Лето в Подмосковье всегда непредсказуемое. То скупое на жаркие дни, поливающее затяжными, сыплющимися с небес через мелкое сито дождями, с зябкими ночами, от которых все вокруг уже к вечеру покрывается серебристой россыпью ледяной росы. То вдруг щедро жаркое, с палящим, как на юге солнцем, слепящим глаза и припекающим макушку, почти восточным знойным ветром с ароматом вяленой земляники, порывистыми длинными грозами со сверкающими по всему небу зарницами и мелкой крупкой хрустких градин, усыпающих распаренную землю.

Таня любила лето, хотя всегда ворчала и жаловалась на погоду. Ей было то слишком жарко, то слишком холодно, то просто слишком. Но в этом году ей было не до капризов погоды, она была так увлечена новыми соседями – наблюдениями за их жизнью, возможностью поделиться эксклюзивной информацией со своими единомышленниками в интернете и сплоченной командой, в которой она сама себя назначила предводителем, и, чтобы удерживать эту позицию, постоянно добывала какие-то новые сведения про Веру Редрик, – что роптать у нее просто не было времени. И тут такое – подарок судьбы!

И как это она сразу не догадалась, кто такие Влад и Вера, поселившиеся рядом с ней? Как можно быть настолько слепой?

Когда-то давно она нашла рецепт Вериного кекса и, как говорят, «подсела» на канал Веры Редрик. За несколько дней буквально запоем пересмотрела все видео, препарируя в попытке понять, что же не так в этой с виду идеальной женщине.

Блогерша грамотно говорила, смешно растягивая букву «о» и чуть картавя, открыто улыбалась, не боялась быть смешной и ошибаться – бывало готовит и скорлупу вместе с яйцом бросит в миску, засмеется над собой, назовет себя неумехой и готовит дальше, не вырезая этот фрагмент.

«Я бы так хотела, но не смогла бы. А она молодец!» – думала Таня и включала еще и еще, ожидая следующего ролика и возможности вновь оказаться рядом с Верой, под ее обаянием, в какой-то невероятной атмосфере, царившей вокруг нее и ее собеседников.

У Редрик было много контента, она была буквально везде. Во всех соцсетях, вела два канала – один с обзорами интерьеров, называвшийся «Охотница за интерьерами», другой – про свою жизнь – «Вера Редрик: живу и дышу», на котором делилась своими мыслями, рецептами, советами из собственной жизни. Иногда там появлялось что-то очень личное, и было ощущение, что ты как бы из-за стекла подглядываешь за жизнью другого человека. На этом канале выпуски выходили реже, чем на основном, но именно он Тане понравился больше. Чем? Наверное, ощущением соучастия.

Читая комментарии, Таня видела, что люди делятся на тех, кто открыто восхищается Верой, и тех, кто недоволен буквально всем, что она делает. Она с интересом изучала мнения других людей, сравнивала со своим, иногда соглашалась, в другой раз возмущалась и писала слова в защиту Веры.

«Вы очень не любите, если вас не хвалят».

«Вера не терпит критику, вас сейчас выкинут, аккуратнее».

«Дети вечно голодные и брошенные».

«Муж – нищеброд, сидит у Веры на шее, жду, когда она его наконец бросит».

«Что за платье на вас? Так только колхозники одеваются».

«Почему меня заблокировали в Тудаграме? Я же ничего такого вам не писала».

Комментарии в соцсетях были Таниным открытием. Иногда они были интереснее и информативнее самого выпуска.

Купив новый ремень мужу, Таня просчиталась с размером, было необходимо как-то решить этот вопрос. Муж, как обычно, самоустранился, засунув ремень в дальний ящик для забытых навечно вещей и продолжал носить свой непотребно ободранный и сильно любимый экземпляр, который позорил Таню и все поколения ее интеллигентной семьи.

«Как сделать отверстие в мужском ремне?» – поинтересовалась она в МайТубе. Поисковик услужливо накидал варианты роликов. Пробежавшись глазами по обложкам и пропустив мужиков с дрелью (как потом выяснилось, напрасно), пацанов с отвертками, бабку с шилом, Таня остановилась на картинке, где было изображено много разных ремней.

– Здравствуйте! Часто в нашей жизни бывает, что мы или поправляемся или худеем и на наших ремнях нам нужно сделать дырочку, – голосом фрекен Бок из мультика про Карлсона вещала автор ролика – судя по фото на аватарке, женщина далеко не молодая, основательная и хозяйственная. Таня теперь знала, что это такое – аватар, и любила посмотреть, если была такая возможность, с кем имеет дело.

«Вот ведь, все они как сговорились! „Булочка“, „дырочка“! Ну ладно, та хоть маленькая была, а эта-то! Куда катится мир и вместе с ним русский язык?» – только было успела подумать Таня, как услышала очередной перл автора ролика.

– Если это ремень хороший и очень дорогой, то гвоздем его не проширнешь, потому что будет… ну… некрасиво!

– «Проширнешь»! Господи, откуда она?! – продолжая слушать ролик, Таня полезла в комментарии, в это время женщина на экране издевалась над всеми ремнями подряд. Чем только она их не дырявила! Откуда-то в ее руках появились специальный пробойник и доска, хотя дело происходило в обычной квартире. Она взяла молоток и что есть сил долбила все ремни подряд с переменным успехом.

– Да она просто издевается над ремнями! Ненормальная какая-то! А ремни-то вроде все мужские! Боже, муж обалдеет, когда их увидит!

Далее в ход пошла дрель со сверлом для металла, потом ножницы – и по итогу от ремней ничего не осталось. Одни лишь дырочки.

В комментариях благодарили, восхищались и описывали свои способы. Там Таня и нашла ссылку на другое видео, с помощью которого научилась делать отверстие в ремне с помощью дрели и сверла, а самое главное, что она прочла уже в комментариях, – это подсказку, что ремень нужно положить лицевой стороной вверх и сверлить с этой стороны, иначе отверстие будет неаккуратным.

С ремнем Таня справилась. Дрель у нее была в кладовке. Там же лежали и другие инструменты, которыми почти не владел ее муж и прекрасно владела Таня благодаря своему деду по матери Гавриле Петровичу – человеку с инженерным образованием и стремлением всему научить внучку. После этого случая она сделала вывод, что комментарии бывают полезнее видео. Странно, что иногда блогеры вообще закрывают комментарии, тем самым лишая зрителей возможности делиться своим мнением. Это было даже жестоко.

После того как Лада зарегистрировала ей аккаунт, Таня тоже начала комментировать. Оказывается, есть такое пространство, где можно высказывать то, что ты думаешь на самом деле, где есть люди, которые тебя понимают и поддерживают, которым твое мнение небезразлично. И это не авторы видео – они-то как раз редко обращали внимание на то, что писала им Таня, либо отделывались простым лайком или сердечком, ну, максимум «спасибо» напишут – и все. А вот такие же зрители, как и она, общались в комментариях под видео, обсуждали ролик, автора, делились своими советами и секретами. Тане открылся целый мир, в котором она нашла свое место.

«Извините, вы – молодец, но я, как мать взрослой дочери, хочу вам сказать, что вы абсолютно не умеете управляться с детьми. Вас даже опасно к ним допускать. Только не обижайтесь! Это лишь мое мнение», – писала Таня молодой женщине, которая рассказывала про свой отдых с детьми в Болгарии, где два белобрысых бутуза сидели под полуденным солнцем на пляже, совсем даже не в тени и без панамок, да еще и уплетали арбуз явно немытыми руками.

Таня искренне возмущалась безалаберностью матери. Да как такое можно вообще людям показывать?! А вдруг кто-то так же высадит детей под солнцем с непокрытыми головами, даст им диатезный арбуз, а сам пойдет гулять по пляжу и снимать видео, оставив крошек одних? И все ради контента и денег.

Когда Ладе было три года, Таня тоже ездила с ней в Бургас. Мужа по работе отправили в командировку, он обменивался опытом с болгарскими коллегами, а семья, то есть Таня и Лада, отдыхала. Дочка была такая куколка! Любознательная голубоглазая блондинка с курносым носиком, наливными щечками, пухленькими ручками и ножками. Никто мимо не мог пройти, чтобы не умилиться и не сделать комплимент!

Таня прекрасно помнит то острое ощущение брезгливости, когда местные мужики – хотя, может, это были и не болгары, а какие-то приезжие торгаши, которых тоже полно в Болгарии, тесно соседствующей с Турцией, Грецией, Румынией, их там и не отличишь, все черные и волосатые – так и норовили своими крупными лапищами дотронуться до белокурых волос ее дочери, а Ладочка, увидев улыбающихся ей людей, с радостью бежала им навстречу знакомиться, протягивая ручки за сочными персиками или краснобокими яблоками, которыми ее все потчевали – в Болгарии любят детей. Только Таня не хотела, чтобы до ее дочери дотрагивались, угощали, норовили завести в очередную сувенирную лавку, чтобы и она зашла следом и что-то купила. Несмотря на все свое солнечное солено-морское гостеприимство, эта страна оставила совсем другой след в ее душе из-за отношений с мужем, обострившихся там донельзя.

Они постоянно конфликтовали, муж пытался с ней мириться, покупал различные, совершенно не нужные ей безделушки, перетягивал на свою сторону дочь, а Таня дулась и отказывалась от его подарков, ссылаясь на то, что вынуждена целыми дня возиться с ребенком, пока он на своих переговорах, что устала и совсем никакой это не отдых для нее. Лишь однажды ей понравился его подарок. Зашли в маленький магазинчик, где продавали местное серебро ручной работы, и она сама выбрала для себя заколку с розами – популярная тема в Болгарии. Заколка-автомат. На широкой планке закреплены три выпуклые розочки в обрамлении листочков. Очень изящно, необычно и удобно. Она тут же примерила. Серебро было с чернением, заколка легкая и не цепляла волосы, стоило дорого, но ей было очень нужно и Леша купил. Ладочка потом так и норовила стянуть ее с волос матери, просила заколоть себе, да только у дочки были совсем тонюсенькие волосики и заколка на них не держалась, зато осталась символом Болгарии, где все еще не так плохо было между ними, где они еще пытались найти общий язык.

Воспоминания о том отдыхе были живы благодаря фотографиям. Фото дают нам возможность разбудить, взбодрить «шипики памяти», как говорит одна очень известная ученая дама, прославившаяся в сети интернет своими исследованиями мозга.

Таня иногда пересматривала семейный альбом. На всех фотографиях они с мужем и дочкой выглядели счастливыми, хотя разве кто-то выглядит несчастным на семейных отпускных фото? Нет. Все старательно улыбаются на камеру, даже если до этого ссорились, не разговаривали друг с другом часами, а то и днями, или вообще практически разошлись… Ведь фото останутся надолго, а то и на всю жизнь, ради этого можно собрать себя из мелких колких кусочков, даже вынырнуть из бездны отчаяния, глубоко вдохнуть, растянуть губы в фальшивой улыбке, а может, и обняться, упершись взглядом в безжизненные, некогда родные глаза, и – вот оно мгновение: «Внимание, снимаю!» Фото готово. Наслаждайтесь!

Чтобы не было вопросов и ваши воспоминания были только позитивными, улыбайтесь, когда вас снимает камера. Простой рецепт мнимого счастья. А что за кадром? Правду и цену знаете только вы.

Леша не был москвичом. Это, пожалуй, все, что нужно было знать, чтобы понять их отношения. Да, Таня именно так всегда и думала. Думала всегда… Нужно было думать тогда, когда выходила замуж.

Они познакомились в институте, куда она поступила с легкостью в результате недобора – желающих стать картографами и геодезистами особо не наблюдалось. Ей казалось, что до непосредственного столкновения с этим вузом мало кто из абитуриентов, как и она сама, вообще знал о существовании таких профессий и уж тем более – вуза с таким профилем. Группа небольшая, всего двадцать человек, из них половина женская и половина мужская, хотя, придя первого сентября на занятия, окинув взглядом тех, с кем ей предстояло провести ближайшие пять лет («О боже!» – закатила глаза Таня), она прикинула, что общаться тут, пожалуй, не с кем. На вечерний вопрос родителей о том, кто с ней учится, Таня попросила больше не спрашивать об этом, дабы не напоминать о ее позоре:

– Мам, это такой стыд, что не стоит и говорить о них. Странные они все какие-то. Хотя нет, скорее убогие.

– Что, так все плохо? А мальчишки? Поди, романтики… – предположил Михаил Дмитриевич, чуть сдвинув на нос крупные очки с толстыми стеклами, чтобы лучше видеть дочь, оторвавшись на мгновение от изучения свежих новостей в любимой «Вечерней Москве».

– Пап, ты понимаешь, о ком ты? Там же все неудачники земли собрались, хотя да, наверное, это и есть романтики, – усмехнулась Таня, вспоминая своих одногруппников – деревенских увальней в мешковатых брюках с широкими кожаными ремнями, косолапыми крупными ногами в потертых кедах из сельпо и растрепанными волосами. Она их даже не идентифицировала по именам и лицам, они слились для нее в одного нелепого персонажа, которого она отсекла от себя за ненадобностью.

Но все совсем плохо не бывает, а может, человек так устроен, что из плохого выбирает для себя лучшее, ну, как говорится, на безрыбье и рак…

Таня выбрала Лешу. Хотя Леша всю жизнь считает, что это он выбрал Таню. Его версия ей не нравится – в этом случае ее утверждение, что муж женился на ней из-за прописки, точно подтверждается, а это уж слишком, когда такое звучит из его уст, а не из ее.

То ли дело, когда говорит она сама – строго так, в порыве гнева, с обвинением и оттяжечкой в голосе.

– Да ты женился на мне из-за прописки! – Вот это совсем другое дело. Тут она главная. Ей только так хорошо. А Леша? Леша все время пытался командовать ею. На том и конфликтовали, пока до старости не доехали, а ее «за сорок» – это уже и есть старость, куда они вместе финишировали. Тоже слова-то какие – «финишировали вместе»! Это можно совсем про другое сказать и быть счастливыми по этому поводу. Но с ее Лешей (а ее ли?) можно было финишировать только в старость, причем с нулевым результатом.

Мысли бродили у Тани в голове. Когда же случилось их отчуждение с мужем и была ли она счастлива хотя бы однажды? Про любовь Таня себя уже давно не спрашивала. Еще в юности, столкнувшись с безответными чувствами к другу отца, который был старше юной Тани на сорок лет, она закрыла для себя болезненную тему любви, как тему страданий и стыда.

Вообще, все, что приносило боль, разочарование, выход из зоны комфорта, как сейчас модно говорить, Таня сразу вымарывала из своей жизни без шансов на возврат.

Она тогда, в начале их отношений с Лешей, подкатившим к ней уже через месяц учебы, видимо, в общежитии туго совсем стало, сразу ему сообщила, что ни о какой любви речи быть не может. Но Лешка точно был тем самым романтиком, которого ей напророчил знающий все про дочь отец. Михаил Дмитриевич, как и все ученые, был человеком рассудительным, неторопливым и очень внимательным к мелочам.

Со своей супругой Ольгой Гавриловной они составляли прекрасный альянс, какой получается при встрече людей из одного круга, а оба они были коренными москвичами из семей потомственных дворян, имели одинаковые семейные ценности – это было заложено в обоих с детства, и, несмотря на репрессии и войну, покалечившие обе семьи, донесено до потомков. У них было схожее образование и, как следствие, один круг общения – у обоих был главный университет страны и профессорская среда. Таня была поздним ребенком детей войны.

При таких вводных данных Таня, повзрослев, удивлялась, почему они живут в самой обычной пятиэтажной хрущевке, пытала родителей, где же все их семейное достояние и почему они не могут вернуться в тот самый особняк в переулке возле Гоголевского бульвара, где отец провел свое раннее детство.

– Дочка, ну разве в этом счастье? Ну нет больше особняка, нет наших семейных реликвий, ну и не нужно. Зато ты есть, мама есть, мы есть. Вот что важно, – объяснял он дочери, то и дело листавшей старые семейные альбомы – то немногое, что сохранилось из истории их семьи, изрядно потрепанной ветрами перемен.

– Папа, но это же нечестно! Где же оно, наше богатство? – недоумевала Таня, перелистывая пожелтевшие от времени страницы с подтеками на полях выцветших фотографий.

– Дочь, ну ты скажешь! Вот, – он дотрагивался пальцем до ее лба, – тут все твое богатство, помни об этом. И еще вот тут. – Михаил Дмитриевич брал ладошку дочери и прикладывал к ее сердцу. – Слышишь, как стучит под пальчиками? Это совесть. Она там живет и всегда о себе напоминает.

– Это сердце, папа, ты что, глупый? – спрашивала Таня, а сама прислушивалась. Ей казалось, что пальцы пульсируют и тоже тихонько постукивают.

– Для врачей – сердце, все верно, а для тебя – совесть. И если тут будет щемить, тянуть или болеть, то помни, что она страдает.

– И что тогда делать? – Тане не понравилось про совесть. На днях она в садике тихо взяла последнее яблоко – то, что осталось после полдника, и воспитательница отнесла его в закуток, где мыли посуду.

Таня знала, что одного мальчика повели к медсестре мерить температуру и это было его яблоко, но оно было такое вкусное, сладкое и манящее. Густой липкий сок пенился и тек по губам, наполняя рот сладостью, она помнила его вкус, хоть и очень быстро справилась со своим, выданным на полдник вместе с куском запеканки со сгущенкой.

Когда все уснули, а воспитательница вышла из группы, Таня тихонько выбралась из-под одеяла и на цыпочках, ступая босыми ногами по пестрому, местами протертому линолеуму, пошла за манящим ее яблоком, приотворила дверь моечной, ступила в прохладу тьмы и нащупала свою добычу, лежащую на низком столике рядом с аккуратно нарезанными прямоугольниками черного хлеба. Сделала еще шаг, притворила изнутри дверь – вот тут-то и колотилось изо всех сил, ухало и болело там, где сейчас папа держал ее руку.

Яблоко съела быстро. Торопилась. Вкус оказался совсем не тот, что там, за столом, когда она его ела вместе со всеми, смеясь над шуткой воспитательницы, глядя на соседку по столу Машу, уплетающую запеканку, и смешные кривляния самого младшего в группе – Коленьки. То яблоко было вкусным, а это оказалось кисло-горьким. Расправившись с яблоком, она не знала, куда деть огрызок, и пришлось его тоже съесть вместе с горьким противным червяком, чтобы не оставить следов. Таня так же тихонько вернулась на свою раскладушку, чуть скрипнув пружинами, аккуратно улеглась и накрылась тонким вытертым байковым одеялом цвета выгоревшего осеннего неба.

– Слушай ее. Совесть – это как твой компас в жизни, она и приведет тебя к богатству, – продолжил папа, прижав Танину голову к себе и поцеловав в макушку. Ей было тепло и спокойно у него на коленях. Сердце больше не ухало, а совесть свернулась уютным калачиком. Она так хорошо запомнила то ощущение, словно какое-то огромное теплое и пушистое покрывало накрыло ее вместе с отцом, укутав с ног до головы. Это и было счастье. А дальше? Дальше она пыталась испытать что-то подобное этому в жизни, но каждый раз в груди предупреждающе ухало и ей казалось, что ее найдут и накажут за то яблоко. Она научилась договариваться с совестью, чтобы не было больно.

Все-таки с Лешей им было хорошо. Да, нужно в этом признаться. И семья получилась, и дочь родили, да и живут до сих пор вместе. Все вокруг поразводились, а они живут. Как живут? Ну, это их личное дело, главное, что все знают: Волковы вместе.

Волковы. Фамилию мужа она брать не хотела. Отец настоял. Сказал, что оставлять свою – неправильно. Не делается так. А отца она слушала. Он любил ее. Да, больше Таню никто так не любил, как отец. Он был настоящий Шепелев, «из тех самых», как говорила бабушка по отцу, которую Таня почти не помнила – в ее голове остались лишь мимолетные воспоминания о старой плюшевой шали да черепаховом гребне в бабушкиных густых серебряных волосах, скрученных жгутом и прихваченных на макушке гребнем, которым Таня играла в кроватке, а потом он куда-то делся…

Она купила себе такой же (или очень похожий) на барахолке в Париже, куда ездила с мужем в конце девяностых, когда Леша только начал зарабатывать. Точно! Вот когда они были почти счастливы и даже не ссорились… Нет, ну ссорились, конечно, иногда, просто до конца еще не притерлись друг к другу, да и Лада тогда еще не родилась, они ее в Париже и зачали. Да, точно! Леша – романтик, это же он все организовал и гребень ей нашел.

Таня замерла. За окном забрезжил рассвет. В интернете она сидела по ночам – так было спокойнее, было в этом занятии что-то медитативное. Она переходила от ролика к ролику, погружалась в ветки комментариев, кому-то отвечала, с кем-то спорила, кого-то уличала во вранье, где-то удивлялась. Это был ее новый мир, она чувствовала себя в нем нужной, и он ее принял.

Вера бегала по даче «как электрический веник» – это смешное выражение ее мамы. Любовь Федоровна всегда и все успевала сама и требовала этого от других, в первую очередь от дочери. Она была высокоорганизованным человеком дисциплины, у нее все всегда было рассчитано до минуты и посчитано до копейки, составлен план на годы вперед, поэтому весь ее мир и вовлеченные в него люди-человеки двигались вперед с точностью кремлевских курантов.

– Вера! – звонила мама перед выходом с работы. – Я буду через полчаса. Ты все сделала, что я тебе утром написала?

– Да, мама, – отвечала Вера, а сама лихорадочно соображала, как успеть доделать мамин список на двух листах. Она, конечно же, задержалась в школе: там нужно было помочь оформить класс к празднику. Потом с девчонками заболтались, сидели на этаже у окна и обсуждали, кто куда поступать собирается, – ну как тут можно было уйти? А по дороге домой так мороженого захотелось, что они со Светкой на ее копейки, обнаруженные в кармане рюкзака, пошли на другой конец квартала в палатку с мороженым. И вот теперь: «Я буду через полчаса!» Катастрофа!

Сегодня, когда Вера уже сама была дважды мамой – тут она опередила свою мать и считала себя уже более опытной, – вспоминая свое детство, многое воспринимала по-другому, замечая, что с годами ее собственное отношение к матери меняется от обиды в подростковые и юношеские годы к частичному пониманию в период лет тридцати.

Теперь же, в свои сорок, Вера совсем по-другому смотрела на взаимоотношения с родителями и жалела их обоих, была благодарна за свое детство, ведь то, какой она выросла, как раз и зависело от того, как они ее воспитывали.

Поэтому она теперь с улыбкой вспоминала и пару соринок на полу в коридоре, – за которые мать могла и сапогом в спину запустить, нет, не больно, как правило, он летел мимо, но ощутимо бил по самолюбию, – и пыль на серванте в зале, за которую прилетала диванная подушка… Хотя тут же был и чай с конфетами, которые маме на работе подарили, а она Вере принесла:

– Вот, дочь, твои любимые, никому не отдала в отделе, сказала: это для моей Веры! Ну, полно тебе, что за нюни опять? Знаешь ведь, что сама виновата – к шести не успела убраться. А как ты жить будешь без дисциплины? Я же как лучше для тебя делаю. Думаешь, мне сложно самой пол подмести после работы?

Вера, размазывая сопли и утирая слезы, смотрела на маму и раздумывала, какой из ответов будет правильным, точнее, какого от нее ждет мама, за какой не начнутся опять крик и воспитательные беседы… К тому же так хотелось съесть конфетку и закрыться в своей комнате, предварительно помыв посуду после ужина.

– Нет, мамочка, тебе не сложно, но у тебя есть я, – с каждым годом своего взросления Вера все лучше изучала мать и понимала, какие ответы ее устраивают.

– Все верно. Для тебя же и стараюсь. Вырастешь и будешь так же своих детей воспитывать, помяни мое слово. Иди чайник ставь, сейчас руки вымою и поболтаем.

Любовь Федоровна, сменив тон и за пару секунд превратившись из злобной страшной тетки в добрую милую мамочку, устало присаживалась на пуфик в том самом коридоре, который Вера подметала три раза и где мама все-таки нашла пару песчинок, с трудом расстегивала молнию на впившихся в отечные ноги сапогах и просила Веру помочь стянуть.

Вера присаживалась на корточки, упиралась одной ногой в пуфик и двумя руками тащила на себя неподдающийся сапог, видела мамины икры, покрытые венами, раздутые то ли от болезни, то ли от усталости, и думала про себя: «Только бы у меня никогда не было таких ног…» И еще обещала себе никогда не бить и не кричать на своих детей, если они у нее когда-нибудь будут.

Родители Веры всю жизнь проработали, а отец и до сих пор работает на машиностроительном заводе. Там и познакомились по молодости. Мама – химик, долгие годы была заведующей одной из лабораторий, а отец – мастеровой, всегда руками работал. Веру они родили поздно, да еще такую «болявую», видимо, мамины химические опыты не прошли для ребенка бесследно, по мнению их местного педиатра Ольги Петровны, по совместительству – лучшей подруги Любови Федоровны.

– Ну что же ты хотела, Люба? Заморила ребенка в своей лаборатории, вот она теперь и «дохает», чуть что.

– Ты мне, Оля, дочь не порть! Что значит «дохает»? А кто из нынешних детей отличатся умом и сообразительностью? – съерничала Люба и сама же своей шутке усмехнулась. – Кто не «дохает» из них? Смотрю, ты что-то без работы не сидишь, с вызова на вызов как окаянная порхаешь.

– Так у них простуды, а тут почти астма! – оправдывалась Оля, зная бронебойный характер подруги.

– Я тебе дам, астма! Ты-то у нас на что? – она хватала сидящую на руках у врача Веру, шумно ставила ее солдатиком в трусах и майке на пол перед собой и строго говорила не понимающей их разговора девочке: – Ты, дочь, не слушай эту тетю, никакой астмы у Веры Кривоколенной быть не может! Поняла?

Вера усиленно кивала, зябко поводя плечами, сдерживая предательски подступающий приступ душащего ее кашля, стесняясь своих торчащих плеч и коленей и чужой, растянутой майки, которую в саду воспитательница перепутала и после сна Вере чужую, явно мальчишескую подсунула… Она пыталась возражать, но тут мама пришла: ее с работы вызвали из-за Вериного приступа.

– Вот и молодец! Все, давай пижамку наденем, и в кровать ложись. – Мама протянула Вере трикотажные штаны и футболку со смешными утятами – кто-то из Турции привез, челночили женщины на родительском заводе, подрабатывали.

– Ты ей ингаляции делай, которые я тебе оставила, вот. – Оля протянула несколько пакетиков. – Это мне пациенты привезли из Польши, у нас такого не продают.

И ведь вытянули подруги Веру из болезни. Не дали астме развиться, и мамина строгость пригодилась. Вера выросла такой же организованной, как мать, и жизнерадостной, как отец.

И ноги у нее получились совсем не такие, как у матери – это ее желание сбылось, в отцовскую породу пошла, несмотря на фамилию Кривоколенная – это надо же! В первом классе один мальчишка пытался ей кличку пристроить – Кузнечик, пришлось вспомнить мамину строгость и дать ему как следует. Кличка не прижилась, а мальчишку так и дразнили до девятого класса Обзывалой.

Да, а вот второе ее детское желание – не бить детей, если они у нее будут, – сбывалось с трудом, тут она постоянно маму вспоминала, даже призналась ей пару раз, когда внуков в Коломну привозили, что она теперь очень хорошо понимает, за что ее колотили.

Мальчишки у Веры с Владом получились – ураган. Это была гремучая смесь из характера Веры, Любови Федоровны и огненной внешности Влада.

Как только взрослые отводили от них взгляд, пацаны включали двойную активность: тут же доставались из шкафов все кастрюли, рулон туалетной бумаги оказывался в унитазе, мыло, натертое на терке, пересыпалось сахаром и какао – «Мы варим суперзелье!», в окно вылетала сковородка с приклеенными крыльями – пилотируемый инопланетный корабль.

Однажды они соорудили ракету из вырванных страниц отцовского журнала про футбол, свернув листы в трубочки, вставили их одну в другую наподобие пирамиды, пристроили конструкцию на стуле посреди зала и подожгли заныканными ранее спичками.

Тонкая бумага загорелась моментально. Столб пламени взметнулся к потолку, сразу захватив и обивку стула. Пацаны замерли в восхищении. В этот эпохальный для всех момент их, слава богу, застала вернувшаяся из ванной Вера, где она всего лишь минут десять полоскала белье. Съемная квартира была спасена от пожара, а «исследователи космоса» наказаны.

Их фантазии не было предела, Влад только смеялся, приговаривая, что правильные пацаны растут, а Вера, постоянно разгребающая последствия их шалостей, бывало, и не сдерживалась, шлепала своих хохочущих красноголовиков. Потом же чувствовала себя отчаянно виноватой, вспоминала клятвы детства и обещала больше никогда, никогда не замахиваться на своих мальчиков.

Вроде и дача маленькая, всего-то две комнаты, кухонька, прихожая и открытое крыльцо-веранда, а пока с утра набегаешься, уже вся взмыленная и потная. Опять жара. Только душ приняла – и опять можно идти мыться, вся мокрая.

Мужики ее еще спали. А Вера собиралась ехать на съемку, сегодня не на электричке. Заберет машину. Суббота, так что она на противотоке быстро доберется. Дачники на дачи, а она в город. Ехать нужно было на другой конец Москвы, в новый элитный коттеджный поселок, в городе должно быть пусто – домчится быстро.

«Так, платье погладила. Да, там такой интерьер, что лучше платье, а то потом Галя замучается чистить чат. Хотя мне бы юбку, жара такая, а я, как дура, в платье… Точно! Возьму его с собой и там переоденусь, а поеду в майке и юбке». – Вера стояла в летнем душе на улице. Прохладная вода текла тонкими струйками из большой ржавой канистры, поднятой на кривых железных «ногах» над землей. Вода туда набиралась из летнего водопровода вручную, то есть нужно было об этом позаботиться заранее. Влад обычно набирал воду утром, весь день она грелась на солнце, и вечером все они принимали душ.

Замороченная утренней беготней по дому – завтрак приготовь, про обед подумай, футболки мальчишкам чистые найди и погладь, саму себя накорми, красоту наведи и еще много-много всего – она тем не менее уже и в Тудаграм успела выйти кружочком – завтрак свой на скорую руку показала.

– Вот, мои хорошие, как всегда, все и сразу – опаздываю на съемку, сегодня будет эксклюзив! Год договаривались снять эту семью и их квартиру. Ждите включений! У меня сегодня для вас утренняя улыбка и дачный завтрак – овсянка с клубникой и кофе на летней веранде. – Вера переключила камеру от себя и сняла крупным планом симпатичную керамическую пиалу темно-синего цвета с изумрудными подтеками, поставленную на найденную в сарае деревянную с облупившейся краской доску некогда голубого цвета, на которую постелила меленькую вязаную салфетку с хозяйского буфета. Поверх овсянки она насыпала горсть ягод клубники, собранной утром на грядке – надо же, тут годами никто не жил, а все плодоносит. Получилось очень красиво. Ей вообще нравилось, когда все красиво. Эстетика жизни была ею перенесена в кадр.

Одним из талантов Веры была способность жить красиво даже там, где вокруг «мрак и ужас». Она умудрялась облагородить и украсить даже самое убогое жилище.

Когда они с Владом еще в свои бескопеечные студенческие годы поехали в Крым, под Севастополь, в какой-то бывший пионерлагерь, их там поселили в домике «послечернобыльской эпохи», как назвал это место Влад.

Вокруг была не просто нищета, а прямо-таки киношная разруха, декорации для фильмов про зомби. Но Вера буквально за несколько часов облагородила их комнату. Вымела мусор, разорвала добытые Владом старые простыни, помыла полы и единственное уцелевшее стекло в двустворчатом окне, пустив в комнату солнечный свет. В остатке простыни сделала прорези, затем натянула над окном, приколотив найденными тут же ржавыми гвоздями, предварительно выпрямив их тяжелым куском красного кирпича.

Тем временем муж исследовал соседние помещения. Притащил покоцанный эмалированный бидон, зияющий черными «проталинами» на некогда белых боках, который Вера тут же отмыла и, водрузив в него букет из высохших на солнце колючек и травы, разместила на подоконнике. Кровать они соорудили из двух сломанных металлических основ – пружинные матрасы порвались, и им достались лишь ножки и спинки.

Влад притащил фанерный агитационный стенд, ножки кроватей связал шнурками почти истлевших кед и уложил сверху щит. Получилось королевское двуспальное ложе, стену над которым Вера заклеила страницами из найденных тут же пожелтевших журналов «Крестьянка». Так они и прожили свои две недели отпуска. Выросшие пионеры покинутого когда-то лагеря сидели вечерами в их комнате, пили сладкое крымское вино, играли на гитаре и восхищались гостеприимными хозяевами:

– Ребят, какие же вы классные! Так с вами здорово!

За воспоминаниями Вера забыла, что стоит в дачном душе. Она намылила каскад каштановых волос, подставила лицо под тоненькие струи и, размышляя, делала себе лимфодренажный массаж. Проводила пальцами по лбу, щекам, спускалась к шее, массировала за ушами и мочки, потом ниже, ниже, растирала себе руки и ноги, разгоняя лимфу, как ее научила одна блогерша с канала, который иногда смотрела Вера.

– Блин, Влад! – крикнула она в сердцах. Вода в канистре закончилась, а пена на волосах осталась, выезжать ей было нужно через пятнадцать минут. – Вот тебе и классные ребята! – Вера вздохнула, нащупала полотенце, вытерла глаза, завернулась в него и пошла набирать воду в ведро. Проходя мимо соседского забора, услышала шаги и хлопнувшую дверь.

– Нет, ну как так можно?! Он что, не мог воду налить? – ворчала она про себя. Влад и сыновья еще спали. Время – шесть утра. Она окатила себя холодной водой из ведра.

– Боже, как холодно! Даже мозг замерз! – наклонив голову вперед, Вера вытерла полотенцем волосы, уже видя, что просушить их не успевает. «Ну ничего, высохнут в машине, так даже лучше кудри лягут, а потом соберу в хвост», – решила она.

Досада от собственной непредусмотрительности и безалаберности мужа, не заправившего с вечера бак с водой для нее, испортила Вере настроение. Она быстро натянула футболку и короткую юбку, проверила еще раз кашу для мальчишек, томившуюся на плите. Гречка была готова. Вера положила в нее добрый кусок сливочного масла, накрыла крышкой и поставила на стол, укутав в старый хозяйский свитер.

Остановилась, раздумывая, писать Владу записку или нет. Обычно она оставляла ему инструкцию, где и что лежит. По привычке из своего детства, так и правда было проще и легче жить. В начале их семейной жизни муж сопротивлялся, говорил, что она с ним как с ребенком возится и что он в состоянии сам все запомнить и сделать, а потом привык и даже полюбил Верины «письма любви», как он их называл. Какое-то время даже собирал их в отдельную тетрадь, иногда перечитывал.

– По ним можно читать нашу жизнь! – шутил муж.

Сегодня письма не будет, решила Вера, забрала вешалку с платьем, повесила на плечо сумку, подхватила туфли на небольшой шпильке и тихонько вышла с дачи.

Шесть двадцать утра. Она в графике. Машина довольно заурчала, кондиционер зажурчал, и Вера тронулась с места, окинув взглядом просыпающийся дачный поселок. В машине еле слышно пахло пивным перегаром, сигаретами и мужем. Атмосфера их вчерашнего разговора по пути от электрички опять настигла Веру.

– Нет больше писем, нет любви, – проговорила она сама себе еще раз эти страшные слова. Посмотрела в зеркало заднего вида на свое отражение. Поправила волосы, заставила себя улыбнуться. – Дело времени.