реальности теперь и содержал – Таня переводила деньги, но зарабатывал их все-таки Леша, а не она со своей мизерной зарплатой. Отец Тани именно Леше наказал не бросать Марфу. И тот исполнял наказ Таниными руками, хотя ей тоже периодически эта затея не нравилась.

– Танюша, ну что ты про возраст? Нам еще и пятидесяти нет, – увещевал ее муж. – Ты посчитай, сколько нам еще жить до Марфиных лет. Это же целая жизнь!

– Ну как зачем? Помогаю. Отец сказал. Да и жаль мне ее, – задумчиво ответила Таня Ниночке.

– Вот ведь! Жизнь полна несправедливости. Вот кто-то скачет по жизни как стрекоза, а его потом содержат, а кто-то… – продолжала распаляться Нина.

– Нина, а как же «не суди»? – осекла ее Таня. – Марфа мне много в детстве дала, сидела со мной, когда родители работали, на выходные меня забирала, всегда сказки рассказывала. Вот я ей и помогаю.

– Ну, ясно. Двойные стандарты у тебя, Танечка.

«Поди, заради квартиры для Ладки своей стараешься, а мне тут про „не суди“ рассказываешь», – про себя резюмировала Нина, вслух она такое сказать побаивалась. Да и зачем ей конфликт?

– Ты огурец будешь? А то что-то не ешь? Я б доела, – Нина подошла и забрала огурец с Таниной тарелки.

Два-три часа ночи было Таниным временем. Теперь она общалась в онлайн-пространстве с виртуальными знакомыми, обсуждала новости, мониторила, на каком канале из тех, что они взялись контролировать и обсуждать, вышло новое видео или короткий ролик – шортс.

Свой канал она открыла аккурат перед пандемией – в конце две тысяча девятнадцатого года. Назвала «Страх за поворотом».

Таня долго анализировала, что и как смотрят, продумывая, о чем она могла бы рассказывать так, чтобы самой не быть в кадре – к этому она точно была не готова. Чтобы не очень тратиться на съемку видео – вот еще, время на это терять! Чтобы хорошо смотрели – тут, насколько она поняла, нужна горячая тема, которую люди ищут, будут обсуждать и комментировать, а ей за это будут деньги капать.

Собственно, ради денег она все это и затеяла. А что? Вон Верка ничего не делает и зарабатывает, да и другие «блохеры» тоже. «Блохерами» называть блогеров Таня научилась у своих новых приятельниц, с которыми каждый вечер, а точнее, ночь, встречалась в МайТубе в комментариях к свежим выпускам тех, кого они смотрели, обсуждали, оценивали, разбирали их выпуски по минутам, находили нестыковки, уличали и давали ценные советы – улучшали мир.

Именно для этого ей и понадобилась отдельная комната. У них с Лешей был один компьютер на двоих, стоял в общей спальне. Леша, бывало, работал на нем, оформляя документы своего ИП, либо листал новости, реже – смотрел фильмы, еще реже – они смотрели фильмы вместе. Примерно полгода своего углубленного изучения темы блогерства Таня страдала за общим компьютером. Несколько раз с мужем вышел конфликт. Леше требовалось работать, а ей срочно нужно было общаться. Была, конечно, возможность писать и со смартфона, но там слишком мелкий текст, неудобный интерфейс, она все время делала опечатки.

Сама себе новый компьютер Таня купить не могла. Ну, во-первых, семейный бюджет не предполагал такой траты. Во-вторых, она не хотела тратить собственные сбережения, которые откладывала себе лично на не самый радостный день своей жизни, хотя тут – как пойдет, может, напротив, это будет ее лучшее время. Но эти деньги брать было жалко, да и муж не знал о существовании ее «резерва», пришлось бы объяснять, «откуда дровишки», а это ни к чему. «Должна же быть в женщине загадка», – Таня по-своему интерпретировала мамин совет.

В итоге пришлось стать паинькой-женой, пару раз даже пойти на то, чтобы сварить его обожаемый борщ, сходить в гости к его начальнику и провести вместе выходные, что для Тани было сущей пыткой, но оно того стоило – у нее появился собственный компьютер.

С борщом у них были особенные отношения. Еще как-то на заре их совместной жизни, когда родители, по обыкновению, на лето съехали на дачу, и готовить пришлось Тане, Лешка попросил сварить борщ, а она уже запланировала сборную солянку и все подготовила для нее: бульон сварила из говядины и курицы, куриное и говяжье мясо нарезала полосками, розовые молочные сосиски – на ровненькие колесики-монетки, еще копченая колбаса у нее была, тоже полосочками настругала – и все это поставила тушиться для смешения вкусов. На другой сковороде у нее уже пыхтел затомившийся до прозрачности лук с томатной пастой, в ковшике булькали познакомившиеся с теркой соленые огурцы в рассоле. Ей оставалось только все это соединить в бульоне, добавить маслины и каперсы – и волшебный суп из маминой тетрадки готов! А тут неожиданно вводная от Леши с борщом.

– Танечка, может, борщ сваришь? Так бульоном пахнет, я аж от лифта почувствовал и борщ представил! – крикнул муж из прихожей.

– Ты что? Я солянку уже почти сварила! – прокричала Таня в ответ, решив, что это какое-то самодурство.

– Ну, Танечка, так мне борща захотелось, сто лет не ел, вот что-то вспомнил маму и деревню нашу. Давай вместе сварим, я тебе помогу. У нас свекла есть? – Леша подошел к Тане, стоящей в фартуке и легком халатике у плиты, обнял со спины за плечи и прижался своей колючей щекой к ее шее.

– Есть свекла, – пробурчала Таня, чуть поплывшая в своем гневе от прикосновений мужа, которые в ее душе откликнулись сценой из западной мелодрамы.

– Ну вот! – Леша обрадовался как ребенок и нежно поцеловал жену за ушком, обхватил обеими руками за талию и прижал к своим бедрам, стиснув ее сильнее, чем героиню той мелодрамы – у Тани помимо ее воли аж все перевернулось внутри, и она сдалась.

– Ну хорошо, а это мое произведение куда денем? – Она показала рукой на томящуюся в сковороде мясную нарезку.

– Если у нас есть капуста, то можно перетушить с ней или гречки сварить и туда добавить. Получится гречка по-флотски! – радостно предложил Леша.

Воодушевившись общим энтузиазмом и перспективой вечерней нежности, от которой она обычно отказывалась, а тут, удивительно, чувства захлестнули, быстро переориентировалась и сварила борщ. Первый раз в жизни. Да, так получилось, что кашеварил у них всегда отец. В их семье с неготовящей матерью хорошо готовил папа, кто-то же должен был всех кормить. Таню к плите тоже особо не допускали, в ее обязанности входило убирать кухню после папиной поварской деятельности, поэтому теорию борща она знала хорошо. В отличие от практики.

Но приготовила. Внешне борщ удался. По вкусу ей тоже понравилось.

– Не как у папы, конечно, но очень даже! – Таня попробовала, чуть добавила соли, насыпала – да, именно насыпала щедрую тарелку краснющего ароматного борща, сверху выдавила червячков чеснока, чуть подумала и присыпала черным перцем, вдохнула терпкое облако и чихнула на всю квартиру.

– Ап-пчхи! Леш, иди, готово! – крикнула она мужу, гордо водрузив горячую тарелку на стол.

– Ну, ва-аще! – Леша, потирая руки в предвкушении, сел за стол, взял ложку, зачерпнул обжигающий суп. Потом еще одну и еще одну. Борщ исчез за пару минут.

– Ну? – нетерпеливо спросила Таня, ожидающая восторгов. Она так старалась, да еще и не хотела готовить, но сделала для него.

– Тань, ну вкусно, – осторожно начал Леша.

– И?.. – Таня напряглась.

– Что-то тут не то. Может, соли мало? Или бульона много. Знаешь, вкус какой-то не такой, как у мамы.

Слова про маму и сравнение ее собственноручно приготовленного борща с чьим-то еще – с тем, который она никогда не пробовала и пробовать не намеревалась (Таня так ни разу и не поехала в деревню к родителям Леши, хотя они жили вместе уже пять лет), – вывели ее из себя, обидели и задели.

Таня подошла к плите, схватила горячую кастрюлю, ногой открыла под раковиной дверцу кухонного гарнитура и демонстративно выплеснула в помойное ведро не понравившуюся мужу красную жижу. Со всей силы ногой же захлопнула дверцу, сняла с себя фартук и вышла из кухни.

С тех пор слово «борщ» стало табу в их семье. С Лешей Таня тогда не разговаривала неделю, забыв о мелодраме и отголоске зародившегося было в ней собственного желания. Леша понял, что жену лучше не критиковать.

Хорошенько изучив Верин контент, побыв ученицей на ее онлайн-курсах по вязанию, буквально каждый день погружаясь в жизнь ее семьи, – несмотря на то что Вера ее не показывала и лишь иногда в кадре мелькали руки-ноги мужа, его голос да детский смех или плач, удивительным образом все смотревшие Верин контент ощущали себя членами ее семьи, такой вот эффект присутствия, – Таня прожила все стадии от любви и обожания до раздражения, возмущения и ненависти.

По прошествии полутора лет соучастия Таню стала раздражать и нервировать Верина фальшивая улыбка, которая раньше казалась обворожительной, ее речь, засоренная словами-паразитами, и визжащий голос – когда та волновалась или снимала без микрофона, то, желая быть более убедительной или громкой, говорила слишком высоким голосом. А уж эта ее манера растягивать букву «о»! А как резало ухо Верино грассирующее произношение буквы «р»! Как Таня сразу этого не разглядела?

Будучи очарованной Верочкой, как она звала любимого блогера, Таня о ней только и говорила дома и на работе, убедив и Ниночку подписаться на ее канал, и Лешу. Даже показывала ему Верины видео и рассказывала, какой у той замечательный муж, думая про себя: «Не то что ты!» – но вслух такого не произносила. Просто делилась и говорила: Вера – то, ее Влад – то, а дети у них какие хорошие! И ей не приходило в голову, что Влада и детей она никогда не видела и свои выводы об их замечательности сделала со слов Веры, которая не переставая нахваливала мужа, делилась достижениями своих детей и постоянно всех чему-то учила.

Начав свое общение в комментариях, она встретила людей, которые осуждали Веру, не доверяли ее советам, сомневались в ее муже и даже собирались писать жалобу в опеку на то, как она воспитывает детей.

«Верунчик не блогер, а репортер своего тщеславия, все ее видео тщеславны и наиграны: то хвалите меня, что детям еды наготовила, то по другому поводу, но хвалите. Еще и мужика своего рыжего восхваляет».

«Сегодня открыла ее видео, где руки мужа моют кухню, сразу же и закрыла. Такого бездарного лицедейства я еще не встречала! Верка, ты хотя бы понимаешь элементарное, что счастливый человек счастье свое напоказ не выставляет??? Неужели ты не понимаешь, что вдвоем вы выглядите просто глупо и карикатурно? Лично мне хватило одной минуты вашего сиропа. Аферистка и прошмандовка!»

«Акын ты наш! Идешь по дороге, что видишь, о том и поешь. Ролик готов!»

«Господи, какая же Верка пустоголовая, это просто жуть! Двое детей, а она мечется туда-сюда, все куда-то бежит, за все хватается, но потом бросает. Не жизнь, а мышиная возня. Жалко детей – оба отстают в развитии, нуждаются в неврологической и логопедической помощи. Бедные детишки!»

Таня читала ветки комментариев и не верила, что это – про ее любимую Верочку. Неужели она сама настолько слепа? Как-то попыталась вступиться:

«Ваши слова – как ледяной душ после душевных посиделок. Лично не знакома с Верой Редрик. Не знаю ее историю до канала. Аферистка и еще как? Прошмандовка? Странно. Не могу ее так называть. Почему вы так болезненно реагируете на чужую жизнь?» – напечатала Таня и стала с интересом ждать ответа. Время было три часа ночи. Она сидела в обнимку со своей бессонницей в собственной спальне за собственным компьютером.

С тех пор как Таня увлеклась соцсетями, да еще и продумывала, что же ей снимать и выпускать на своем канале, общение с мужем сократилось до утреннего приветствия и вечернего прощания перед тем, как разойтись по своим комнатам. Леша своим присутствием в ее жизни и квартире мешал Тане постигать таинства чужих жизней. Пытаясь разобраться в происходящем и найти свою правду, она стала изучать ответы самой Веры на критику. А она, как отметила для себя Таня, отвечала почти всем. Как только времени у нее хватает?

«Спасибо за ваш комментарий!»

«Спасибо, но мы с мужем не спрашивали совета, а лишь поделились своим способом».

«Может быть, вам попробовать не писать того, за что приходится извиняться?»

Некоторых Вера просто блокировала. Это можно было увидеть по исчезновению целых веток обсуждений. Таня вначале не понимала, куда делись ее ответы другим людям, а потом ей кто-то подсказал, что это блогеру не нравится развернувшаяся против нее дискуссия, и она, удаляя первый коммент, ликвидирует всю ветку.

Не дождавшись ответа, Таня написала еще один комментарий:

«Будет очень жаль, если подозрения окажутся правдой. Мне нравится, что делает Вера. Наблюдаем дальше». – И поставила смайлик-улыбку.

Потом она стала все чаще подключаться к обсуждениям, переходящим в осуждение, поймав себя на мысли, что, если пишешь человеку что-то хорошее, он, как правило, отвечает «спасибо», а если задеваешь, критикуешь, как говорит молодежь, «выводишь на эмоции», то получаешь в ответ совсем другую реакцию.

Тебе отвечают, оправдываются, спорят, доказывают свою правоту, а раз доказывают, значит, действительно что-то тут не то.

И Таня научилась писать так, чтобы ей отвечали:

@Taty Volk «Верочка, вы меня извините, я вами восхищаюсь, но разве можно так кормить мальчиков, они, верно, у вас в диатезе, это недопустимо».

@Вера Редрик «Вы врач? Отчего вы решили, что знаете, как лучше моим детям?»

Тут же ветка комментариев росла, находились люди, которым тоже не нравилось, как Вера кормит детей, и от слов о питании переходили на обсуждение самой Веры и ее семейной жизни. Таня чувствовала себя важной и нужной. Ведь это именно она подняла такую тему.

Спать не хотелось, да и некогда было. Таня с упоением смотрела, писала, отвечала и не могла остановиться, так ее морально и эмоционально выматывало происходящее. Садясь поздно вечером за компьютер, она пребывала в приподнятом настроении и предвкушении своего обличающего триумфа, часа через три-четыре увлеченного чириканья и общения она была измождена, как после двенадцатичасовой рабочей смены на ногах.

Заметив забрезживший за окном рассвет, она усилием воли заставляла себя выйти из Сети, досматривая ответы на свои комментарии в телефоне по пути в ванную. А потом падала в постель, напоследок еще раз пролистав ленту уведомлений, и быстро засыпала, чего с ней не случалось уже много лет, продолжая во сне выискивать недостатки и указывать на несоответствия, выводя на чистую воду этих «блохеров».

Леша родился на окраине небольшого поселка городского типа в Воронежской области. Дед и прадед Леши были землемерами. Профессия когда-то уважаемая и востребованная в крае Черноземья.

Маленький Леша вместе с дедом шастал по полям, помогал таскать сажень – огромный циркуль, в ногу с которым дед обходил поля, измеряя их. Частенько и в командировки в соседние районы ездили вместе. На большом грохочущем грузовике ехали: дедово оборудование, громыхающее на кочках, веселый дядька-водитель, насвистывающий песенки, не вынимая изо рта цигарки-козьей ножки из-под кустистых усов, дед в кирзовых сапожищах и потертых галифе, на коленях у которого болтался любопытный до жизни единственный внук Лешка – любитель кислющих зеленых яблок да разных жуков-червяков, которых он собирал в спичечный коробок, пока дед ходил со своим циркулем.

Его решение поступать в Институт геодезии и картографии не понял никто. Мать с отцом крутили пальцем у виска, друзья считали Лешку странным, учителя недоумевали – с его-то успеваемостью он мог и в Бауманку рискнуть, а то и покруче куда. А тут – землеустройство. Вот ведь дед, задурил парню голову!

Дед к тому времени ушел на небеса, завещав Лешке самую большую свою ценность – товарища, с которым были пройдены сотни километров по нашей грешной земле, как говорил дед.

– Я, Леша, всю землю обогнул со своим саженем, смотри, какой он у меня. Видишь, аж блестит там, где я руками за него держусь, это как мои вторые ноги. А работа наша с тобой – самая благодарная. Мы – хранители земель русских. От нас с тобой зависит, где поле будет, а где село, что посадят в этом году. Споры решаем между деревнями, дворами и людьми. Важная у нас работа и красивая. Идешь себе, гуляешь, ветер ловишь, запах перемен ощущаешь и тут же работаешь. Мечта!

И вот Лешка приехал в Москву. Вышел из метро на «Курской», прошел в переулки, спотыкаясь о мусор и прикорнувших тут же бомжей. Он шел поступать в самый унылый и заурядный в мире Институт геодезии и картографии, как сказала Леше классная руководительница, так и не сумевшая смириться с выбором своего лучшего ученика.

Леша не замечал всех «прелестей» привокзальной жизни, мусора и туалетов на каждом углу, бывших бичом в начале девяностых в Москве. Он был счастлив от достижения своей цели на пути к мечте деда, ведь он теперь будет продолжателем династии, хотя отец Леши отказался от подобной идеи и всю жизнь работал водителем рейсового автобуса, считая своего отца – Лешкиного деда – романтиком и самодуром.

Леше удивились даже привыкшие ко всему преподаватели и, увидев парня с таким уровнем подготовки, подумали, что Леша, видимо, вышел на станцию раньше, а потому не попал в Бауманку.

Но Леша был самым счастливым на свете – он не просто получал профессию мечты, но и встретил свою Танюшку.

Они учились в одной группе. Танечку Леша заприметил сразу, буквально на первом занятии. Она разительно отличалась от всех девушек не только их группы, но и всего потока. Равных ей не было. Подойти решился только через месяц. Переживал, что она на него и не посмотрит.

Когда-то, еще мальчишкой, Леша засиделся в библиотеке, куда его затащил дед, пока сам о чем-то договаривался в местном клубе, соседствующем с храмом книг. Перебрав все детские книжки, от скуки мальчик опять подошел к улыбчивой девушке-библиотекарю, которая листала альбом с картинами разных художников. Он встал рядом с ней и с интересом рассматривал незнакомые ему горные пейзажи, морские просторы, людей в пышных одеждах, удивительных животных. Девушка листала и листала картинки, иногда что-то комментируя, называя фамилии авторов… Леша не запоминал ничего, он уже отчаянно хотел домой, к маминым пирогам, борщу и телевизору с мультиками, когда она перевернула еще страницу – и мальчик замер в восхищении. С разворота художественного альбома на него – да, именно на него, даже вовнутрь него, самого обычного белобрысого и долговязого Лешки с драными коленками – взирала снежная королева из его любимой детской сказки.

– Царевна-Лебедь. Врубель, – завороженным шепотом прочел вслух Леша.

– Страшная она такая. Холодная. Фу! – резюмировала девушка-библиотекарь и хотела перевернуть картинку.

– Стой! – Леша положил ладонь на разворот альбома. – Я еще не рассмотрел.

Чуть позже он случайно увидел эту же картину в журнале «Крестьянка», который выписывала мама. Дождался, когда она прочтет все рецепты и советы, а потом сложит его в большую стопку газет и журналов в углу прихожей.

Тогда-то он аккуратно достал, вырезал свою Царевну, положил в прозрачную обложку для школьных тетрадей и хранил под матрасом, пряча от всех и изредка доставая, чтобы поделиться своими мальчишескими тайнами. Царевна всегда Лешку выслушивала и одобряла, после разговора с ней все проблемы становились не такими сложными, а тупиковые, казалось бы, ситуации разрешались.

И тут она сама зашла в аудиторию для занятий.

«Ну не чудо ли?» – как говаривал дед.

Все годы их совместной жизни Леша так и смотрел на свою Царевну-Лебедь, как тогда на картинку в художественном альбоме. Смотрел и не мог поверить, что она согласилась быть его женой. Считал ее самой красивой на свете, любил ее фисташковые глаза с поволокой, в которых видел загадочные туманные заводи родных лесов, угольные брови домиком, напоминавшие пашни после схода весеннего снега, тонкие волевые губы с нежной потрескавшейся кожей, имевшие цвет заката над уставшей от засухи землей…

И вовсе она не холодная, как считали многие.

Вместе с женой Леша приобрел лучших тестя и тещу, образованных и интеллигентных людей, обожавших свою единственную дочь и с радостью принявших Лешу – внука деревенского землемера, просто за то, что он разделил их любовь к Танечке.

Правда, от мечты жить и работать на земле пришлось отказаться – его Царевна и слышать не хотела про переезд из Москвы. Да что уж там, узнав Танечку поближе, Леша понял, что не стоит и заикаться на эту тему, хотя в начале их отношений был уверен – один вуз же выбрали, – что Таня так же, как и он, любит землю и будет готова отправиться за ним хоть на край света.

Позже тесть устроил перспективного зятя, окончившего институт с красным дипломом, во вновь открывшуюся в свете новой экономической ситуации строительную фирму – совместное предприятие с турками и болгарами. Работал Леша близко к своей специальности, но вот землю видел только на чертежах да бумагах, которые подписывал.

И Леша стал как все. Он прилично зарабатывал, обеспечивал семью, уходил рано, приходил поздно, все в дом, все для своих.

Леша точно знал и видел в Танечке огонек света и добра, который теплился на дне ее души и который она боялась кому-либо показывать, и даже с ним, с собственным мужем, держалась порой отстраненно и холодно, а он вечно придумывал, как ее развеселить и порадовать, чтобы тронула губы робкая Танина улыбка и засветились лучики на дне туманной заводи.

Уж четверть века почти живут, дочь вырастили, быт обустроили, по миру поездили, а он все ждет и ждет, когда же она ему улыбнется.

Леша, как всегда, открыл дверь своим ключом. В доме было пусто и, казалось, холодно, несмотря на летнюю жару.

– Танечка, Танюша, я дома! – крикнул он с порога, пристраивая на столике в прихожей свой портфель с документацией и переобуваясь в удобные клетчатые тапочки, купленные ему заботящейся о всех и каждом Ольгой Гавриловной.

В глухой ватной тишине квартиры было слышно лишь, как капает вода из кухонного крана (ну никак он не мог победить эти проклятые прокладки, три раза менял, а толку – ноль), недовольно урчит холодильник от безысходной пустоты своего нутра да раздаются щелчки клавиатуры под пальцами в комнате жены.

«В комнате жены» – Леша до сих пор не мог привыкнуть к этому определению. Для него было полной неожиданностью решение Танечки разделить спальни. Да, пусть он был и не лучшим мужем, но разойтись по спальням – это как первый шаг в никуда.

Леша так и не смог за годы попыток разбудить в своей Царевне ту самую женскую сущность и ласкающую нежность, о которой мечтал. Да и интимная жизнь у них как не задалась с самого начала, так и сошла на нет с годами. Леша себя успокаивал, что многие так живут, а приятели посмеивались, когда он пытался невзначай выяснить, как у них и что делать. По пьяни они с мужиками и не то обсуждали, только их советы Лешу не устраивали.

Все над ним подшучивали и рекомендовали завести себе кого-нибудь на стороне, жить и не париться.

– Леха, ну что ты заморачиваешься? Заведи себе бабу, лучше молодую, и жизнь засияет новыми красками.

Советы выглядели примерно одинаково, но это был не его путь и метод. Леша чего только не придумывал, чтобы как-то добавить в их жизнь романтики. Приглашал жену в ресторан не по праздникам, а, бывало, спонтанно, по настроению, когда видел, что она загрустила или не хочет готовить; покупал билеты в театр – Танечка ведь из интеллигентной семьи, заодно и он, деревенщина, приобщится. Старался всегда подгадать отпуск, чтобы всем вместе ехать.

Дачу вот только сразу невзлюбил. Ему, человеку, выросшему в своем доме с огородом и полями за околицей, было категорически непонятно, ради чего в субботу утром три часа ехать на дачу, чтобы там провести сутки и потом так же медленно и печально ехать по пробкам назад. Где тут отдых и слияние с природой? Выпивать он толком не выпивал, к шашлыку был равнодушен, и баня его не прельщала.

Первой его заграничной поездкой было подписание нового контракта с болгарскими коллегами. Таня тогда так обрадовалась, что они едут на целых три недели в Болгарию.

Жить будут две недели в Бургасе, а потом еще в Созополе, в старом городе, в прекрасной вилле над морем. Уж куда романтичнее, казалось бы! Но и тут у него ничего не получилось так, как он себе представлял. Таня все три недели себя плохо чувствовала, ей было одиноко, пока он работал, а не работать он не мог. Ее пугали и раздражали местные торговцы и официанты, она переживала за Ладу – то ребенку жарко, то вода холодная, то кормить она не знает чем, то обгорит девочка. Она жаловалась, как не любит Черное море, где то медузы, то водоросли, вот другое дело Средиземное – и так до бесконечности.

Всю поездку Леша разрывался между деловыми встречами и удовлетворением потребностей семьи. Романтики не вышло. Их личная жизнь не наладилась.

«Ну что же, брат? Сам виноват. Мужик же, твоя ответственность. Делай выводы», – сказал он тогда сам себе и сделал. Больше в командировки они вместе не ездили, дабы не расстраивать Таню и не подвергать опасности дочь. Теперь он покупал им путевки на двоих в «пять-звезд-все-включено», провожал в аэропорт, ждал возвращения и дико страдал. Таня даже не звонила ему никогда из поездки. Отвечать отвечала, но сама не звонила.

Все годы их брака Таня работала. Это была ее принципиальная позиция. Так она показывала мужу, что номинально от него не зависит и если что… Вот это самое «если что» и останавливало их не раз от того шага в пропасть, который сейчас они уже почти сделали, как казалось Леше, после разделения спален.

Она была хорошим специалистом: в наше время, чтобы отработать с одной записью в трудовой книжке, нужно постараться и быть либо преданным своей компании, либо очень востребованным профессионалом, либо плыть по течению – этот вариант и выбрала Таня.

Карьеристкой она точно не была и придерживалась позиции, что добытчик в доме – муж. В общем-то, благодаря этому Леша и рос по службе – старался для семьи. После две тысячи четырнадцатого в строительстве многое поменялось, пришли новые люди, порядки и законы. Фирма, в которой работал Алексей Волков, сильно просела.

За следующие десять лет ее десять раз перепродали. Руководство менялось с такой скоростью, что он, один из ведущих специалистов, не успевал запоминать имен начальников, заказы были только тендерные. Тендеры выигрывали свои люди, и будет заказ или нет, зависело от того, кто у них был управляющим директором в данный момент.

Со временем Леша понял, какие игры устраивает их руководство – под тендер нанимались подрядчики на условиях постоплаты, они выполняли заказ, подписывался акт, а деньги, полученные от генерального заказчика, исполнителям не переводились, а оседали в компании, где работал Алексей. Попросту говоря, они «кидали» людей. Точно как в мутные девяностые. Подрядчики потом судились, но Лешины боссы ликвидировали юрлицо, регистрировали новое, покупали себе очередные коттеджи и часть добытой выручки раздавали своим сотрудникам как дань за молчание и за согласие продолжать работать в том же духе. И Леша ушел.

– Танечка. – Леша сделал несколько шагов по квартире, зашел на кухню, открыл холодильник. Один лимон, кусок дорогого сыра – Таня любила утром пить кофе с лимоном и сыром – да кастрюля с супом недельной давности. Изучив содержимое, он тихо притворил дверцу.

– Таня, я дома! – Леша подошел к закрытой двери ее спальни и остановился в нерешительности. Так войти или стучать? А стучать в спальню к жене – это как вообще? Нормально? Хотя, наверное, нормально, взрослые же люди, что такого? Пока же он тихо стоял и слушал, как она что-то печатает и еще какие-то странные звуки. Кто-то тихо говорил. Голос неприятный. Будто что-то выговаривают кому-то.

«А вдруг она не одна? А с кем? И почему в спальне?» – Мысли мелькали со скоростью, которой позавидовали бы фотоны – частицы без массы, вынужденные, чтобы не исчезнуть, всегда двигаться. Леша усмехнулся сравнению. Вот и он вынужден всегда быть в движении, чтобы не исчезнуть из жизни собственной жены.

«А нужно ли мне это на самом деле?» – вдруг так ясно сформулированный вопрос удивил. Мысль, лежащая на поверхности, а он и не задумывался. Как женился, так и знал, что только вместе. А теперь? Тесть с тещей умерли, и вместе с их уходом исчезло то самое тепло дома и семьи, которое хоть как-то его связывало с Таней, а потом и дочка съехала, увезя с собой остатки того тепла. Остались он и Царевна-Лебедь.

Пару лет назад Леша возвращался с очередных переговоров, офис заказчика располагался на «Новокузнецкой», в Кадашевских переулках. Осень была в тот год восхитительно теплой, Москва – отреставрированной, вылизанной до состояния ярмарочного пряника. Переговоры прошли успешно, и он решил пройтись.

Дорога сама привела его в Третьяковскую галерею. Он купил билет, взял аудиогида и, надев наушники, двинулся по залам. Знал ли он заранее, что именно там выставлен оригинал так впечатлившей его в детстве картины? Нет. Поэтому замер, когда, переходя из одного зала в другой, вдруг издалека увидел знакомые крылья и взгляд в полуоборот через плечо. Подходил к ней медленно. Присел на бархатную банкетку на гнутых деревянных ножках, услужливо поставленную работниками музея для таких, как он, сильно впечатленных.

Присел, слушал голос экскурсовода в наушниках, а сам не мог отвести от нее глаз. Таня с годами стала похожа на нее еще больше. Он разглядел то, чего раньше то ли не видел, то ли не хотел видеть, а может, и просто был слеп.

«Картина Михаила Врубеля „Царевна-Лебедь“ – один из самых загадочных образов русского символизма, – звучал приятный женский голос из выданных наушников. – Холодная красота, трагический взгляд, призрачный символ недостижимой любви».

Недостижимой любви… Вот ему и ответ.

«Михаил Врубель полюбил жену своего покровителя, искусствоведа Адриана Прахова. Эмилия Львовна стала для Врубеля навязчивой идеей, отвергнув его ухаживания. Она позировала ему для Богоматери, и именно ее черты, а не черты жены и вдохновительницы Врубеля Надежды Забелы, угадываются во многих его последующих работах. Он писал ее, тайно вплетая в образы своих картин любимые черты недоступной ему женщины, тем самым превращая ее в призрачный символ. Прекрасный, но недостижимый. Врубель не просто писал картины и иллюстрировал сказки, он шифровал свою боль». – Леша сидел, не в силах отвести взгляд от холодной красоты Царевны. Картина словно ожила, и на Лешу смотрела Татьяна. Диктор же рассказывала ему про него самого и его любовь, одну на двоих.

«Лебедь так и остался мечтой. Прекрасной, холодной и вечно недоступной. Закончить хочу цитатой Пикассо: „Искусство – это рана, превращенная в свет“. В случае с Царевной – лунный свет на ледяных перьях», – завершила свой рассказ аудиогид.

Леша не мог встать до самого закрытия музея. Перед его глазами, как в детском диафильме, мелькали фрагменты его жизни, цветные квадратики любви и усилий, которые он прилагал, чтобы отогреть ледяные перья. А потом пленка в диафильме закончилась. Черный экран, и лишь перья продолжали мерцать в лунном свете.

– Ну что тебе? – порывисто спросила Таня, как человек, который очень торопится, а его отвлекают. Она чуть выглянула в приоткрывшуюся дверь, заслоняя собой вход в комнату.

Леша вздрогнул от неожиданности, вылетев из морока своих размышлений.

– Хотел сказать, что я дома.

– Так я слышала. Ты же полчаса уже кричишь. Голодный?

– Нет. Спасибо. Не буду тебя отвлекать, – сдержавшись в очередной раз, сухо ответил Леша. Ну когда, когда же он с ней поговорит? Сколько раз он мысленно представлял их диалог, каждый раз понимая, что, если он начнет говорить, все рухнет. Он не сдержится больше, а она – она никогда не пойдет ему навстречу. Их дорога – с односторонним движением, а он дал слово тестю беречь Танюшу и их родственницу Марфу. Может, это и глупо – держать слово, когда ты не нужен, но он его дал и теперь раздумывал, как ему поступить.

Леша раздумывал уже долго, и увольнение с работы, казалось, было одним из его шагов к себе – куда-то туда, куда он не дошел в своем желании воплотить в жизнь дедову мечту, а задержался с человеком, которому абсолютно безразличен.

Леша стоял в коридоре между их спальнями. Его накрыла безысходная слабость, вселенская усталость от тщетности бытия.

Танина дверь открылась, и она стремительно переместилась мимо него, абсолютно не удивившись его присутствию, словно не заметила. Прошла мимо. Послышался шум услужливого чайника. Дверь в ее комнату осталась открытой. Тот же неприятный мужской голос задавал вопросы, а кто-то другой на них отвечал.

Леша машинально сделал полшага в сторону дверного проема и с порога заглянул в спальню жены.

Кровать была не застелена. На столе стоял включенный компьютер, на экране которого сильно побитый жизнью пожилой мужчина в робе заключенного сидел за столом и отвечал на вопросы, по-видимому, следователя. Рядом на штативе стоял Танин смартфон, который она попросила подарить ей на Восьмое марта, и он, обрадовавшись, что ей что-то от него понадобилось, купил ей лучшую модель.

– Мне для блогинга. Я буду канал вести. Ну, пожалуйста, Леш. – Таня сложила ладони домиком, улыбнулась и поцеловала его в щеку.

«Как ребенка», – подумал он тогда, но согласился и купил этот смартфон стоимостью в две месячные зарплаты среднестатистического служащего.

На телефоне была включена запись. Подойдя чуть ближе, Леша разглядел подпись под видео на мониторе компьютера: «Полное интервью скопинского маньяка Виктора Мохова». От удивления Леша присел на стоящее рядом компьютерное кресло.

– А зачем ты это записываешь на телефон? – обратился он к возникшей около него жене с чашкой крепкого кофе в руках.

– А зачем ты подглядываешь, что я делаю? – нервно спросила Таня, со стуком поставила чашку на стол и потянулась выключить монитор. – Блин, всю запись мне сбил, ну просила же: не заходи ко мне!

– Таня, объясни мне, чем ты занимаешься, ты все-таки моя жена, и я как бы должен знать.

– Я канал веду на МайТубе уже почти полтора года. Удивительное желание узнать что-то обо мне, не зная ничего.

– Почему же не зная? Ты говорила, что у тебя канал и там даже подписчики есть, что ты хронику какую-то выкладываешь, ну, новости, я так понял. А это что?

Таня не хотела показывать мужу, чем она занимается. Ее единственным желанием было, чтобы он вышел из комнаты.

– Погоди, я посмотрю, я должен знать. – Леша свернул вкладку на мониторе, под ней открылось еще одно окно с названием канала «Страх за поворотом» и прямоугольные иконки с названиями видео. Весь контент – про убийц и маньяков.

– Отойди, отойди, я тебе говорю! Как ты смеешь лазить в моем компьютере?! – Таня разозлилась и отпихивала его от экрана.

Леша читал названия роликов:

«Жертвы Чикатило. Интервью с родственниками, следователями, оперативниками!!!»

«Морг в девяностые. Хроника».

«Маньяк-гастарбайтер: история из первых уст».

«Маньяк-каннибал: документальное видео».

«Коневский маньяк. Не казните моего убийцу. Документальный фильм».

– Таня, что это?! – Леша не знал, как реагировать.

– Это мой канал на МайТубе. Видишь, сколько просмотров? Людям интересно! Спрос родил предложение, – с вызовом ответила Таня. Ей было очень стыдно, и своим гонором она пыталась задеть Лешу и выставить его из спальни.

– Понятно… – Леша молча встал из-за стола. Поставил стул на место и вышел из комнаты. Зашел к себе и не раздеваясь лег на кровать.

«Я совсем не знаю этого человека, – лишь одна мысль крутилась у него в голове как заезженная пластинка. – Совсем не знаю».