Возле дома опять околачивалась огромная шелудивая собака, которую прикармливала соседка с нижнего этажа. Эльза Мировна или как ее там?

«Эльза – точно, а отчество… Вот папа всех в доме по именам помнил. А я? – с досадой размышляла Таня. – Хотя тут уже и некого помнить, все поразъехались на окраины или дачи, а квартиры сдают. Лишь Эльза с нами навсегда! Вот противная старуха, суетится, суетится, одни проблемы от нее!»

Таня застыла возле дорожки, ведущей к подъезду, стояла не шелохнувшись: боялась собаку, переводила взгляд с животного на соседку – бесформенную женщину в сером безразмерном плаще-макинтоше, отданном ей кем-то из жильцов, и в старых затертых галошах, надетых на спустившиеся гармошкой, некогда модные замшевые сапоги. На ее седые, торчащие во все стороны волосы была нахлобучена пронзительно желтая вязаная шапка, подвернутая несколько раз, а из-под кустистых белых бровей на Таню смотрели добрые водянистые глаза с прищуром в окружении мелкой сетки морщин, расходящихся от глаз солнечными лучами.

Пес нагло развалился, разбросав свои неопрятные лохматые лапы по сторонам, мешая зайти в подъезд.

Завидев Таню, он радостно заколотил свалявшимся черным хвостом по асфальту, поднимая вокруг себя пыль, прибитую недавно прошедшим дождем, отчего стал безостановочно чихать.

Эльза была вечной. Она знавала Таниных родителей молодыми, саму Таню помнила с рождения и дружила в юности с Таниной бабушкой. Этими воспоминаниями она то и дело норовила поделиться со всеми, кто заходил и выходил из дома. Сколько ей было лет, никто не знал, отчества никто не помнил, а новые, постоянно сменяющиеся жильцы подшучивали над старухой, которая, казалось, тут и жила – на лавочке, рядом со своим цветником, который она развела бог знает когда и за которым ухаживала круглый год, защищая его от посторонних, оберегая от всех, кто пытался похитить цветы, бережно выращенные ею среди городского смога и суеты. Однако нужно отметить, что она сама же срезала их к первому сентября и раздавала первоклашкам из их дома, только вот первоклашек с каждым годом было все меньше и меньше, отчего Эльза расстраивалась и пыталась объяснить новому поколению мамаш и папаш, что им нужно активнее помогать стране восполнять население.

– Танечка, ты, что ли? – Эльза прищурилась, приложила руку в перчатке с обрезанными пальцами ко лбу, защищаясь от полуденного солнца.

– Добрый день! – буркнула Таня, размышляя, с какой стороны лучше обойти собаку или, может, шугануть ее сумкой для надежности.

– Ой, точно Танечка! – обрадовалась женщина, рассмотрев как следует, кто же перед ней стоит. – А мы тут с Бураном решили цветочки прополоть, – соседка указала рукой на пса, который, заметив, что о нем вспомнили, встал, продолжая махать своим неопрятным хвостом, вытянул вперед лапы, изогнулся дугой, сладко потянулся и направился к обомлевшей от страха Тане.

– Вы собаку свою приберите, она на людей бросается! – прикрикнула Таня, пятясь назад.

– Ой, ты что, Бурана испугалась? Ну, не стоит, Танечка! Буран, Бура-а-ан! Иди сюда! – Эльза сделала два шага по направлению к собаке, с трудом передвигая распухшие от болезни ноги.

– Вы тут всю жизнь живете, а до сих пор не поняли, что никому не нужны ваши цветы – они пахнут на весь подъезд, а у людей может быть аллергия! – Таня чихнула, вдохнув аромат больших кучерявых лилий. – Лучше бы кусты какие-то посадили, чтобы тут никто не останавливался и не сидел на лавке возле нашего подъезда. Тащите к дому посторонних! И собак всяких, и кошек развели в подъезде, вонь стоит – не войдешь. А ну, пшел отсюда! – Она качнула тяжелую дамскую сумку на длинном ремне, в которой ждали своего часа бутылочка сухого красного и батон белого хлеба, и попала аккурат по морде ничего не подозревающего Бурана, от удара поджавшего хвост. Вспомнив свою невеселую уличную жизнь, он тут же отполз под полы Эльзиного макинтоша, чуть повизгивая от обиды.

– Тихо-тихо, Буранчик. Танечка хорошая, да устала просто… – начала причитать Эльза, гладя собаку по лохматой голове.

Таня задержалась на пороге, хотела еще что-то добавить, но вспомнила отца, который всегда приносил Эльзе белый хлеб, завернутый в хрусткую коричневую бумагу: «Танечка, зайди к Эльзе Мировне (точно! Мировна она!), совсем одна живет, ей приятно будет, что мы зашли».

У нее даже мелькнула мысль отдать старухе свой батон, но, чихнув еще раз от навязчивого запаха лилий, которые она не переносила, Таня махнула рукой и скрылась в сырой темноте подъезда.

– Устала Танечка, одна она совсем, понимаешь? Одна, – пробормотала старуха. – Вот дела-то.

Квартира встретила Таню привычной тишиной, нарушенной лишь скрежетом ключа в замочной скважине. От резкого звука ей стало не по себе и даже как-то стыдно перед собой за такой шум – слишком резко и гулко она вошла в квартиру, от досады хлопнув дверью, отчего ощущение, что в квартире есть жизнь, только усилилось.

Вещи. Везде были чьи-то вещи. Не ее. Чужие. Они были когда-то родными и близкими, а сейчас потеряли своих хозяев и обрели новое качество – чужеродность.

Стоящее на полу в прихожей мамино большое зеркало в тяжелой раме, не специально состаренной новомодными препаратами и красками, а получившее свой флер и потертости от времени. Отцовский клетчатый зонт-трость – шикарный сам по себе, привезенный ему когда-то в подарок одним из учеников аж из самого Парижа, прошли годы; а он как новый. От Леши ей осталась бытовая техника, которую он тщательно выбирал, подключал и обслуживал, пока они жили вместе.

От мелких вещей она избавилась давно, а эти – от них было невозможно избавиться, они были частью квартиры и, как выяснилось, ее самой.

Первые месяцы, оставшись в этой квартире совсем одна, она радовалась. Собственное состояние напоминало ей моменты из подросткового периода, когда ее, уже почти взрослую, родители оставляли дома одну, а сами уезжали на дачу. Ей нужно было ходить на летнюю практику в школу или сдавать какие-то «хвосты», и она хорошо помнит то самое ощущение свободы, оттого что можно было спать сколько хочешь, самой выбирать, что приготовить на обед, а не есть то, что отец сварил, а мама подала.

Таня могла сама выбрать тарелку – не ту, что сочеталась с остальной посудой на столе, а ту, которая ей нравилась, и даже взять ее из серванта, перебрав весь сервиз, пылившийся в ожидании гостей. Можно было надеть не ту блузку, которая подходила к юбке, волосам и случаю, а джемпер и джинсы, выменянные втихаря у соседской Лильки, фарцовщицы и бездельницы, не мыть голову каждый день, а просто собрать волосы в хвост, наконец-то накрасить губы и на время перестать быть «хорошей девочкой из интеллигентной семьи».

Ощущение такой же детской радости от отсутствия мужа удивляло ее и нередко сменялось раздражением, даже злостью.

– Да как он посмел меня бросить?! – говорила она своему отражению в мамином зеркале.

Ей было без него неудобно. Оказалось, что много бытовых вопросов решались не сами по себе, а родителями и Лешей, который плавно подхватил эстафету по уходу за Танечкой, а она и не замечала – просто привыкла, жила и не обращала внимания на то, что, оказывается, краны имеют способность капать, а техника – ломаться. Как нарочно, все посыпалось с его уходом, диверсия какая-то против нее! Оказывается, счета за квартиру нужно было регулярно оплачивать, сдавать какие-то там показания счетчиков, пополнять запасы бытовой химии и продуктов, в конце концов. А она? Она не привыкла! И эта неожиданная беспомощность просто выбешивала.

– Нет, ну как он посмел?! – восклицала Таня с утра, обнаружив, что газ на кухне почему-то не горит, и это теперь исключительно ее проблема.

Хотя было во всем этом и положительное. Полная свобода действий. Можно жить так, как хочешь, ни для кого не казаться хорошей или плохой женой, не оглядываться, не убираться, не стирать чужие вещи… Хотя, положа руку на сердце, она давно Леше ничего не стирала, а вот он, оказывается…

– Вот сволочь, еще и машинка стиральная полетела!

Зато – а всегда есть «зато» – она теперь как свободная женщина могла встречаться с Владом Редриком, абсолютно не думая о том, кто и что про это будет судачить, ведь и Влад оказался свободен!

Этот поворот событий был, пожалуй, интереснее и удачнее ее собственного развода. Тут уж Таня чувствовала себя триумфатором.

«Девочки, от Верки ушел муж!» – напечатала она в своем чатике, когда от самой же Веры и узнала о том, что они с Владом уже несколько месяцев не живут вместе.

Это было весной – кажется, совсем недавно. Сейчас начало осени, а столько всего произошло в ее жизни, что весна – это почти что в другом измерении.

Промаявшись без Редриков прошлую осень и зиму – а после того как они съехали с дачи, у Тани не было возможности видеть Влада, – она решила действовать.

Сам он на контакт не шел, на ее редкие попытки написать ему не отвечал или отвечал сухо и безынициативно, что ее не устраивало. Она же думала о нем постоянно – так думала, что не заметила, как от нее самой муж ушел. Когда очнулась, оттого что стало некомфортно жить, вроде спохватилась, вспомнила о дочери, о том, «что подумают люди», даже родителей на небесах вспомнила, размышляя о том, что «папа не одобрил бы». Но мысли о Владе, о его чувственных пальцах рук, таком манящем голосе, глазах с загадочной поволокой и рыжей шевелюре заполонили ее сознание. И Таня обратилась к Вере за помощью.

«Вера, это Таня, ваша дачная соседка…» – Таня несколько раз набирала и удаляла этот текст, примеряясь к нему, думая, что может ответить Верка, как отреагирует, поняла ли она, кто пишет, видела ли ее с Владом отношения.

«Добрый вечер! Что-то случилось у вас?» – Вера ответила так быстро, что Таня даже испугалась.

«Нет, все в порядке. У вас как дела? Давно не общались! Соскучилась по вашим пацанам. Этим летом собираетесь на дачу?» – забросила удочку Таня. Хотя она внимательно смотрела все выпуски Веры на обоих каналах, разбирала их буквально посекундно со своими единомышленницами в чате, даже инициировала иногда массовую травлю героев Вериных программ – так, чтобы ее девчонки чувствовали себя нужными и не заскучали, она никак не могла догадаться, что с Верой не так. Какая-то не такая, как обычно. Может, болела? Эту тему они тоже пытались поднимать в комментариях, то и дело намекая Вере, что выглядит она не ахти, что глаза у нее «мертвые», что похудела, посерела, хотя и так бесцветная была.

Но Таня не могла определить, что же там на самом деле не так. И это ее тоже раздражало – она-то должна была знать все и рулить своей пусть и небольшой, но командой, а то так можно и авторитета лишиться, который она по крупицам везде выковыривала, заманивая народ в свою группу дружбы против Веры. Люди, кстати, не особо задерживались – как было у нее около ста человек, так и оставалось.

Это был основной костяк канала, они все перезнакомились, и Вера была лишь информационным поводом, вокруг которого строилось их общение, а вот новые чуть посидят, послушают да и уходят, не задерживаются. А то, бывало, еще кто-то учить начнет их с девочками, как жить правильно, или, еще хлеще, подлизы Веркины зайдут в группу и начинают стыдить, но тут они дружный отпор дают и банят сразу – зачем им засланные казачки в стане?

Тане не хватало информации о Вере, она хотела быть ближе к Владу, да и решилась-таки наконец свой блог вести: муж-то «объелся груш», и теперь приходилось самой на себя зарабатывать, а у Верки деньги лишь от блогерства и, судя по ее тратам, немалые, вот и она так хочет.

С такими мыслями и писала Таня: «Хочу тебя попросить помочь мне с каналом. Думаю все-таки развивать свой блог, а кто кроме тебя может хорошо все объяснить? Найдешь для меня время по-соседски?»

«Да, конечно. Как вам удобно? Я могу онлайн вечерами, когда мальчишки уснут. Или можем как-то днем в городе пересечься на пару часов. Ноутбук есть у вас? На нем удобнее объяснять».

«Ой, спасибо! Ты так занята, с удовольствием всегда смотрю все твои выпуски и восхищаюсь, какая же ты умница! Как ты только все успеваешь?»

«Спасибо! Мне очень приятно! На самом деле я ничего не успеваю. Тогда договорились? Как в итоге будем заниматься?»

«Да! Здорово! Спасибо! Слушай, а может, давай у тебя дома, а то мне неудобно тебя отвлекать, в центр тащить, а так я приеду, часик пообщаемся, может, на кухне сядем, я видела в выпусках, у вас так уютно. Я к чаю что-то захвачу. Да, чуть не забыла, сколько я тебе буду должна за консультации? И еще: мы вроде на даче уже на „ты“ перешли. Давай вернемся?»

«Ладно, давай на „ты“. Таня, прекрати, я с друзей не беру деньги, ты что! Ты Владу так с детьми помогала, я тебе тоже с удовольствием помогу! Давай все-таки в центре встретимся. Я могу завтра и в среду примерно в пять вечера. Удобно?»

«Нет. Я в пять не могу, я же работаю в офисе по найму и собой не распоряжаюсь, увы! Это ты счастливая, что хочешь, то и делаешь! Вот и я так буду когда-нибудь с твоей помощью».

«Ой, прости, я и забыла! Хорошо, давай у нас в среду, в восемь вечера, как раз своих троглодитов накормлю и будем с тобой заниматься. Привози свой ноут, если есть. Адрес наш чуть позже скину».

Так Таня оказалась у Редриков дома в надежде встретить Влада. В тот день долго собиралась, перебрала весь гардероб, решив наконец, что ей абсолютно нечего носить. Хотела выглядеть не хуже Верки, которая постоянно экспериментировала с одеждой и даже выкладывала у себя на канале в Тудаграме какие-то глупые видео, которые она называла «лук-лучок». Встанет перед зеркалом или в лифте – видимо, больше негде ей сниматься – улыбнется свой дурацкой улыбочкой и закартавит радостно, аж до оскомины:

– И снова с вами я и мой лук-лучок!

Крутится и рассказывает, где и что она купила и почему так надела. В комментариях обычно подлизы поют ей елейные песнопения, а они с девчонками у себя обсуждают, как нелепо она опять вырядилась. В Танином чате любили Веркину рубрику с переодеванием, сразу как-то оживленно становилось, было о чем поговорить.

– Да… А у нас тут тот случай, когда из шкафа на тебя вываливается целая комната из «нечего надеть»… – Таня сидела и медленно перебирала вещи, вспоминая, где и при каких обстоятельствах они были куплены. Это были ее платья, юбки, брюки и блузки, пронизанные воспоминаниями. Когда-то давно ей тоже хотелось наряжаться, было важно модничать, выглядеть кокеткой, она ходила с мамой по магазинам, перебирала одежду, долго мерила, прикидывала, что с чем будет сочетаться, хотела казаться интересной. Мама же всегда одергивала.

– Танечка, ну что ты, дочка! Ты правда не видишь? Эта же блузка совсем не твоя, никак с тобой не дружится, и куда ты ее будешь носить? В свою контору? Нет, Танюша, это платье куда-то на выход, оно для более… – она останавливалась, глядя то на свое отражение в зеркале примерочной, то на дочь, тактично подбирая слова, чтобы не обидеть, – для более ярких женщин, а ты у нас – как омытый дождем город, чистая и свежая, тебе не нужно такое платье. Давай ту белую блузочку посмотрим.

У самой Ольги Гавриловны было очень мало вещей, она придерживалась принципа разумной достаточности и пыталась его привить дочери, которая, словно назло, покупала и покупала одежду, хватала все подряд на распродажах, а потом ничего из этого абсолютно не сочетающегося барахла не носила, предпочитая джинсы, майки да вечные джемперы.

Теперь же у Тани была цель – ей был нужен Влад. А когда видишь цель, все средства хороши.

К разбору гардероба была подключена Ниночка с работы и масса стилистов с МайТуба. Ниночке Таня сделала массу фото, и они вместе забраковали почти все Танины вещи как морально устаревшие. Потратив несколько часов на просмотр роликов с советами по расхламлению, Таня психанула и выбросила почти все, что было нажито непосильным Лешиным трудом.

Теперь же шкаф стоял пустой, а Таня штудировала маркетплейсы.

К Вере она приехала чуть раньше, чем договаривались, посидела на лавке у подъезда, переговорила со словоохотливой соседкой, как две капли воды похожей на Эльзу. Та выложила все, что знала, про Веру и Влада, рассказала, что, оказывается, они уж и не живут вместе с Нового года – вот это фурор! Вот это новость! Ну надо же! А она так старалась принарядиться, чтобы ему понравиться, а его тут и нет. Может, и не стоит теперь вообще к Верке идти… О чем с ней говорить? Хотя нет, посмотрим, как она себя вести будет, поди, станет врать, что он отлучился по делам или еще что-то. Вот уж чат сегодня взорвется от таких новостей! Пожалуй, нужно будет и на МайТуб, и в Тудаграм вынести это обсуждение!

Вера встретила ее уже без макияжа, с собранными в пучок волосами. Какая-то совсем другая.

– Таня, проходи, вот тебе тапочки. – Вера распахнула перед ней дверь, тут же протянула руки за курткой, которую гостья стягивала, оглядывая квартиру.

– Ой, даже не верится, что я до вас доехала. Столько не виделись! А где же мои помощники? – Таня сунула ноги в пушистые розовые тапочки, усмехнувшись про себя, глазами фотографируя детали, разыскивая признаки присутствия либо отсутствия Влада в доме, если «дубль Эльзы» была права.

– Мальчики в ванной. Спать уже собираемся, завтра же в школу, старюсь их пораньше уложить, если сама дома.

– Сама? А когда не сама, Влад же помогает? Он так классно с детьми управляется! Суперпапа! – Таня прошла за Верой на кухню. Стол был убран, вокруг чистота, как в операционной перед проверкой Министерства здравоохранения. Таня аж присвистнула мысленно, вспомнив свою кухню.

– Ты присаживайся. – Вера жестом показала на стул возле окна, постелила на стол вязаную салфетку. – Ты чай или кофе?

– Кофе? Нет, пожалуй, чай, у тебя же кофе растворимый? А я растворимый не пью.

– Я знаю, что не пьешь, мне Влад несколько раз с восторгом рассказывал, про твой фирменный. Может, вместе сварим и снимем видео? Вот тебе и первый мастер-класс будет. Ты уже решила, о чем блог будешь вести? Или погоди! Ты же вроде уже вела свой канал на МайТубе. Да? Или я путаю что-то?

Потом Вера ушла в ванную к детям, а Таня встала у окна и смотрела на двор, представляя, что и Влад так же стоит у этих занавесок, идеально чистых, не сохранивших ни капли его запаха или следов прикосновения его рук… А может быть, он пил из этой чашки? Она поднесла чашку к губам и тихонько поцеловала то место, к которому могли прикасаться губы вожделенного ею мужчины.

Они занимались несколько месяцев. Вера помогла Тане определиться с тематикой канала – свой уже существующий на МайТубе канал про маньяков и убийц Таня уже почти не вела, лишь изредка заходила туда проверить, как там с просмотрами. Вере о нем она решила не говорить. Было стыдно, хотя чего уж тут стыдиться? А она постеснялась, что у нее не пошла тема, и не хотела, чтобы Вера ей разбор устроила, как другим. Таня нашла Верины лекции по продвижению в соцсетях, которые та иногда записывала и выкладывала в свободный доступ.

– Ты смотрела мои уроки по блогерству? – спросила Вера, делая какие-то пометки в блокноте.

– Да, классно ты рассказываешь, мне особенно понравились разборы в прямом эфире других каналов. Так подробно всем делишься! Да еще и бесплатно. Почему?

– Ой, ладно тебе, у меня столько информации в голове, нужно ее кому-то доносить, чтобы не сойти с ума! – засмеялась Вера.

– Ну, не знаю… У многих есть информация, но не все ею так щедро делятся.

Вера посоветовала вести блог про то, чем Таня увлечена, что ей нравится:

– Подумай, о чем ты можешь рассказывать и через пять, и через десять лет? Вот на эту тему и нужно вести блог. Люди чувствуют увлеченность и присоединяются. Блог – это про обмен энергией и счастьем, а если в тебе этого нет или мало, ты долго не сможешь, выгоришь и опустошишься.

– Ну, я не знаю… – Таня задумалась. Ее ничего настолько не интересовало, чтобы ежедневно этим делиться, да еще она была не готова сама выходить в кадр, но, с другой стороны, Вера, раскрывшаяся для нее, так увлеченно рассказывала, что ей хотелось довериться, казалось, что и правда все не сложно и у нее тоже получится.

– Ой, ну что ты! В нашем нежном возрасте уже нет людей без каких-либо навыков или интересов. Просто ты об этом не думала раньше в таком ракурсе.

– Может быть, – с сомнением произнесла Таня.

– Ты же вяжешь? Сама ведь говорила, что мои уроки смотрела на МайТубе и у тебя получалось? Кстати, представляешь, мои игрушки взяли на официальный сайт «Планеты детства». Я для них под заказ коллекцию мультяшных героев разработала, и теперь они у них продаются.

– Ого! И когда ты все это успеваешь? – вслух восхитилась, а в душе возмутилась Таня.

Ее раздирали внутренние противоречия.

С одной стороны, она продолжала хейтить Веру и ее контент вместе со своей группой, о существовании которой та, видимо, не знала – тут перед Таней стояла задача выяснить, знает она или нет. В группе Таня призналась, что работает «в стане врага» и даже бывает у нее дома. Сообщила об этом с нескрываемой гордостью, преподнеся мысль о том, что, кроме нее, эта опция никому не доступна – так что ждите свежих новостей, главной из которых и стала весть о том, что от Веры ушел муж. Хоть Вера Тане сказала совсем не так, но именно в таком варианте новость из бомбической превратилась в сенсационную.

С другой стороны, Таня была очарована Верой и это состояние усиливалось с каждым разом. Ей казалось, что Вера какая-то неземная, что у нее все получается, она добрая, отзывчивая, реально желающая помочь всем и каждому.

Они вместе решили, что Таня продолжит заниматься живописью, раз у нее дома и на даче столько картин скопилось, а также вязать – тут уж настояла Таня, решив, что раз Вериных неказистых зверят взяли в такую сеть, как «Планета детства», то и она сможет хорошо продавать свои вязаные сумочки для косметики.

Вера скрупулезно рассказывала обо всех нюансах ведения блога, информацию о которых просто так не найти, – Таня пробовала. Все обычно дают два-три поверхностных совета с целью заинтересовать и привести на сайт для покупки курса, а тут – так подробно, щедро и бесплатно. Казалось, что все очень легко. Бери, делай – и завтра у тебя толпы подписчиков и карманы денег. Именно последнее и привлекало Таню во всей этой истории, иначе за-ради чего столько времени на общение не пойми с кем тратить?

Они вместе зарегистрировали Тане новый канал в Тудаграм, ник она взяла новый, использовав свою девичью фамилию – Шепелева, даже сим-карту купила другую, чтобы никто не знал и не ассоциировал «Жизнь в красках с Таней» с ее чатом дружбы против Веры Редрик и каналом «Страх за поворотом».

@TatyVolk существовала и ненавидела Веру сама по себе, а @tanyashepeleva вела канал про живопись и вязание, обожала Веру Редрик, которая ее всячески поддерживала и продвигала, сама по себе.

Таня начала несмело выкладывать фото накопившихся у нее вязаных салфеток, смешных игрушек из лоскутков, каких-то поделок, потом рискнула и показала, как она готовит свой фирменный кофе, – в кадре были только руки, и говорила она неуверенно, то и дело спотыкаясь, путая слова и даже ошибаясь в ударениях. В общем, совершала все те ошибки, за которые обычно не щадила других.

На ее канале было всего двадцать два подписчика, в основном это были девочки из чата про Веру, с которыми она поделилась ссылкой, не сказав, что это ее канал, – мол, приходите в блог приятельницы, она только начинает, давайте поддержим ее.

Поддержка получилась своеобразной. После каждой новой публикации Тани на ее «белом» канале в ее «черном» чате пришедшие обсуждали «неумеху» Татьяну, которая от жадности подалась в блогеры, и читать, а уж тем более смотреть это совсем смешно и нелепо. Несколько человек отписалось. Как еще привлечь людей на свой канал, она не понимала.

И тут на помощь опять пришла Вера, которая рассказала в своем личном блоге в Тудаграме про канал начинающего блогера и хорошего человека, своей соседки по даче Татьяны Шепелевой. Да так рассказала, что буквально через неделю у Тани было больше тысячи подписчиков, купили несколько игрушек, пару картин с пейзажами и даже поделились тем, как им понравился кофе по ее рецепту, который они тут же приготовили. Обращались к ней исключительно «Танечка», «душечка», «милочка». Таня была на седьмом небе от счастья.

Она старалась как можно чаще списываться и видеться с Верой, рассказывала об их встречах на своем новеньком канале, не забывала и девочек в своем чатике навестить, где, кстати, выделился новый лидер – женщина активно разбирала по косточкам все выпуски Верки и анализировала психологию ее поступков.

Таня на время притихла, перешла в роль зрителя-наблюдателя.

Ей нравилось вести свой канал. Потихоньку она осмелела и стала даже выходить видеокружочками, сидя в офисе во время перерыва, когда ее коллега Ниночка уходила из кабинета.

– Всем привет! У нас сегодня пасмурно, Москва хмурая, и я вместе с ней, – камеру можно было повернуть на себя и от себя, показав то, что вокруг. На себя Таня не хотела – мало ли что скажут или подумают, зачем это нужно? Да и что сказать, она толком не понимала, но ей отчаянно хотелось реакций аудитории, которых в Верином блоге было хоть отбавляй, что бы та ни сделала.

А вот у Тани на канале лайкали и обсуждали лишь те публикации, в которых она упоминала Веру или размещала фото с ней, о ней, про нее. Это бесило.

«Мать совсем сдала, хотя вроде и не старая. Семьдесят в этом году. Что за возраст в наше-то время? И когда она успела так постареть? А может, что со здоровьем? Но ведь не признается никогда…» – Влад увидел входящую в калитку Марию Павловну и замер с топором в руках, было замахнувшись, завис в верхней точке, так и не опустив тяжеленный колун в сжавшуюся от ожидания неминуемого деления надвое чурку.

– Мам, ну что ты, зачем! Я же сказал, что сам сделаю! Мишка, Денис, а ну сюда скорее, где вас носит?! – Он с досадой воткнул топор в старую, еще отцовскую колоду, обтер о штаны вспотевшие ладони и бросился к матери, которая еле несла, тяжело ступая, две десятилитровые бутыли с водой, отчего покраснела; на лбу у нее блестели бисеринки пота, а облако пара изо рта напоминало о неминуемости осени.

– Да ладно, сын, что я, воды не принесу? Ты вон и так занят, да и мальчишки при тебе… Где они, кстати? – Мария Павловна нехотя передала бутыли сыну, который тут же понес их в дом, куда, к слову, был проведен водопровод, жили-то они все-таки в городе. Но она сама привередничала и считала, что из водопровода готовить и поить внуков нельзя, и каждый раз, когда дети приезжали к ним, сама норовила пойти на источник в конец улицы – минут десять туда и столько же назад – и притащить воды: «Вкусная вода у нас, верно? В городе у матери, поди, нет такой!»

Мария Павловна стояла посреди двора, где было все убрано, ухожено, дровница заполнена ровными рядками чурок, картошка собрана вовремя, крыша, которая текла последние годы, а у мужа сил и времени не хватало ею заняться, перекрыта заново. Теперь не будет дуть зимой и капать в оттепель, да и наледи такой не будет, чтобы надо было сосульки сбивать или опрометью выбегать из дома, опасаясь схода с крыши ледяной глыбы – сын переехал к ним назад, вот все и наладилось. Хотя это у них наладилось, да и внуков стали видеть чаще, а вот у Влада все, похоже, наоборот, разладилось… Страдал сын по своей Вере, хотя и не сознавался в этом.

Женщина какая-то стала к нему заезжать, вроде как знакомая и за помощью да советом, но материнский глаз и сердце видели, что не просто так эта Таня ездит сюда, а совершенно понятно зачем и не нужно для этого быть новомодным психологом или старомодной гадалкой – за сыном ее сюда дорогу прокладывала эта москвичка. А зачем ему еще одна городская штучка?

– В доме нет их? – спросила Мария Павловна у Влада, вернувшегося во двор уже с пустыми бутылями, невольно залюбовавшись сыном: какой же он видный, статный, мужественный и нежный одновременно!

– В доме нет. Миша, Ден, а ну домой быстро! – еще раз крикнул он на всю округу, и, вторя ему, тревожно откликнулись дворовые собаки, заголосив наперебой, жалуясь на непослушных детей и передавая по деревенскому радио родительскую тревожность. – Где же они пропадают?

– Беги ищи! Поди, опять к реке подались, неугомонные, Кофейка ищут! А где уж тот Кофеек-то! Так жалко котейку! – она вздохнула.

Кофеек вырос огромным смешным котярой, точнее, кошкой – крупной, пушистой и характерной, это выяснилось гораздо позднее, когда все уже привыкли к имени, данному ему Верой.

При походе к ветеринару за процедурой, важной для сохранности спокойной жизни хозяев и кота, врач, осмотревший кошака, засмеялся и сообщил, что нужно было Кофейка Ряженкой называть и что почти не встречаются в природе трехцветные коты, а вот кошки – пожалуйста. Теперь Кофейка звали Кофа с ударением на «о».

– А что? Почти Софа! – согласилась Вера, и постепенно все привыкли. Кофу обожали все, кто хоть раз ее видел, а Верины зрители каждый выпуск, где не фигурировала кошка, переживали, не случилось ли что с их любимицей.

Потом у Дениски обнаружилась аллергия – ребенок не вылезал из соплей, ходил с вечно красными глазами, которые постоянно расчесывал, и Вера, уже после того как они с Владом разошлись и тот остался жить у родителей, уговорила его забрать и кота, чтобы не мучить ребенка.

Так они и оказались в Коломне – Влад и кошка.

Детей он теперь стал забирать на выходные, хотя каждый раз ему казалось, что Вера в это время с кем-то встречается… Хотя нет, не с кем-то, а с тем самым его однофамильцем, до которого ему никогда не дотянуться и которого она предпочла мужу, по иронии судьбы выбрав почти точную версию Влада, с той же фамилией, но, в отличие от него, полностью являющимся ее идеалом мужчины.

Первое время после их размолвки – а он упорно не хотел признавать, что это навсегда, и слышать о разводе – Влад не хотел брать детей на выходные к себе. Странно, но без Веры все было не таким, хотя они и раньше не так часто виделись и разговаривали по душам. Теперь же само осознание того, что она больше не его, убивало Влада, изводило, лишало смысла жизни. И все, что раньше казалось таким незначительным, – ее желание быть вместе, ходить куда-то по выходным, выговориться ему ночью, когда он за компом сидел и с мужиками трещал в чате, ее нежность и ласка, которую он, бывало, нарочно не принимал, чтобы она не подумала, что ему это нужно (а почему она не должна была так думать? Вот идиот!) – без всего этого он теперь не мог жить, а вариантов не было.

Вера категорически не хотела мириться. Удивительным образом оказалось, что она его бросила, хотя это он от нее ушел. Хотя какая, собственно, разница, кто кого бросил? Некоторые считают, что человека бросить нельзя, он же не вещь. Можно покинуть, разойтись, уйти, вычеркнуть из жизни – как только не называют очевидный факт расставания.

Но разница есть! На самом деле если ты ушел первым, то тебе легче. Это же не тебя бросили, а ты принял решение покинуть свою бывшую. А тут…

Он тогда действительно сам ляпнул ей, что все знает про нее и того однофамильца, пьяный за руль сел и ехал, ехал, гнал машину, одурев от выплеснутой на жену ревности, пока ГАИ не остановила на посту где-то за сто километров от Москвы.

Он уже протрезвел к тому времени, но предательские пары алкоголя, от которых запотело стекло, вырвались наружу в щель опущенного для подачи документов окна и окатили волной правды инспектора. Потом они вместе говорили часа два, присев в служебную машину, запивая разговор горячим чаем с терпким лимоном, поведав друг другу такие похожие мужские истории, где трудно отличить желаемое от действительного, до того правдоподобно все преподносится.

Влад не звонил жене четыре дня, и это был их личный внутренний рекорд молчания. Отсиживаясь у родителей, он гордо ждал, когда она позовет его назад домой, приедет извиняться, будет каяться, и они, воссоединившись, вернутся к своей привычной жизни.

Вера молчала.

Ему надоело спать на неудобной постели в гордом одиночестве, не хватало своего телевизора и компа, было далеко до приятелей и вообще было просто неудобно жить эти дни.

И он набрал ей сам:

– Верунчик, а что ты меня не зовешь домой? Как вы там без папки?

– А это больше не твой дом, и я не твоя Верунчик! – ответила Вера и положила трубку, чем сильно удивила мужа. Влад не поверил в серьезность ее намерений, решил, что в этот раз она сильно обиделась и придется все-таки ехать мириться самому. И черт с ним, с тем мужиком, ведь живет-то она с Владом.

Вера не пустила его в квартиру, хорошо, что детей не было дома, когда он приехал. На следующий день он не смог войти сам: она сменила замок и сообщила ему в мессенджере, что подала на развод.

Вера его перехитрила. Ушел вроде бы он, а бросила его она. И от этого было еще больнее.

Несколько первых месяцев их раздельного проживания Влад не брал к себе погостить детей, пока Вера его буквально не умолила, взяв в союзники свекровь: та без внуков скучала и уговорила сына.

Так что первыми тут объявились Влад и Кофеек, а уж теперь и мальчишки привыкли по выходным приезжать к отцу, бегать по улицам без присмотра, да еще и на речку рванули кота своего бродячего искать. Кошка пропала на днях. Как Кофу ни звали, где ни искали – не обнаруживала она себя. Была бы весна, решили бы, что на гулянки пошла, но она же была с помощью современной медицины лишена того, что зовет на прогулки по котам, и на дворе стояла осень – в это время кошки предпочитают сидеть по домам, готовясь к длинной зимовке возле хозяев и их теплой печки.

– Да, пойду гляну. А ты в дом вернись, пожалуйста, и не нужно больше подвигов, вон, одного достаточно. – Влад кивнул в сторону улицы, намекая на больницу, куда недавно с сердечным приступом отвезли отца.

– Ладно-ладно, не ругайся, что ты на мать накинулся… – запричитала Мария Павловна и пошла в дом. – Возвращайтесь скорее, я там блинов накрутила с творогом, есть будем.

Влад вышел за калитку и пошел к реке. На улицах было так же тихо, как во времена его детства и молодости. Отовсюду были видны золотые луковки храмов, отблесками заходящего солнца напоминавшие о приближении вечера. Неугомонные собаки наперебой ему подсказывали, куда идти. Быстрым шагом он приближался к Москве-реке в том месте, где они обычно рыбачили, чувствуя, что именно туда дети и удрали.

– Вот ведь, стоит чуть отвлечься, и понеслись! – пробормотал он.

У реки, в тихом месте под большой старой ветлой, нависшей над водой, было неожиданно многолюдно. Еще издалека Влад заметил, что люди столпились у воды, шумно что-то обсуждая; кто-то ловит машину, выйдя на проезжую часть. Он прибавил шагу, растолкал народ и спустился к воде.

На реке стоял плот, на котором, еле удерживая равновесие, балансировали трое мальчишек, двое из них держались руками за свисающие ветки ветлы, третий шестом пытался удержать плот на месте – течение тут было сильным, и осенняя вода, уносившая вдаль нападавшие желтые листья, стремилась захватить с собой и плот с детьми.

Взрослые на берегу шумно говорили, жестикулировали, давали детям советы, но никто не лез в холодную октябрьскую муть, опасаясь промокнуть.

На ходу оценив ситуацию, Влад скинул с себя тяжелую куртку, сбросил кроссовки, джинсы и с разбегу полез через камыши в стремительно убегающую воду.

– Мишка, держись крепче, подтяни к себе ветки, руки только не отпускай! Я сейчас буду! – крикнул он детям и крупными движениями стал загребать ледяную воду, продвигаясь в сторону плота.

Денис тоже держался за свисающие над водой прутья. Увидев отца, он обрадовался, обернулся и его ветка, не выдержав напряжения, обломилась, оставшись в руках у мальчика, отчего он потерял равновесие и упал на плот. Старший из пацанов, удерживающий плот шестом, отвлекся, чуть повернулся, плот качнулся на серой глади воды, обернулся вокруг шеста и тронулся с места, увлекаемый потоком.

Народ на берегу охнул, женщины визгливо закричали, мужчины стали выкрикивать советы Владу, который уже почти достиг плота, но не успел за него схватиться, как тот, подхваченный течением, устремился прочь, оставив над водой Мишку, державшегося за ветки.

– Сидеть! Сядьте на плоту и смотрите, где рыба, я быстро! – крикнул Влад вслед мальчикам, сам же подхватил Мишку, который под собственным весом, лишившись опоры, соскользнул с веток и рухнул в воду – аккурат в руки подплывшему отцу.

– Спокойно, спокойно, мы просто с тобой плывем, вон, видишь берег? – Влад держал ребенка одной рукой, пытаясь вместе с ним удерживаться над водой, второй – расстегивал намокшую куртку сына, одновременно двигаясь в сторону берега, он знал хорошо эти места еще с детства, тут буквально метр, и будет мелко. Дотащив сына до мели, скомандовал: – Куртку отпусти и ровно иди прямо, держись за камыши, там тебя встретят!

Чуть подтолкнул его вперед, убедился, что тот держится на ногах, оглядел берег и крикнул мужику, стоявшему ближе всех к воде и поймавшему взгляд Влада:

– Принимай парня, я за остальными! – И, размашисто отталкиваясь от мрачной воды, поплыл догонять плот, огибая заросли камыша.

Течение в этом месте усиливалось.

Влад хорошо знал реку, да и мальчишек с ней познакомил – они вместе тут рыбачили, учились плавать, но сейчас было слишком холодно, он и сам уже чувствовал, как ноги выкручивает и вот-вот сведет икру. Вплавь плот ему, конечно, не догнать, только если они на мель сядут – там, метров через сто, отмель есть – тут уж как повезет. Он греб уверенными отрывистыми движениями, постоянно проигрывая в голове возможные варианты развития событий, думая о том, как там дети.

Лодка. В камышах стояла чья-то лодка. Он быстро сменил направление, два взмаха рук, дернул лодку.

– Черт! – Та оказалась привязанной к дереву ржавой цепью с замком. Он дернул рукой за цепь, быстро пошарил взглядом по заросшему берегу. Отсюда просматривалась дорога, мелькнул показавшийся знакомым автомобиль. Поняв, что лодку ему не отстегнуть, решил обогнать плот по берегу – в этом месте река изгибалась и по суше можно было сэкономить время.

Быстро взбежал на пригорок. Стремительно темнело. В сумерках река казалась черной, плота не было видно. Он задыхаясь бежал по тропинке, протоптанной им и его друзьями еще в далеком детстве, знал тут каждую кочку. Сердце выскакивало из груди, в голове всплывали образы детей на плоту.

Тропинка приблизилась к дороге. Влад буквально врезался в стоящий автомобиль. Водительская дверь была открыта. Рядом стояла женщина и смотрела на реку.

– Танюха? Ты что… – Он осекся, сообразив, что нужно делать.

– Быстро садись рядом! – скомандовал Влад опешившей от неожиданности Татьяне, сел за руль и рванул машину с места.

– Господи, страшно-то как, я вот тут ехала… – тихо начала причитать Таня.

– Все нормально будет! Беги за мной! – рубанул Влад, затормозил и, вылетев из машины, понесся вниз, к плывущему вдоль берега плоту.

– Де-ни-и-иска! – Он бежал по откосу, не чувствуя ног и видя перед собой лишь плывущий мимо него плот да хрупкие фигурки детей, которые сообразили лечь на живот и изо всех сил гребли руками, тянулись к свисавшему над водой камышу, пытались ухватиться за торчащие из воды старые полусгнившие бревна.

Река развернула плот еще раз, испытывая всех участников этого действа, тут же чуть ускорила его движение и… плавно посадила на мель, преподнеся на тарелочке детей, словно говоря Владу: «Вот, лови свое сокровище!»

Потом они растирали мальчишек водкой и невесть откуда взявшимся медвежьим жиром.

– Это бате твоему давно еще Семеныч с соседней улицы притащил с охоты, тоже мне, охотник!.. – причитала взволнованная Мария Павловна. Она все глаза проглядела и соседей на ноги подняла, бегала по улице, не зная, куда поехал Влад, ей лишь сказали очевидцы, что женщина какая-то его куда-то повезла. А оказалось, что это та самая Татьяна, что ездит и ездит к нему из Москвы. Мария Павловна теперь другим взглядом на нее посмотрела. Надо же! Если бы не она, то кто знает, как с детьми получилось бы! Хорошая, значит, женщина! Добрая!

Таня же крутилась вокруг Влада, предлагая ему то водочки долить, то щей маминых побольше, и так и норовила прикоснуться, убедиться, что он рядом – такой свой, родной, теплый, близкий и одновременно далекий.

Какая же она молодец, что решилась и поехала к нему за советом и помощью. Уж месяц прошел, как умерла Марфа Егоровна – родственница, оставленная отцом на нее и Лешку. Таня хотела квартиру Марфы продать, и ей нужна была помощь, ну и Влад, конечно, подходил для этого как нельзя лучше.

«Совместные дела сплачивают», любил говорить ей папа. А тут и вещи нужно из квартиры вывезти, там было кое-что ценное, семейное, антикварное, может, ей пригодится, и что-то на продажу выставить – вдруг у Влада знакомые какие-то есть. Да-да, именно за этим она и примчалась к нему в выходные, ближе к вечеру, рассчитывая, что он сядет к ней в машину и они поедут куда-то гулять, а там, быть может, он наконец-то и к ней согласится поехать, ну и…

Влад раскраснелся от принятой «для сугреву» водки, наконец-то расслабился, разомлел, успокоился и вспоминал байки из своего детства, как они с мальчишками по этой самой Москве-реке собирались в город рвануть да рыбы по пути наловить, как их отцы потом вылавливали и драли теми самыми прутьями ивовыми, чтобы неповадно было без спроса лодки брать. Сыновей он усадил к себе на колени, обнял отцовскими руками и не выпускал, радуясь тому, какие они уже стали большие и тяжелые, не то что в раннем детстве, когда он их на шее катал, когда щекотал до поросячьего визга, зарывался колючим лицом с трехдневной небритостью в их голые розовые животы и делал «фыр!», а потом все хохотали до слез и гонялись по квартире за Верой: «Ущипните маму!»

«За Верой…» – тут Влад прервал свои воспоминания, посерьезнел, посмотрел другими глазами на Татьяну, оказавшуюся тут весьма кстати, ведь это она помогала ему вытаскивать из воды обоих детей, потом сама отвела друга мальчишек домой, объяснялась с его родителями, быстро вернулась и помогла матери переодевать и согревать детей.

А Вера? Именно из-за Веры он не хотел брать к себе на выходные детей. Смотрел на мальчишек, а видел жену. Общаясь с ними, было еще тяжелее забыть, пережить, переключиться и научиться жить одному, без них.

Да, если бы тут была Вера! Ничего этого не случилось бы! Это он детей из виду упустил, из-за него они чуть не утонули! Тоже еще отец!

Тесто вышло пышное, мягкое, податливое – ровно такое, как она задумала. Пирог с рыбой получится отменный!

– Вот! Как попка младенца! Видите, какое гладенькое и мягонькое! Значит, готово, можно раскатывать! – хохоча искренне, от души, звонким, почти девичьим смехом, звучавшим в тишине квартиры переливистым колокольчиком, произнесла Мария Афанасьевна – она же просто Маша, причем для всех, от мала до велика – и звонко хлопнула раскрытой ладонью по упругому кругляшу теста, держа его над кухонным столом, припорошенным белоснежной мучной пылью.

– Попка? – изумленно переспросил стоявший рядом Денис, смешно округлив глаза оттого, что такое слово произнесла взрослая тетя и никто не ругается.

– Ты что, глухой? Попка! Она так и сказала: попка! Да, Маша? – утвердительно поддержал мамину тетю Мишка. – И правда похожа! Помню, у тебя такая же была, когда мама тебе памперсы меняла!

– Ничего и не такая! Скажи ему, Маша! Не такая? – обиженно возразил брату Денис.

– Так, что-то вы шуток сегодня не понимаете! Все! Давайте лепить пирог, – Маша разделила тесто на две части, от каждой из них отрезала по чуть-чуть. – Это нам будет для верхнего и нижнего слоя, сюда мы с вами рыбу положим, этим накроем, а из этого украшение сделаем.

– Фу, с рыбой будет пирог? Гадость! – разочарованно протянул Мишка.

– Ничего и не гадость! Я люблю с рыбой! – в пику старшему брату выступил Дениска.

– Ага, опять вы начинаете! – понизив голос почти до шепота, чтобы к ней приходилось прислушиваться, ответила Мария Афанасьевна. – Разве я вам что-то невкусное готовила?

– Нет! Все вкусное было! Особенно сосиски в тесте, похожие на поросят! – засмеялся Денис.

– Вот! Так что поверьте мне, вкуснее пирога вы не ели! Чем будем украшать: цветами или листиками?

– Давай буквами или цифрами! – предложил Денис.

Мишка услышал, что говорит брат, и тут же что-то начал вырезать из теста.

– Что там у тебя? Листик? Будем листики? – Маша раскатала большой пласт теста, выложила его на смазанный маслом противень. – Вот сюда рыбу укладывайте, вон там, в тарелке, ломтики. Миша, дай-ка нам тарелку!

Они вместе аккуратно выстлали тесто кусочками судака, ломтик к ломтику раскладывая белоснежное сырое филе, потом разложили сверху почти прозрачные лепестки тонко нарезанного репчатого лука, от которого защипало глаза у всех троих. Мария Афанасьевна добавила солнечные кусочки сливочного масла, щедро посолила, поперчила и накрыла начинку вторым слоем теста, выдала Мишке и Дениске по вилке и велела сделать много дырочек. За этим занятием их и застала пришедшая с работы Вера.

– А что это у вас? – спросила Вера, остановившись на пороге кухни и с удовольствием наблюдая за работой такой слаженной команды.

Тетя Маша жила с ними почти три месяца. Узнав о том, что Вера разошлась с мужем, решила поддержать племянницу. Быстро переделала все свои дела, мамочку поручила своей дочери, благо за эти годы ее собственные внуки подросли. Маша посчитала своим долгом помочь Вере – как она теперь одна с двумя детьми справится?

– Мы тут пирог печем с буквами! – быстро отреагировал на вопрос матери Денис и показал язык брату.

– С рыбой! Дурень ты! – тут же нашелся, что ответить, Мишка. – Мам, скажи ему, достал он всех: и меня, и Машу!

– Ой, пирог! Чудо какое! С рыбой, Маш? Класс! Мой любимый! – Вера вошла на кухню, чмокнула в щеку Машу, потрепала по вихрастым головам сыновей, надела фартук и встала с ними рядом:

– Как украшать будем?

– Я же сказал: буквами! Мы в школе из пластилина буквы лепили. Я умею!

Денис оторвал кусочек от нежного теста и стал скатывать из него длинную «колбаску».

– Что будем писать? – поинтересовалась Вера.

– «Мама», конечно, – по-деловому, не раздумывая, ответил Денис, отрывая кусочки от своей колбаски и складывая из них букву «М» на пироге.

– Нет, «Папа»! – возмутился Мишка, тут же раскатал свою колбаску и стал выкладывать на пироге букву «П».

– Понятно, а вот и не подеретесь! – поддразнила Вера и, обратившись к наблюдавшей за происходящей баталией Маше, добавила: – Вот так всегда: один поперек другого! И ссорятся еще.

– Знаете что? Давайте напишем «МАПА», ну или «ПАМА», – предложила Мария Афанасьевна, чуть сдвигая получившиеся буквы.

– ПАМА? – удивился Дениска. – Это кто?

– ПАМА – это папа и мама, дурачок! – тут же нашелся Мишка.

– ПАМА – необычно, мило и смешно! – согласилась Вера.

Они украсили пирог со словом «ПАМА» листиками и цветочками, смазали яичным желтком и поставили выпекаться. Мальчики убежали в свою комнату. Маша стала собирать со стола остатки муки, а Вера налила им обеим чаю, предварительно сняв для своих подписчиков видеокружочек с пирогом и объяснив, кто такая ПАМА.

– Ты на канале-то сказала про развод? – Маша переживала за Веру и наконец-то решилась поговорить с ней.

– Да, недавно совсем. Трудно было. Я для многих была образцом жены, матери и хозяйки. А тут такое разочарование.

– И как? Пережили?

– Ой, и не спрашивай, до сих пор переживают. Отписки были и сочувствующие, ну и некоторые – на моей стороне, а кто-то пишет: «Влад молодец, что от такой жены ноги сделал». Все как всегда.

– Да, трудно тебе, конечно. Вообще не представляю, как ты с таким количеством людей ежедневно общаешься и каждому внимание стараешься уделить. Одни только герои твоих передач про дома и квартиры чего стоят! К каждому же подход нужен! – Маша снимала скребком остатки муки со стола и складывала в отдельную тарелочку. На вопросительный взгляд племянницы добавила: – Блинов утром напеку, использую муку, все в дело!

– Понимаешь, я согреваюсь от людей. Мне важен этот взаимообмен как воздух, у меня такое ощущение внутри, ну… как это сказать, чтобы было понятно? Вот! Нашла! Переполненности любовью. Звучит глупо, но очень точно. Я эту любовь и Владу несла, думала, что много ее, на всех хватает. А он тут меня обвинил… Мы встречались недавно. Ты знаешь, что он чуть детей не утопил? – Вера начала говорить тихо, на Машу не смотрела, обхватила чашку с чаем, сцепив пальцы в замок, словно держась за нее, как за призрачную соломинку, пытаясь впитать тепло горячего чая, чтобы отогреть душу.

– Да, ты говорила. Они на плоту хулиганили, и их отнесло от берега. Ну, он же не нарочно. Дети – это дети. Бывает. Он и сам переживает, я уверена! – Маша обтерла руки о фартук и присела рядом, мельком взглянув на растущий на глазах пирог. – Все же обошлось, и слава богу!

– Ой, не будем углубляться, а то до многого можно договориться. Там еще Таня приехала, ну, наша дачная соседка, если бы не она, вообще не знаю, как бы он выкрутился, и могло страшное произойти. – Вера задумалась, решаясь быть откровенной с Машей. Да. Ей точно можно доверять, а Вере было необходимо наконец-то кому-то выговориться.

О произошедшем она узнала от Влада. Он сам рассказал, отчего мальчики оба вернулись с температурой. В красках обрисовал, какие они непослушные, что сбежали со двора искать Кофу и оказались на этом плоту, да как Таня проезжала мимо и помогла ему. Под впечатлением от услышанного она позвонила Татьяне, с которой они накануне опять занимались ведением блога, благодарила ее и даже выпустила у себя в Тудаграме большой пост с рассказом о случившемся и добрыми словами в адрес Татьяны, выложила их совместное фото. После этого в Танин Тудаграм пришла еще тысяча человек.

– Так вот, я когда детей забирала от него, у нас машина-то одна была, и она у меня осталась, мы оба были так напуганы произошедшим, что в очередной раз потянулись друг к другу. И мне показалось, что он опять тот же, что и был раньше, я потянулась к нему, дала себе и ему надежду, чуть отступив от моих же новых принципов… А он?

Я, дурочка, забыла, что нет в нем больше тепла и, кроме ожогов на его пепелище, ничего не получить. Он еще и обвинил меня в том, что я не смогла его согреть, что ему, мол, не хватало моего тепла, что я эгоистка. Сказал, что он меня все годы любил, согревал, а я ему – ничего.

Ни-че-го! Ты представляешь? Я эгоистка! Невероятно! Нет, просто непостижимо! Интересно, как перевести в любовь борщи, работу с утра до вечера, бессонные ночи, двоих детей с их вечными болезнями и соплями, обслуживание футбольных вечеринок? Да и вообще… – Вера почувствовала, как от жалости к себе слезы предательски защипали глаза.

– Ты так красиво говорить умеешь, такая искренняя, нежная и ранимая, хорошая моя! – Маша притихла, слушала Веру и любовалась племянницей, узнавая в ней себя в молодости. О, сколько она дров наломала! Кто бы знал. Дочь без отца оставила, все ей казалось, что муж ее не ценит и не любит… А потом, когда он на другой женился и она как-то случайно познакомилась с ней – городок-то небольшой был, – то удивилась ее рассказам о муже, словно ей о совсем ином человеке говорили. А это просто не он переменился, а женщина рядом. Не Маша с ним оказалась – и все стало у них другим. Смотрела со стороны и видела свои ошибки.

– Со мной сейчас другой мужчина, собственно, из-за него я и решилась наконец-то, осмелела, почувствовала себя женщиной, а не машиной для добывания денег и комфорта для всей семьи… – продолжала Вера, не отпуская чашку с уже отдавшим ей тепло чаем.

– Ты с ним давно?

– Да, уже почти год. Влад нас видел вместе. Знаешь, я думала, что, когда все откроется, он меня просто убьет из ревности. А оказалось, ему все равно… – Вера понизила голос, говорила тихо, распаковывая потихонечку накопленное внутри себя.

– Как это «все равно»?

– Да, он, оказывается, знал и продолжал со мной жить, как и не было ничего. Встречал вечером после работы, ел, пил, смотрел футбол, спать со мной ложился, зная, что у меня есть другой мужчина и, может быть, я только что была с ним. Представляешь?! – сказала Вера в сердцах.

А сама вспомнила случай на дне рождения матери и поняла, что муж страдал, но по-другому, не как она, что это проявлялось, но не в криках и сценах, как вела бы себя она… Хотя нет, она просто сразу бы ушла и все. А он жил и выгорал изнутри тихо. Почему? Может, не потому, что ему все равно, а потому, что он другой? Или все-таки любит ее, а не то, что получает от нее. Внутренний голос без разрешения своей хозяйки присоединился к обсуждению, и его правда не подходила Вере.

– Слушай, а на что он живет? Он же не работал, насколько я помню? – Маша раздумывала, стоит ли ей высказать свою версию происходящего или Вера еще не готова это услышать.

– Конечно, он теперь работает! Веры-то нет рядом, куда ж деваться! Вернулся на завод.

– Токарем пошел? Как раньше?

– Нет. Вера же его выучила. Пошел системным администратором или еще как там у них называется, в новый отдел с перспективой роста – ну, так сказал, во всяком случае, – Вера говорила эмоционально и язвительно, ее сильно задевало хорошее положение Влада. – Знаешь, меня просто бесит, что он, когда мы вместе были, никуда не шел работать, ничего по дому не делал, а тут прямо расцвел!

– Ну вот, видишь, какой молодец! Смотри, еще и алименты будет тебе платить, – улыбнулась Маша, подбадривая Веру, в душе понимая ее раздражение.

– Ты издеваешься? Какие алименты? Во-первых, он не хочет разводиться. И тут меня мучает! Во-вторых, уверена, что он все сделает, а алиментов не даст!

– Ну, уж тут ты неправа, – рискнула вступиться за Влада Маша.

Ей нравился муж Веры. Он был хороший мужик. Хотя нет, не так, – он был правильный мужик, просто Вера слишком много на себя взвалила, как она сама когда-то, а это было неверно.

– Может, вы просто разные? Не хорошие и не плохие, а разные? – Маша решилась-таки высказать свою точку зрения на происходящее в семье племянницы.

– Конечно, разные. Он – сам по себе, а мы с детьми – сами по себе! – Вера порывисто встала, кухня была маленькая, и ходить по ней было просто невозможно, а раздражение требовало выхода. Она взяла тряпку и стала протирать и без того чистую столешницу. – Я устала всех тянуть на себе, при этом ощущая себя для них никем… Сколько это могло продолжаться?

– Ну погоди, я же на твоей стороне, переживаю за детей, за тебя. Вон, посмотри: мальчики «ПАМУ» из теста лепят. Они вас любят обоих! И ты Влада любишь, я же вижу… Может, все не так плохо и еще есть шанс?

– Нет! – Вера швырнула тряпку в раковину и села, облокотившись о стол. – Я не могу, не могу больше и не хочу. Я с Вовой себя человеком почувствовала. Да, я знаю, что он женат и он не моя история, но он мне открыл глаза на то, какая я сама по себе, что меня можно уважать и любить, а Владик… – она театрально закатила глаза, – Владик меня унижает все время и с пылью смешивает при детях, что бы я ни делала.

– Вера, Верочка, хорошая моя девочка, ну ты попробуй чуть по-другому на все это посмотреть. Не его переделывай, а сама чуть изменись, увидь его. – Маша накрыла ладонью сжатые в замок пальцы Веры и с любовью посмотрела ей в глаза.

– Что значит «увидь»? Я же для нас всех стараюсь, а он – он только принимает.

– А может, он принимает ради тебя? – осторожно спросила Маша. – Может, ему совсем другое нужно, а он ради тебя…

– Ну все! Хватит! – осекла ее Вера. – Не хочу больше! А то опять плакать буду и мальчишек перепугаю своим опухшим лицом, а мне еще пирог наш в разрезе для влога снимать.

– Хорошо, – вздохнула Маша, решив для себя, что Вера все-таки не готова еще что-то менять в себе, не понимает она сейчас и горячится. Вспомнив слова Веры, она вдруг спросила: – Таня? Ты говоришь, что детей помогла спасать Таня? А что она там делала? Это та ваша соседка по даче, с которой ты занимаешься? Я у тебя на канале смотрела…

– Да, она самая. Что делала? Не знаю. Не подумала я как-то об этом…