Матери дома не оказалось. Конечно, Ладе хотелось бы встретиться – было желание похвастаться своим животом, может быть, мама даже дотронулась бы до брыкающейся внутри нее Настеньки… Но она выбрала время, когда мать на работе. Подумала: «Так-то оно лучше. Без разговоров по душам, зато и без намеков».

Да, она с Сеней не ладит… При мысли о муже сердце кольнуло, к глазам подступили слезы, а Настенька засуетилась внутри, толкнув будущую мать под ребра малюсенькой пяткой, отчего Лада невольно охнула, потому что малышка толкнулась уже ощутимо… «Крупная девочка у вас, – говорила ей наблюдающая беременность гинеколог. – Вы аккуратнее, пожалуйста, диету соблюдайте, а то трудно рожать будет, тем более в первый раз».

С Сеней они сегодня опять прилично повздорили, она даже не сказала, что к матери поехала, хотя он категорически запретил ей выходить одной из дома – до родов оставалась пара месяцев, и он трясся над ней и дочкой, порой даже слишком.

Лада приехала за своим зайцем. Миссия забрать его у матери была практически невыполнима самостоятельно. Заяц лежал в одной из коробок с остатками ее вещей на антресоли, которую сделали еще бог знает когда над дверью при входе в кухню. Чего только там не хранилось! Вот и ее вещи: тетради, какие-то мелкие фигурки, баночки, краски, пара игрушек, а вместе с этим и зайца мать засунула туда же. Хорошо, что выкинуть не посмела, все-таки Лада была жива, в отличие от бабушки и дедушки, и могла возмутиться.

Удивительно, как все в доме изменилось.

Лада с порога почувствовала чужой запах, словно пришла не к родителям, а к посторонним людям. Ничего от нее и ее семьи тут не осталось, хотя именно здесь продолжала жить ее мать. Странно…

У каждого из нас есть свои особенные воспоминания из детства, которые живут в нас и составляют основу нашей личности.

Голос мамы, укачивавшей тебя перед сном, запах ее рук или волос, когда она склонялась над тобой, чтобы укрыть одеялом… «Кружевные» блины со шкварчащей сковородки, которые бабушка пекла по субботам, угощая тебя «пыложаровыми», горячими, только что снятыми, щедро политыми растопленным маслом и сдобренными густой сметаной… А может быть, пицца на незатейливом слоеном тесте из супермаркета, но зато с колбасками, чуть подсохшим сыром и густым майонезом, приготовленная вместе с мамой из того, что осталось в холодильнике.

Отцовские сильные руки, которые крепко держат тебя, и ты взлетаешь над его головой, тут же оказываясь у него на плечах. И вот вы уже одно целое: он – твои ноги, а ты – его глаза, крепко вцепляешься отцу в уши и прижимаешься от страха щекой к его пахнущим сигаретным дымом и машинным маслом волосам… И лучше нет той минуты, когда ты плывешь на его плечах по миру и так ясно видишь все, что снизу тебе было недоступно!

Лада ходила по квартире и вспоминала свое детство, время, когда все они были одной семьей: добрый папа, вечно недовольная им мама, которой Лада и папа всегда старались угодить («Давай маме цветочки принесем, пусть она порадуется!»), дедушка с бабушкой, которые были всегда вместе… Ей так хотелось, как они – чтобы навсегда и душа в душу, и чтобы муж о ней заботился, как дедуля о бабуле и как папа о маме. И где? Где все это?

Мать изгнала не только все их вещи – она даже умудрилась вывести их дух из дома, не оставив ничего, сделав его чужим и бесчувственным. Тут больше не готовили и не любили.

Лада поежилась. Нужно было скорее забрать зайца и уйти, пока мать не вернулась. Она не хочет с ней встречаться и показывать Настеньку, все-таки суеверия никто не отменял.

Заяц у Лады от мамы. Когда ей исполнилось пять лет, папа пытался выиграть его в тире в парке Сокольники, старался, но так и не смог.

Несмотря на то что прошло много лет, она хорошо помнит тот день, хотя иногда ей кажется, что все это додумано ею по рассказам отца и по фотографиям из семейного альбома… Было солнечно, бабуля с утра сделала ей прическу с большими белыми бантами, в центре каждого сидела маленькая божья коровка, и Лада боялась крутить головой, чтобы коровки не упали. Она шла посредине, мама и папа держали ее за руки, а она бойко вышагивала, посматривая по сторонам, ловя восхищенные – или ей так казалось – взгляды прохожих. В тире тетенька выдала им маленькие пули и спросила у Лады, кого из вон тех сидящих на полке зверей она хочет унести с собой.

Лада выбрала розового зайца со смешным носом-сердечком и грустными глазами, папочка стрелял-стрелял, а зайца им так и не дали. Лада расстроилась и рыдала от обиды, размазывая слезы кулачками, старясь не плакать.

– Ты же уже взрослая! – говорила ей мама и сердилась на папу, отчего Ладе было еще горше, она так не хотела, чтобы они ссорились из-за нее, и очень старалась улыбнуться, но у нее никак не получалось.

Банты съехали, а маленький плюшевый мишка, выданный тетей вместо зайца, никак не радовал. Они ушли дальше гулять по парку, папа с ней шутил, купил ей мороженое и обещал покатать на каруселях. Мама, несмотря на все усилия Лады не плакать, сердилась, ругала папу за его затею с этим тиром, а потом развернулась, оставила их одних и ушла.

Папа усадил Ладу на лавочку, сел рядом. Они обнялись и долго сидели, ждали, когда мама вернется. Мороженое растаяло, превратившись в сладкую липкую лужицу вокруг обмякшего вафельного стаканчика. Лада сидела и наблюдала, как лужица становилась все больше и больше.

Слезы высохли, папа посадил ее на колени, и Лада задремала. Проснулась от радостного голоса мамы, в руках у которой был тот самый пушистый Зая. Мама вернулась и купила его для нее!

Зае она доверяла свои печали и радости, плакала, уткнувшись в розовое брюхо, бросала в сердцах, схватив за ухо, в захлопнувшуюся за матерью дверь своей комнаты (которой теперь тоже не было в этом доме), когда они ссорились, целовала от счастья в нос-сердечко. Потом она выросла, съехала и оставила его тут.

Постеснялась забрать с собой на съемную квартиру – вдруг девчонки засмеют, что она как маленькая. Потом жалела. Оказалось, почти у каждой из них был свой «заяц», но она решила, что обойдется без него, купила себе нового, покрасивее, из велюра и с красным бантом на груди.

Теперь же захотела забрать. Беременные часто сентиментальны. Ее Настеньке нужен будет именно этот заяц. Лада представляла, как в кроватке с малышкой будет сидеть Зая, оберегать ее от бед и печалей, тепло пахнуть мамой, а потом станет ее первым воспоминанием из детства. Да! Заяц был срочно нужен! Он же еще и талисман, а как рожать без него?

– Его еще и постирать необходимо. Сейчас достанем и поедем домой, – приговаривала Лада, неся из кухни табуретку, чтобы залезть на антресоль. Она сильно поправилась, не узнавала свои распухшие ноги, поясница беспрестанно ныла, а Настенька так брыкалась, что спать приходилось полусидя.

Она пододвинула табурет к двери кухни и только собралась на него влезть, прикидывая, как сподручнее это сделать с ее-то животом, как завибрировал смартфон.

Лада прошла в коридор, залезла в сумку, достала телефон и посмотрела уведомления. Писали из банка ее ИП, нужно было посмотреть и подтвердить документы для перевода налогов.

– Да, жаль, я ноут не взяла… – протянула она задумчиво, тут же сообразила и пошла в комнату матери, где стоял компьютер.

Компьютер оказался включенным. Она привычно села за стол, вспомнила, как они разговаривали тут вместе с мамой и та рассказывала ей про блогерство. Вроде не так давно это было, а кажется, вечность прошла.

«Интересно, ведет она свой канал в итоге или забросила?» – размышляла Лада, а сама уже зашла на сайт банка, получив СМС-подтверждение на смартфон, заполнила документы, подписала их и нажала кнопку «отправить». После чего решила посмотреть свой Тудаграм, нашла открытое окно в компьютере матери, хотела было сменить пользователя, но тут на экране высветилось новое уведомление:

«Молодец, Танька, так и нужно этой сучке, чтобы людей не дурила. Огонь выпуск сняла!»

Лада машинально кликнула на светящееся окошко с текстом и перешла в группу, в которой шло активное обсуждение какого-то видео.

Лада нажала на шапку группы, посмотрела, кто владелец, и поняла, что это ее мать – под тем же ником, что она когда-то ей сама и придумала.

«Единственное место в Сети, где каждый может высказать честное мнение о Вере Редрик, дабы ей неповадно было», – прочла она в описании.

Лада стала листать ленту. «Надо же! Мать осмелела и выходит кружочками!» – подумала она. Сообщений было очень много, в группе около ста участников, которые, казалось, объединились на почве ненависти к какой-то Вере.

Лада задала в поиске «Вера Редрик». Интернет тут же выдал ей информацию: «Вера Редрик – блогер, коуч, ведущая программы „Охотница за интерьерами“. Родилась в Коломне в 1982 году, замужем, два сына».

Канал «Охотница за интерьерами» Лада знала, даже смотрела иногда, его вела очень симпатичная, светлая какая-то женщина, которая всегда улыбалась, всем отвечала и подсказывала в комментариях. Они с девчонками, когда квартиру – ту, что на троих снимали – ремонтировали, как раз Верины выпуски смотрели… А еще Лада вспомнила, что ее подруга научилась вязать с Верой. Курсы у нее покупала, а потом заболела и не смогла учиться, так Вера ей бесплатно доступ дала, когда уже все отучились, и еще материалы выслала в подарок: пряжу, спицы, основу для корзинки. Точно! Это же и была Вера Редрик!

Лада листала сообщения в группе, открывала видео и голосовые сообщения от матери и не могла понять, что происходит и куда она попала. То есть куда она попала, ей было ясно – это явно хейтерское сообщество, где собрались те, кто заблокирован у блогеров, и где отрываются по полной, объединившись в перемывании им костей. Но при чем тут ее мама?

Лада продолжала вести блог в запрещенном Тудаграме. Начинала его как тату-мастер несколько лет назад, потом, занявшись перманентным макияжем, стала выкладывать, с разрешения клиенток и владельца салона, где она работала, видео «до и после».

За несколько лет, без рекламы и вложений, ее блог вырос до пятнадцати тысяч подписчиков, а чем канал крупнее, тем больше процент хейта. Не из-за тебя, просто это так работает. Лада умом все понимала, но переносила очень тяжело. Кое-как справлялась, то прекращала вести блог после очередного «налета», то опять возобновляла, считая, что это нужно людям, рассказывала о своих работах, кому подходит татуаж, зачем и как делают, где она этому училась. Вот тут ее просто изводили некоторые, требовали предъявить дипломы, медицинскую книжку, лицензии. Видя ролики, где она показывает кабинет, оборудование, объясняет про обезболивание, писали, что все не так, что она нарушает закон и так далее. А ведь она второе образование получила, медицинский колледж закончила, ее руководство отправило, у них все по закону в салоне, но, что бы она ни говорила, народ писал и писал:

«Какая вы криворукая, как вас к людям-то пускают?!»

«Бедная клиентка! Как с таким маникюром можно чужое лицо трогать?»

«Что же ты баб уродуешь? Руки бы тебе вырвать!»

Сейчас же, будучи в положении, Лада делилась с подписчиками своими буднями, походами к врачу, говорила о самочувствии, о том, какие витамины принимает, где собирается рожать, как питается. Просто о работе ей было неинтересно рассказывать, она жила своим малышом да отношениями с Сеней, а в блоге проще говорить о том, чем наполнен, тем более что она блогерством не зарабатывала, заработок там получался опосредованный – частенько новые клиенты у нее появлялись именно из подписчиков.

Пару месяцев назад случилось что-то странное, будто ее кто-то проклял. Как сказала подруга:

– Может, тебя конкуренты заказали?

– В смысле?

– Ну, кому-то не нравится, как ты работаешь, вот и наслали на тебя желтых обезьян.

– Это кто?

– Профи-хейтеры, их за деньги нанимают или ботов подключают.

– Да ну! Бред это все. Кому я нужна со своими несколькими тысячами подписчиков, чтобы на меня бабки тратить?

Но происходило действительно что-то странное. На каждую ее публикацию было столько негативных комментариев, что хорошие просто терялись. А если кто-то вступался за Ладу, на него тут же набрасывались несколько человек и начинали издеваться. Лада их банила, а они возникали вновь, чуть изменив ник, она уже запомнила имена особо к ней прицепившихся. И тут, на канале матери, были эти же люди со своими ежиками и цветочками вместо аватарок и никами «Зайка», «Милашка» – чем злобнее хейтер, тем милее ник.

Лада сошлась с Сеней, испугавшись, что она становится похожей на мать.

Весной, когда срок был еще небольшой, после встречи с матерью, которая не пустила ее к себе в квартиру жить, Лада еще раз съездила к отцу в деревню. Его новая подруга Оля даже предлагала Ладе переехать к ним:

– Ладочка, ну что же ты совсем одна в таком положении? Нехорошо это и даже опасно, отец за тебя переживает, и я тоже… Дом у нас хоть и небольшой, а место для всех найдем. Ты подумай, может, к нам переедешь?

Она тогда слушала Олю, смотрела на отца, который расцветал на глазах, словно ранее был выброшенной на песок рыбой, не жил, а существовал в непривычной для него среде, пытаясь не задохнуться, а потом его милостиво вернули в воду, и он проявлялся, оживал, ощущал себя собой. А эта Оля его была ему под стать – такая же рыбка, оказавшаяся золотой, но не в смысле богатства, а по характеру и любви, которую щедро ему отдавала, восполняя собой образовавшийся за годы дефицит тепла.

И это было так очевидно, что оба светились от счастья, словно им заменили перегоревшие лампочки, выдав новые в награду за всю предыдущую, обесцененную другими любовь.

Ладе нравилось бывать в их доме, и она жалела, что из-за работы и ребенка не сможет переехать. Да и как возможно сесть на шею отцу и стать обузой Оле, хоть она и зовет? Поэтому Лада отшучивалась, старалась приукрасить свое положение и обещала подумать о том, чтобы сойтись с отцом ребенка.

Сеня же продолжал ее атаковать, то усиливая свои старания, то, отчаявшись достучаться до нее, обижался и пропадал вновь. В минуты уныния и плохого самочувствия – токсикоз долго не отпускал – она скучала по Сене, представляла, как бы им хорошо было сейчас вместе, как он заботился бы о ней, а она о нем и они вместе ждали бы своего ребенка… Потом она вспоминала, что на него нельзя положиться, что он сам ее бросил, и причина была какая-то странная – ну как с таким человеком жить?

И, чуть дав волю слезам, она брала себя в руки, держалась, не отвечала на его звонки, не шла домой, увидев, что он поджидает ее у подъезда, пряталась и игнорировала, наказывая молчанием. Он же оставлял ей у соседок по квартире то мешок яблок, то круассаны из ее любимой кофейни, то букет роз с открыткой, который для нее доставкой привозили в воскресный день.

– Лада, где ты такого мужика нашла? Просто супергерой из фильма! Это он отец ребенка? – спросила как-то администратор салона, когда и туда для Лады принесли очередной букет и упаковку ее любимых йогуртов с манго.

– Да, только я ему не нужна, – ответила Лада, запихивая букет в ведро для отходов.

– Ну, зачем ты так?! Букет-то при чем? – возмутилась девушка. – Поставили бы тут, для клиентов. Погоди, как это ты ему не нужна? А зачем он тогда цветы таскает каждый день и вкусняшками тебя кормит?

– Ему ребенок нужен, и все! – отрезала Лада и ушла в свой кабинет.

Находясь в гостях у отца, наблюдая за их отношениями с Олей, Лада подумала о том, что отец остался таким же, а жизнь его кардинально изменилась. Как же так вышло?

Ведь с ее матерью он был добрым, все в дом, все для них. Всегда улыбался, предвосхищал все желания своей Танечки, суетился, работал допоздна, по выходным возил их в кафе и на прогулки. Покупал матери все, что она просила, даже когда это было ему не по карману, брал подработки, лишь бы она была довольна. Но для матери он всегда был плохим, она вечно на него всем жаловалась, считала, что он ее недостаточно любит, что он «пришлый колхозник» и ему до нее – как до неба, настраивала Ладу против отца: не слушай «этого», делай, как я тебе говорю.

В своих новых отношениях отец вел себя точно как и прежде, а вот Оля была совсем не похожа на Татьяну, мать Лады. Все, что бы ни сказал и ни сделал ее Лешенька (мама ни разу в жизни так отца не назвала), Оля воспринимала с улыбкой, радовалась даже шоколадке так, как мать не радовалась золотым серьгам на день рождения.

Гостившей у них Ладе Оля беспрестанно расхваливала отца, рассказывала, какой он важный сотрудник в их агрохолдинге, как его ценят на работе, какой он добрый и щедрый муж, как он любит Ладу.

От этого становилось так хорошо, светло и тепло на душе, что казалось, будто весь мир – это их небольшой бревенчатый дом, который они выкупили за бесценок и сами восстанавливали, обустраивали, меняли сгнившие венцы, реставрировали разрушенную от старости печь. Они сами заменили дымоход, побелили печь и, засиявшая, она отблагодарила их пирогами, которые Оля ловко доставала из устья на широкой деревянной лопате, а Лада и отец ходили вокруг как коты, не в силах дождаться, когда же выпечка остынет…

Попадая в дом к отцу, Лада забывала про Москву, ее темп и соблазны, погружаясь в тихую атмосферу домашнего уюта, который творила Оля. Да, именно отношение Ольги изменило жизнь отца. Он просто встретил женщину, которая его искренне уважала, любила, ценила, была ему еще и другом. Мать же не любила никого. Она в принципе была не способна любить, Лада поняла это не так давно, точнее, осознала, а может, просто выросла и стала на многие вещи смотреть другими глазами.

«А я? – спросила у себя Лада. – Какая я?» Размышляя над этим, вспомнив отношение к себе Сени, его ухаживания, заботу, стремление быть с ней и ребенком и свою холодность в ответ, Лада с ужасом обнаружила, что то, чего она больше всего боялась, случилось: она – вылитая мать! Да! Такая же холодная, жестокая и безразличная.

Да она же издевается над Сеней и радуется этому. Мысли ее отрезвили. В этот момент, видимо, звезды сошлись и Сеня ей в очередной раз позвонил, а она не проигнорировала, а взяла трубку. И он приехал за ней в деревню, познакомился с отцом и Олей, все были счастливы, Лада сияла от гордости за Сеню, за ребенка и за то, что вовремя прозрела.

Через месяц они расписались. Сняли однушку возле ее салона, ему было оттуда далеко ездить на работу, но решили, что пока так, а там родит – и они подберут что-то еще.

Цены, конечно, бешеные в Москве, и с одной его зарплаты они вряд ли потянут и съем квартиры, и ребенка, потому Лада и вела свой блог, надеясь, что со временем сможет предложить подписчикам что-то еще, что станет ее дополнительным доходом. Может, будет работать на дому или устроится куда-то еще на более удобный график, а может, опять стричь начнет и красить, чтобы не рисковать, все-таки татуаж – это риск для мастера.

Поэтому хейт и негатив в комментариях ей были не нужны, но и выбросить из головы тот бред, что ей писали, она не могла, отчего нервничала и ходила расстроенная. Сеня это видел, переживал за нее и ребенка, ворчал, чтобы она уже заканчивала работать и сидела дома, как положено всем беременным.

Лада же панически боялась остаться без собственного дохода и перейти на содержание мужа, который, на ее взгляд, зарабатывал недостаточно и совершенно не умел копить и откладывать средства. На этой почве они сегодня с утра и поругались в очередной раз. Лада дулась, звонить ему сама не хотела и трубку не брала. Ей нужно было время, чтобы отойти. Не могла она сразу мириться.

Пока размышляла, нашла у матери в группе ссылку на видео, которое тут все обсуждали. Перешла в МайТуб.

«Ого! Она смогла сама еще один канал зарегистрировать! Во дает! Молодец, а все пытается прикинуться, что ни в чем не разбирается. Что за название? „Вся правда о блогерах“ – это о чем вообще? При чем тут мама?» – в очередной раз удивилась Лада, не понимая, что происходит.

Пока видео грузилось, она листала список опубликованных выпусков, названия которых ее удивляли. «Лика про цветы – разоблачение», «Вся правда о доходе Светы из Боровска», «Таля Губарева и как ее хейтят».

«Ничего не понимаю… Она что, ведет канал?..» – не успела подумать Лада, как видео, на которое она перешла по ссылке, загрузилось и на экране появилась мать, стоящая тут, в квартире, на кухне, в какой-то дурацкой чалме, не похожая сама на себя… Хотя нет, напротив, она была тут настоящей – той, какой боялась стать Лада.

– Категорически приветствую вас, мои котики! – без тени улыбки, сосредоточенно глядя в камеру жесткими, сверлящими мозг зрителя глазами, поздоровалась с аудиторией мать.

Внутри Лады все похолодело, воздуха не хватало.

– Душно в квартире! – Она схватилась за сердце, второй рукой гладя брыкающуюся Настю, которой передалось волнение матери.

Лада слушала, что говорила эта женщина там, на экране монитора. Уши заложило, сознание отказывалось принимать тот факт, что эта ненавидящая всех блогер – ее собственная мать. Виски пульсировали, кончики пальцев похолодели. Она встала, вышла на кухню, налила себе воды. Увидела штатив на подоконнике.

«Вот тут. Тут она все это и творит… – поняла Лада. – „Творит“ – слово-то какое хорошее, а разве про это можно так сказать? Тут она их казнит, расправляется. Господи, как противно! Как жить-то с этим теперь, как?»

– Еще я хочу посоветовать Верке лучше смотреть за детьми. Мы нашей группой уже написали заявление в соцзащиту. Так что жди комиссию. А то одному мужику рога наставила, второго из семьи тащит! Да что ты себе позволяешь?! – слышался голос из комнаты.

Лада вернулась к компьютеру. Присела на стул, собираясь выключить, боясь услышать что-то еще. Умный МайТуб тут же подсунул другое видео в рекомендациях.

«Жертвы Чикатило. Интервью с родственниками, следователями, оперативниками!!!» – прочитала Лада. Название канала – «Страх за поворотом».

Она машинально кликнула на аватар, перешла в настройки творческой студии, увидела владельца и поняла, что это – тоже канал ее матери и ведет она его с две тысячи девятнадцатого года, то есть почти шесть лет!

Список выпусков и их названия, почти две тысячи подписчиков, регулярный контент на протяжении полутора лет и на одну и ту же тему (ну почему именно такая тема-то?) – все это окончательно добило Ладу. Она не могла дышать, было ощущение, что вокруг нее липкая вонючая грязь и чужой запах в доме – это вонь от той грязи, в которой она невольно сама перепачкалась, а отмыться теперь не сможет: несмываемая она! Да еще и ребенка своего испоганила этим же, ведь Настенька будет внучкой этой женщины и от этого никуда не денешься!

Бежать! Нужно быстро бежать отсюда. Пока она окончательно не пропиталась этой вонью и не сошла с ума.

– Господи, как это теперь развидеть?! – воскликнула Лада, закрывая окна приложений. Она стерла из кэша историю просмотров, выключила монитор.

В коридоре, натягивая куртку, вспомнила, зачем она сюда приходила. Забыв о животе, шустро влезла на табуретку, потянулась руками к дверце антресоли.

В спину вступило. Ребенок зашевелился. Что-то перемкнуло – и острая боль буквально прошила ее изнутри. Лоб покрылся испариной, в глазах потемнело. Она еле удержала равновесие, оперевшись плечом на стену.

Открыла антресоль. Встала на носки и потянулась за коробкой со своими вещами. Не удержав ее за крышку, выпустила из рук, коробка упала, рассыпав по всей прихожей когда-то казавшиеся важными мелочи из Ладиного детства.

Она тяжело спустилась с табуретки, придерживаясь рукой за стену, да не рассчитала нагрузку и подвернула ногу в голеностопе, вскрикнув от боли. Подхватила с пола изрядно потрепанного, некогда розового Заю, удивилась тому, как он выглядит, – совсем забыла своего друга, память рисовала его новеньким и пушистым. Прижала к себе, уткнулась в него носом, удивившись, что тут запах ее детства сохранился, несмотря на годы лежания в коробке, будто законсервировался.

От боли в ноге и спине она присела на табурет и некоторое время вспоминала все, что тут с ней было. Как бежала в спущенных колготах, прижимая к себе Заю, встречать папу, пришедшего с работы, как пекла с дедулей круглые творожные пончики, с визгом отскакивая от масляных брызг, как завороженно наблюдала за бабушкой, когда та перебирала свои многочисленные бусы и серьги в большой черной лаковой шкатулке со сказочным Лелем на крышке (и ее мать куда-то дела со всем содержимым), как любила причесывать мамины волосы, прикрепляя на них блестящие брошки и заколки – больше всего ей нравилась серебряная с тремя выпуклыми розами. Тут Лада вспомнила, что у Заи под правой лапой был потайной кармашек, который сделала бабуля, чтобы Лада там хранила свои детские секретики. Она перевернула игрушку, прощупала лапу, убедившись, что все на месте, посмотрела на большие настенные часы с маятником, которые чудом тут сохранились, и поняла, что мать может вот-вот вернуться… Нужно бежать скорее, разговора она не перенесет, потом проверит свой детский тайник.

Встала и чуть не споткнулась о выпавшие из коробки воспоминания. В голове звучал голос матери, перед глазами стояли названия ее роликов и люди, которых она так ненавидела.

– Нет! – вздохнула Лада. – Не буду ничего брать. Прочь отсюда! Идем, идем!

Она подхватила зайца, сумку, открыла дверь и вышла, не думая о вещах, разбросанных по всему полу. Оказалась за порогом, потом вернулась и оставила на тумбочке ключи от квартиры. Захлопнула дверь, отрезав себе возможность самостоятельно вернуться сюда.

На улице лил дождь. Холодный, он хлестал по щекам, смешиваясь со слезами, идти было трудно, адски болела спина, словно ей вонзили в позвоночник раскаленный прут. Ребенок затих, и хотя бы от этого было чуть легче. Из-за боли душевной она не обращала внимания на боль физическую, шла себе и шла вдоль дороги, чуть прихрамывая, прижимая к себе зайца, не смея думать ни о чем, стараясь очистить мысли и сосредоточиться на ребенке.

Остановилась на тротуаре перед пешеходным переходом. Красный сигнал светофора отражался от мокрого шоссе, разлетаясь сияющими брызгами от мчавшихся по своим делам автомобилей. Зонта не было. Белокурые волосы облепили лицо, струи дождя маскировали слезы, а внутри нее зияла пропасть, в которую провалились остатки дочерней любви к матери.

Она только было подумала, что отвечает за ребенка и нельзя раскисать, и стоило бы уже позвонить Сене, как сумка завибрировала. Лада полезла доставать телефон, неловко удерживая зайца под мышкой, проезжающий мимо автомобиль окатил ее грязной ледяной водой. От неожиданности Лада вскрикнула, неловко повернулась, боль в позвоночнике достигла своего апогея, она оступилась и плашмя упала на проезжую часть, куда вылетел огромный красный джип, спешащий проскочить на мигающий желтый…

От невыносимой боли в спине и удара о мостовую сознание покинуло Ладу, лишь эхо последнего крика металось, стучась в окна окрестных домов, пока не затихло, затерявшись среди пронзительного визга тормозов, воя автомобильных сигналов, сирен машин скорой помощи и полиции.

– Мама-а-а!..

Пожилой водитель машины скорой помощи проверил еще раз, что они ничего не забыли на месте аварии, ему показалось, что уж очень долго ехала полиция, оформляли документы, следовало бы скорее везти эту хрупкую девушку с большим животом и закрытыми глазами на бледном лице в обрамлении белоснежных волос, похожую на заснувшую принцессу.

Скорее, может, ребенок в ее животе жив и хотя бы его удастся спасти, срок-то у нее уже большой. Он и не такое видал на своем водительском веку, уж почти десять лет, как вышел на пенсию, так и пошел на скорую, деньги нужны были, одни они с бабкой внучку свою воспитывали… Но не ему было решать. Проверив, хорошо ли закреплена каталка, он захлопнул двери и пошел было садиться за руль, как увидел, что под колесами валяется игрушечный заяц, не пойми откуда тут появившийся.

– На, Люб Петровна, возьми, может, это ее, родственникам вернете, – просипел он, сев за руль, и протянул игрушку фельдшеру.

– Да брось, мне не до игрушек, ты что! Гони давай быстрее, нам ребенка спасать нужно, может, есть шанс. Надо же! В какой раз убеждаюсь, как все хрупко на свете. – Она тяжело вздохнула, обернулась туда, где на каталке лежала погибшая девушка, вспомнила о своих взрослых детях, перекрестилась и добавила: – Ты зайца забери, симпатичный он, какой-то несовременный, что ли… Внучке отдашь.

Пробормотав короткую молитву, он перекрестился вслед за ней, и, включив сирену, они помчались спасать новую жизнь, сопровождаемые рыдающим в унисон проливным дождем, продвигаясь вперед, наперекор московским пробкам.

В наступившей тишине было слышно, как капает вода на кухне. Этот звук символизировал жизнь. Да, именно мерные удары падающих с высоты крана капель, вдребезги разбивающихся о блестящий металл раковины, были для Сени поистине живыми и напоминали о ней.

Он представлял, как сейчас зайдет на кухню, увидит ее, стоящую в своем коротеньком халатике спиной к нему, сражающуюся с неподдающимся ей краном, как подойдет и обнимет ее, обхватит за талию, уткнется колючим лицом в плечо и глубоко вдохнет ее терпкий, чуть солоноватый запах, а она сощурится, засмеется оттого, что ей щекотно, развернется к нему лицом, положит ладони на его щеки, чуть сдавив, отчего лицо становится смешным с вытянутыми вперед губами, в которые она жадно вопьется, и они будут долго целовать друг друга под аккомпанемент капающего крана…

Теперь же лишь капли напоминали о тех поцелуях и ее запахе. Потому он и не чинил кран. Тогда не успел, а сейчас это уже не нужно. Кап, кап, кап… Напоминание о том, что все это когда-то было.

Дочка спала. Сеня сидел рядом, рассматривал малюсенькие ушки, фарфоровые пальчики, которыми она чуть шевелила во сне – может быть, пианисткой будет? – чуть вздернутый носик, такой же курносенький, как у ее мамы.

– Настюша, – тихонько, одними губами, Сеня произнес имя дочери. Как здорово, что Лада именно так предложила ее назвать, когда они узнали пол ребенка и обсуждали, какое имя выбрать. Лада как-то сразу выпалила:

– Анастасия Арсеньевна – шикарно звучит!

– Да ладно! Слишком пафосно… – засомневался он.

– Ничего и не пафосно! Ты же скоро у нас станешь великим ученым, вот и дочь вырастет тебе под стать умная – Анастасия Арсеньевна Миронова. Очень даже звучит! – возразила жена.

– И красивая, как мама, – уже соглашаясь с выбором жены, продолжил Сеня.

Сейчас же, глядя на почти двухмесячную дочь, он удивлялся, как же Лада угадала с именем. Она была именно Настя, его Настенька, Настюша, а уж когда вырастет, будет загадочно красивой Анастасией Арсеньевной, дочерью профессора. Он теперь просто обязан стать профессором ради своей жены и дочери. Вот только как это сейчас воплотить в жизнь, было большим вопросом.

Дочь получилась у них тихой и какой-то незаметной. Про таких говорят: «беспроблемный ребенок». У него, конечно, не было опыта с детьми, ну, не считая младших братьев, которых он нянчил на правах старшего, но это совсем другое. Он иногда вздрагивал от ее совершенно взрослого взгляда небесно-голубых, совершенно материнских глаз в обрамлении белоснежного пуха коротких волосиков. Она смотрела на него серьезно и сочувственно, будто все понимала и обещала быть очень хорошей девочкой.

Арсений постоянно разговаривал с дочкой и советовался вслух с женой. Только так нахождение в этой абсолютно чужой и гулко пустой квартире было хоть как-то выносимо. Будучи, как и все ученые, прагматиком, он старался занять все свое свободное время, чтобы было некогда страдать по внезапно покинувшей его жене. До этого момента Арсений, несмотря на свои тридцать с хвостиком, никогда никого не терял.

Когда ему позвонили вечером на мобильный – нашли записку с его номером в паспорте жены, она ее написала по совету на курсах по материнству, кто бы знал, что пригодится… – он вначале подумал, что это чей-то жестокий розыгрыш, отключил телефон и заблокировал номер звонившего. Сейчас полно мошенников.

– Люди границ не знают! Уроды! – в сердцах пробормотал он и стал перезванивать жене. А она недоступна.

Еще один и еще один звонок, и вот он уже мчится в роддом. Роддом – это место, где рождается новая жизнь, светлое и прекрасное, а его почему-то направляют в морг при больнице, которая тут же, и там он видит то, что осталось от его девочки, от его хрупкой и сильной жены, от его Ладочки… Он держит ее за ледяную белоснежную руку, проводит пальцами по замершей бабочке на лопатке. Она сильно пострадала, ему было страшно представить и не у кого спросить, как так вышло.

– Авария. Ее сбило машиной.

Вот так сухо и без подробностей. А нужны ли эти подробности? Зачем? Чтобы представить себе и прожить вместе с ней этот последний миг – миг, когда в тебя врезается что-то огромное, железное, неотвратимое, и становится твоей смертью? Нет! Он не хотел подробностей. Санитар взял его за плечо и вывел оттуда, совершенно обезумевшего и не соображающего.

Жена говорила не раз, укоряя его в их ссорах, что ему дочь нужна, а она, Лада, – нет. Откуда она это взяла? Быть может, это было у нее как-то связано с детством, с отстраненностью матери, о которой она рассказывала?

– Глупенькая моя, милая моя, как ты ошибалась… – рыдал Сеня в приемном покое роддома, отказываясь идти смотреть на дочь, подспудно ненавидя ее за то, что Лада умерла, а малышка осталась ему. Какой он был идиот! Как можно было ненавидеть Настеньку? Точно помешательство!

А потом уже он увидел дочку – крохотную сморщенную куклу в прозрачном кювезе – и весь его мир перевернулся, отзеркалился, не умещаясь в сознании.

– Ребенок в тяжелом состоянии. Но вы не переживайте, она у вас сильная, мы справимся. Вам очень повезло, что их успели привезти вовремя. – Врач, крупный мужчина в халате с цветными зверюшками, с лицом добряка из сериала про врачей, который последнее время они вместе с женой смотрели по вечерам, сочувственно хлопал его по плечу. А ему было все равно. Он не слышал, не видел и не соображал, даже думал: зачем ему эта чужая девочка, если теперь нет Лады, его Ладочки, его жены? Слово «жена» было еще настолько непривычным, теплым и живым – они расписались не так давно и еще не привыкли к своим новым статусам, смакуя и склоняя слова «жена» и «муж» на все лады.

Организацию похорон взяла на себя Ольга – вторая жена отца Лады.

На похоронах плакали он и тесть. Мать Лады, Татьяна, не проронила ни слезинки. Молча прошла мимо Арсения, окинув его ледяным взглядом, сжав губы, презрительно цыкнула. Он так и не понял, что она хотела этим сказать. Кивнула бывшему мужу, окатила презрением Ольгу, подошла к лежащей в гробу дочери, наклонилась и еле слышно что-то прошептала, после дотронулась рукой до ее бледной щеки и покинула зал прощания.

Сеню уводили с кладбища под руки, он сопротивлялся, хотел остаться на могиле, рыдал и хватал за руки Ольгу, которая его поддерживала и меняла ему носовые платки. После были поминки в кафе, где были какие-то неизвестные ему друзья жены и ее родителей – абсолютно посторонние люди. Теща не пришла. Арсений напился и ничего не запомнил.

После Ольга буквально насильно таскала Сеню в роддом – общаться с дочерью. Именно благодаря ей он мало-помалу привык к девочке, разговаривая с ней через прозрачное стекло. Через месяц, когда ее разрешили брать на руки, плакал, прижимая к себе это крохотное одинокое сердце, у которого нет никого, кроме него – Сени, то есть отца. Это было очень ответственно и необычно. Он держал дочку на руках и смотрел на небо, где точно была Лада, и она улыбалась им оттуда и не разрешала плакать.

«Будет трудно, но вы справитесь. Ты же хотел дочь? Вот я ее тебе и оставила», – говорила она им обоим с той уверенностью, которой обладала и буквально гипнотизировала его при жизни.

Родители Ладочки разошлись и жили отдельно друг от друга. С матерью своей она его так и не познакомила. Он лишь знал, что у них были проблемы в отношениях и Лада по этому поводу очень расстраивалась, постоянно говорила про мать, про несправедливость ее отношения к отцу да и к ней, что она не хочет с ней видеться. Он же, чувствуя, как тяжело ей даются эти разговоры, как она нервничает, сразу срывается и тянется курить, хотя уже давно бросила, старался избегать этой темы.

Арсений стал отцом-одиночкой. Его собственные родители слишком далеко, чтобы грузить их своими проблемами, да и все равно приехать не смогут. Тесть с Ольгой жили далеко за городом. Хоть и приезжали помогать и даже приглашали к себе переехать, что было для него совершенно невозможно ввиду его работы и исследований в институте, а отдать им девочку насовсем, как они тоже предлагали, он категорически не мог и не хотел.

– Спасибо вам! Но это невозможно. Настя – моя дочь. У нее есть отец. Мы все решим! – Он улыбался и смотрел на небо, откуда ему подмигивали звезды… А когда начинался дождь, они с Настюшей наблюдали за барабанящими по стеклу каплями и представляли, что с ними говорит мама.

Вспоминая взгляд тещи на кладбище, Арсений все хотел ей позвонить и позвать познакомиться с внучкой. Настеньке было уже три месяца, она набрала вес, приобрела свойственную малышам миловидность и округлости, а он наконец-то приноровился спать вместе с ней, окончательно освоил работу на удаленке, договорившись с руководством, которое, зная его перспективность и таланты, шло навстречу. Директор даже предложил ему оплачивать няню три раза в неделю, чтобы их сотрудник мог посещать совещания и конференции, высыпаться и работать эффективнее. Но Арсений отказался, будучи уверенным, что никому невозможно доверить его Настю, он не переживет, если с ней что-то случится.

Он наладил им с дочерью режим дня, со всем разобрался и структурировал, подойдя к вопросу с научной точки зрения. Дочь, казалось, подыгрывала отцу. Вовремя засыпала и просыпалась, с интересом наблюдала, полулежа в переноске, за тем, как он работает на компьютере, с удовольствием ела по часам и «гуляла» в коляске на балконе.

Как-то, в очередной раз встретившись с женой во сне, наутро он собрался-таки позвонить теще, решив, что нужно, пусть и после смерти Лады, но наладить отношения с Татьяной Михайловной. Девочке нужна бабушка. Это женское воспитание, которого им с дочерью не хватало.

Он оттягивал звонок, сам не понимая, чего боится. С утра не собрался: кормление, прогулка, рабочие вопросы, потом стирка, опять кормление.

Вот он держит сытую Настеньку на руках, уже набирает номер, слушает гудки – и тут дочь, обычно тихая и незаметная в своих малышачьих проявлениях, начинает истошно, навзрыд рыдать.

Так происходило несколько раз. Неизменно, когда он собирался звонить теще, да еще планировал включить видеосвязь, с дочерью начинало твориться что-то невообразимое.

В итоге он набрал номер, предварительно уложив Настеньку спать, и Татьяна Михайловна взяла трубку – как позже выяснилось, не поняв, кто звонит, хотя ей оставляли его номер во время организации похорон, но, видимо, она его не сохранила, что Арсению показалось странным.

Разговора у них не вышло. Она холодно его выслушала. Сухо поинтересовалась здоровьем «девочки». Да, так и спросила:

– Как девочка?

Не «Как внучка?», не «Как Настя?», а «Как девочка?». Сене это резануло слух. Он понял: они с дочкой были для нее чужими. Удивился, положил трубку, после того как она сдержанно пожелала ему всего хорошего, выслушав его приглашение к ним домой, познакомиться и стать ближе друг к другу. От видеосвязи, где он хотел показать ей, как удивительно Настенька похожа на Ладу, Татьяна отказалась.

Сеня выключил телефон, прошел в комнату, проверил, как там дочь. Настя спала, раскинув ручки и ножки, причмокивая во сне губами, похожая на ангела, спустившегося к нему с небес.

– Ну что? И это решим. Время. Дайте мне время, – обратился он к небесам и отправил теще фотографию спящей Настюши.