В квартире было тихо и по-осеннему зябко.

Лада сидела одна в своей комнате, пристроившись на краю узкой кушетки, покрытой стриженым флисовым пледом, который ненавидела за его способность производить электрические разряды буквально из воздуха. В темноте плед сверкал как новогодняя елка, с треском отстреливаясь колкими «петардами» и жаля руки мелкими иголочками. Но другого у нее не было.

Она по детской привычке, когда еще была тонкой и звонкой, подобрала под себя располневшие с тех пор ноги – так было сидеть уютнее и даже как-то безопаснее, телесная собранность дарила ощущение тепла и покоя. Водянистые белые волосы собрала в низкий ленивый хвост – возиться с прической не было ни сил, ни желания.

Соседки из других комнат задерживались кто где. Может, на работе, может, на свидании, а может… У каждого своя жизнь. Вот и она с переменным успехом строит свою, отделившись от родителей, о чем, кстати, ни разу не пожалела, хоть и трудно, а теперь, видимо, будет еще и сложно.

«Две красные черточки круто меняют жизнь любой женщины» – цитата из какого-то популярного короткого видео возникла в голове у Лады как всплывающее окно. Она держала перед собой похожий на электронный градусник, вытянутый белый корпус теста на беременность с теми самыми судьбоносными четкими красными полосками в круглом окошке. Это был уже третий тест. Сомнений быть не могло. Она ждет ребенка.

Ладе было уже двадцать пять. Она жила на съемной квартире в компании еще двух девушек, приезжих. Сама же она была коренной москвичкой с родителями под боком. Приятельницы считали, что она сдуру с ними живет, что прихоть у нее такая, не понимали зачем.

Работала Лада тату-мастером в салоне боди-арта.

Началась ее профессия с небольшой бабочки, набитой на правой лопатке. Ей тогда было пятнадцать, она влюбилась в одноклассника, который ее вначале игнорировал, потом дразнил, а после приблизил к себе и своей компании, в которой все увлекались татухами, парили, курили и еще чем-то, ей неведомым поначалу, занимались.

Тогда еще был жив Ладин дед – Михаил Гаврилович, интеллигентнейший человек. Мать, кстати, похоже, только его в жизни и слушала. Для нее тоже отец был и есть авторитет. Отца своего Лада уважает, он какой-то другой, и именно он больше на деда по характеру и жизненным установкам похож, чем мать, хотя он ему не сын, а зять, а она дочь родная… Странно это, конечно.

Да, ее мать и отец – совсем разные люди… «И как только они сошлись?» – размышляла Лада. Она переводила взгляд с двух красных черточек теста на окно, за которым было темно, и по редким светящимся прямоугольникам в соседних домах можно было понять, где так же, как и она, сейчас не спят, а раздумывают над своей судьбой… Хотя, может, там есть счастливые люди, которые сидят вдвоем, пьют чай или что-то покрепче, прижимаясь друг к другу, и, заглядывая один другому в глаза, видят там отражение себя.

Первую татуировку она сделала на спор. По дурости и малолетству хотела что-то доказать всей компании и тому парню – людям, которые вообще не ее, но это она позже поняла, а тогда с дедом спорила, из дома уходила, кричала, ругалась так, что стыдно было… Особенно когда дедушка умер вслед за бабушкой и Лада осталась одна с родителями.

Без деда с бабушкой наступила пустота. Такими мелкими и глупыми все ее обиды и амбиции показались! Лада до этого никого не теряла, ну, рыбки там всякие и птички, которых ей покупали в детстве, не в счет, но так, по-крупному, когда был человек в твоей жизни – и нет его, никогда.

Она, может, и от родителей ушла в свободное плавание, в никуда, в съемную квартиру, без денег, сразу окатив себя самостоятельностью по полной, именно оттого, что не хотела мелочно ругаться, чтобы не было потом так безысходно больно от невозможности повернуть все вспять. А жить молча с ними не могла. Они так не ладили, что ей хотелось защищать отца и ставить на место мать. Пыталась. Бесполезно. Вот и ушла. А на расстоянии, кстати, все стало намного лучше.

– Проходи, доченька.

– Привет, мамсик!

– Как ты поживаешь?

– Все хорошо! Как дела у вас?

И все. Никто не орет. Все живут мирно. Отец тихо страдает и молчит. Мать рулит и живет своей жизнью, всех вокруг используя, и удивительным образом, даже не пытаясь казаться другой. Лада давно разобралась в их отношениях и решила не лезть. Отца жаль, но это его выбор.

Набила бабочку как символ вечной любви. Мастер ей посоветовала. Колоритная такая женщина, какая-то без возраста, и ник у нее в сетях – @проблема. Сказала, что бабочка олицетворяет душу и символизирует любовь или вечную связь с кем-то особенным – ну, Ладе сразу понятно стало, с кем, и захотелось бабочку. Романтично, конечно, особенно для подростка. Сейчас Лада усмехается, вспоминая ту историю. Кто бы мог предположить, что она сама, как та @проблема, станет целыми днями рисовать на чужих телах, чтобы помочь залечить их души.

Место для татуировки выбрала незаметное. Ей предлагали на предплечье, но она попросила на лопатке, чтобы не видно было и родичи не узнали. Они и подумать не могли, что их девочка-цветочек, блондиночка с незабудками в наивных глазах, втихаря себе тату набьет.

Дед чуть не умер, узнав о ее «падении»! Бабушка, случайно зашедшая в ванную за полотенцем для своей больной головы, заметила на спине сидящей в пене внучки какое-то пятно и попыталась его оттереть.

– Ладочка, деточка, где-то ты испачкалась или это синяк у тебя? Погоди, я тебе помогу, ты не видишь, там неудобно.

«Странно, что я не рада, хотя так хотела ребенка. А может, мне просто страшно?» – Лада попыталась встать. Хотелось пить. Нога затекла. Миллионы мелких иголок сковали движение. Она села на кровати и стала растирать ногу двумя руками, восстанавливая кровообращение, любуясь сложным разноцветным узором, нанесенным от паха до щиколотки.

Как необычно все-таки выглядит и как красиво. Лада погладила рукой изумрудного карпа кои, обвивавшего ее ногу, плескаясь среди мелких розовых цветов сакуры на фоне изогнутых лепестков хризантемы.

Она стала не просто мастером боди-арта, а выбрала одну из самых сложных техник – ирэдзуми, пришедшую из Японии. Сама история этого искусства впечатлила Ладу.

С тем одноклассником и его компанией она рассталась. Ей повезло, что она встретила другого человека, поступив в колледж на парикмахера – родители успокоились, что она дальше учиться пошла, хоть и не на высшее, но лучше, чем ничего, а ей нужна была корочка, чтобы потом в салоне работать. Мать, кстати, до сих пор думает, что Лада – парикмахер. Удивительное безразличие к собственному ребенку!

– Я такой не буду, обещаю тебе. – Она прервала массаж ноги, которая уже вполне себе отошла, и первый раз в жизни обратилась к тому, кто уже жил внутри нее. Положила руку на живот, замерла, прислушиваясь к себе. В ней что-то менялось, и это было необычайно интересно.

– Ладно, не бойся, вытянем как-нибудь! Уж мать у тебя точно есть, и бабка с дедом. – Лада попробовала продолжить общение с кем-то совсем неведомым, чуть подумала и поправила себя: – Ну, дед есть точно, а бабка – тут уж как пойдет.

В салоне у @проблемы, которую на самом деле звали Олей, Лада познакомилась с Элвисом.

Почему Оля придумала себе такой странный с коммерческой точки зрения ник, никто и не знал. Но звучало прикольно:

– Это к «проблеме».

– «Проблема» – лучшая.

– «Проблему» не видела?

– Забьем у «проблемы».

Элвис был не местным, точнее сказать, у него нигде не было места – человек мира. С его слов, он бывал везде и нигде не нашел себя. Эдакий перекати-поле. С ним было невероятно интересно, и он полностью захватил внимание Лады, хотя, в принципе, овладеть вниманием шестнадцатилетки не так уж и сложно – нужно лишь быть Элвисом: с линялыми, когда-то рыжими дредами, туннелями в ушах, проницательными, белесыми, как выгоревший мох, глазами, тонким чувственным носом и острым подбородком. Она в нем утонула и пропала там на три года, прежде чем вынырнуть и сбежать из дома. К нему просто некуда было идти, а то сделала бы это раньше…

Работала она бамбуковыми палочками. Это долго и больно. Пока на себе не испытала, не понимала. Это Эл ее в свою философию вовлек, очаровал Японией, где был когда-то, а может, и не был вовсе – он так вдохновенно врал, так красиво фантазировал, переплетая реальность и вымысел, что ему хотелось верить.

– Ими когда-то клеймили преступников, метки наносили, которые невозможно смыть. Как у тебя. Ты же еще и прячешь ее. Да? – Эл засмеялся и дотронулся рукой до ее спины. От его прикосновения она вздрогнула, словно от разряда электричества.

«Ого!» – выстрелило в ее голове, и она решила не обижаться.

– Простая слишком? Ну, бабочка моя? Потому так сказал?

– Смотри. – Он сдернул с себя свитшот, обнажив торс, полностью украшенный витиеватым разноцветным рисунком с драконами.

– Фьють! – присвистнула Лада от удивления. – Больно было?

– Это ирэдзуми. И техника нанесения – особенная, она через боль и время. Целая философия про стойкость к боли и силу духа. Заключенные потом стали дорисовывать вокруг картину, чтобы замаскировать клеймо. Людям понравилось, а потом знаешь, кто подхватил?

– Нет, – Лада все-таки насупилась: не нравилось, что он над ней смеется. Они сидели в маленьком душном подвале, где Оля-проблема творила свои шедевры, далекие от того, что было нанесено на теле Эла и впечатлило Ладу – она помнила боль, через которую прошла, пока делала лишь маленькую бабочку, а тут…

– Пожарные. Да, они работали раздетыми по пояс, – он поиграл мышцами, и драконы на его груди зашевелились, – и сделали тело своей униформой. Ирэдзуми покрывают тело и при этом не должны быть видны из-под одежды.

– Понятно. – Она посмотрела на сброшенный им свитшот. – У тебя только сверху рисунок?

– Нет, но дальше я тебе покажу потом, – прищурился он.

– Это же навсегда? Такое никогда не сведешь? – задумчиво произнесла Лада.

– В этом и смысл. Ирэдзуми стареет вместе с тобой, линии будут расплываться, цвета тускнеть – это и есть красота естественного течения времени, напоминание о мимолетности жизни.

С ним было безумно интересно, опасно и чувственно. Из этих отношений она вышла повзрослевшей, искушенной в любви и с готовой профессией в руках, научившись управляться с бамбуковыми палочками с иглами на конце, вбивая ими краску в тело клиента часами, днями, месяцами… Процесс долгий и болезненный – тебори, именно он делает японскую татуировку символом силы духа.

Это была удивительная встреча в ее жизни, будто ей специально кто-то послал Эла, чтобы она узнала себя.

Сеня был совсем не похож на Эла. Полная противоположность. Удивительно, как одной женщине могут нравиться такие разные мужчины. Может, все-таки между ними, такими непохожими внешне, было все же какое-то внутреннее совпадение? Иначе как?

Сеня пришел к ней в салон за тату, хотя, собственно, за чем же еще он мог прийти? Кто-то ему ее порекомендовал.

– Извините, вы Лада?

Лада оторвалась от смартфона, на котором выкладывала новый пост для своего канала в Тудаграме, подняла глаза на посетителя и чуть не рассмеялась – настолько вошедший парень был похож на Кролика из «Винни-Пуха», ну просто с него писали! Такой же долговязый, нескладный, с большой головой, на которой сидела несуразная клетчатая кепка, с торчащими по обе стороны от кепки ушами и большими круглыми очками в тяжелой черной оправе, загораживающей лицо и выделяющей порозовевшую от осеннего холода картофелину носа.

– Лада, – ответила она и посмотрела на него вопросительно, раздумывая, каким ветром такого персонажа могло к ней занести.

– Вот! – радостно воскликнул «кролик», еще раз удивив Ладу тембром своего голоса, скорее подходящего медведю. – Вас-то мне и рекомендовали!

Он сразу деловито зашел, сочтя свой вопрос заранее решенным, стал стягивать мокрую от дождя куртку, пытаясь найти глазами, куда ее определить, увидел шкаф, достал плечики и аккуратно повесил, поместив туда же кепку. Глядя в зеркало, двумя узкими ладонями, красными от холода, пригладил такие же, как и у Лады, почти прозрачные волосы, собранные в хвост, развернулся, шагнул к ней, по-деловому сел напротив на стуле.

– Мне нужна татуировка, или как там это правильно? Тату?

– Вы ничего не перепутали? – скептически спросила Лада, с заторможенным интересом наблюдавшая за происходящим.

– Нет. Вы же тату-мастер? Меня к вам наш общий знакомый направил – Элвис. Вы же знаете Элвиса?

Становилось интереснее. Элвис пропал из жизни Лады так же неожиданно, как и появился. Его принесло невесть откуда на ее голову и так же унесло. Безвозвратно.

– Это исчезновение навсегда, – сказала она тогда, так и не дождавшись его, – больше он не появится.

Почему? Не появится, и все, ответила сама себе, ощущая себя уже взрослой и свободной даже от него. А тут – «Я от Элвиса!» Может, шутка?

– Не знаю, – решила не подыгрывать Лада.

Слово за слово, и она отговорила его делать тату. Да, бывает и такое, чувствовала, что ему это не нужно. А вот поговорили в итоге по душам, да так хорошо, что неожиданно для нее самой этот ушастый «кролик» превратился в самого близкого и родного Сенечку, для которого она была готова на все что угодно, а вот он…

Лада прошла на кухню, щелкнула кнопкой чайника, выставив восемьдесят градусов, достала свой любимый молочный улун, подаренный ей Сеней, сыпанула горсть в пузатый керамический заварник. В полумраке кухни тихо шумящий чайник с подсветкой выглядел волшебным фонарем. Ей стало пронзительно одиноко и обидно оттого, что она никому не нужна со своим «нагулянным» животом, взрывным характером, сквозящей, невесть откуда взявшейся пустотой внутри.

Вчера к ней на работу приходил отец, а работает она теперь в дорогом салоне в центре города мастером перманентного макияжа – тоже тату, но вид сбоку, говорила Лада девчонкам, объясняя, куда и зачем она идет. Она так же рисовала на телах, а точнее, на лицах клиенток, с той лишь разницей, что эти ее работы не скрывали, а гордо носили. Губы, глаза, брови – получались новые лица с несмываемым макияжем.

«Хоть обрыдайся, хоть обцелуйся, а останешься красавицей!» – забавно, можно было бы слоганом сделать. Лада налила горячую воду в чашку, прикрыла блюдечком и встала возле окна, наблюдая за вечерним трафиком на шоссе.

Отец был очень грустным. Он еще ничего не говорил, а она уже чувствовала, что он пришел за что-то извиняться, неся за пазухой своего плотного драпового пальто что-то необратимое. Он всегда был внимателен к деталям и одевался с иголочки, пройдя курс у деда – Лада даже помнит, как дедушка инструктировал отца перед выходом на работу, что и с чем сочетать. И тот оказался хорошим учеником, всегда выглядел не вычурно, а элегантно и дорого, хотя приобретал вещи в массмаркете, экономя средства для прихотей матери.

Они вышли в ближайшее к ее салону кафе, отец заказал им обоим кофе и трюфели. Он помнил, что она любит эти конфеты. Это было приятно. В обеденное время в кафе было многолюдно. Лада слушала папу и одновременно осматривала зал, ловя взгляды посетителей за соседними столиками. Ей было интересно, что о них думают. Отец выглядел молодо, и их вполне могли принять за пару. Он пододвинул ей стул, когда она садилась, принял у нее плащ и отнес на вешалку. Да, ей не попадались такие мужчины.

– Доченька, – начал говорить Алексей. Лада подумала, что он – единственный человек на свете, кто будет к ней всегда обращаться именно так, и сердце ее сжалось. Они никогда не говорили вот так вот – один на один на нейтральной территории, значит, и правда что-то случилось с ним или с мамой. После потери бабушки и дедушки она боялась даже предположить, что он ей скажет. Руки сами собой стали крутить выбившийся из пучка локон – ее вечный спутник-антистресс, отчего волосы в этой пряди всегда ломались и секлись.

– Пап, я уже не маленькая, говори. – Лада вздохнула и замерла, поймав осуждающий взгляд пожилой женщины за столиком у окна, которая, верно, решила, что они пара, а Лада уводит его из семьи, учитывая разницу в возрасте.

– Мы с мамой разводимся! – выдохнул отец, не глядя ей в глаза.

– Давно? – спросила она как-то слишком по-деловому, внутренне выдохнув оттого, что никто не умирает, но тут же спохватившись, что он ждал от нее больше участия, накрыла руку отца своей узкой ладонью, ощутив холод его пальцев. Дама за столиком у окна заметила этот жест, поджала губы и отвернулась.

– Да, то есть нет. Она еще не знает. Я решил вначале тебе сказать, что ухожу от нее. – Алексей посмотрел на дочь. Он много раз прокручивал в голове этот разговор, пытаясь представить реакцию Лады. Решение было принято им давно и, озвучивая его дочери прежде, чем жене, он как бы извинялся перед тестем, объяснял, почему не держит данное слово. Хотя, как тут ни объясняйся – для мужика понятно: он облажался.

– Пап, у тебя другая женщина? – осмелилась предположить Лада.

– Нет, дочь, просто мы с Таней разные люди.

«Ну да, конечно, это та мысль, которая приходит первой каждому, кто узнает о моем решении», – подумал Алексей, вслух же добавил:

– Совсем разные… Более того, я понял, что за годы нашего брака так и не узнал твою мать. Поэтому будет честным просто уйти и не мучить ее и себя.

– Пап, я понимаю. Я знаю это. Давно. Пусть мама меня простит, но я не понимала, как вы вообще рядом находитесь, как ты… – Она хотела добавить «как ты ее терпишь», потом осеклась, решив, что может встать между ними. И так будет конфликт: просто так мать отца не отпустит, а тут она может еще усугубить. – И куда ты теперь? – спросила Лада, будучи уверенной, что отец уйдет из дома, ведь они живут в квартире родителей матери, а он вроде как там пришлый – так мама и говорила частенько, когда они ругались.

– Вернусь к земле. Я ведь родился землемером, вот им и буду, – чуть улыбнулся Алексей, уже немного успокоившись, после того как выложил новость дочери.

– Был бы кто другой на твоем месте, я бы предложила квартиру снять и съехаться, жили бы вместе – папа и дочка, но, зная тебя, не буду. Конечно, езжай. А я к тебе в гости буду ездить в отпуск, – увидев радость где-то там, на дне глаз отца, она тоже успокоилась, решив, что для всех так будет и правда лучше. Да, Таня – ей захотелось назвать мать по имени – она тоже будет рада в итоге.

Это было вчера. А сегодня Лада узнала о своей беременности, и это изменило ее мир еще больше. Она уже думала о том, куда принесет ребенка…

А ребенок обязательно будет, ведь и она, и Сеня так его хотели. Вот только она хотела Сеню и ребенка, а Сеня хотел только ребенка… В том и трагизм ситуации, в которой она оказалась.

Они встречались чуть больше года. Лада с каждым днем все больше влюблялась в доцента какой-то там кафедры, живущего в общежитии, приехавшего туда откуда-то на перекладных. В какой-то момент она даже поняла, чем они схожи с Элвисом – своей непохожестью на окружавшую ее массу банальных людей. Оба они, несомненно, были неординарными личностями. Только Элвис – на стороне темных сил, а Сеня – светлых. Так красиво она себе объяснила происходящее и от понимания высоты смыслов влюбилась еще больше. Сене было чуть больше тридцати, материальный мир его мало интересовал, он был человеком науки и абсолютно не планировал влюбляться, жениться и плодиться, как он честно и анонсировал всем окружающим – пока не встретил Ладу.

Все развивалось по нарастающей. Планы поменялись. Жизнь засияла новыми красками и горизонтами, где забрезжила кандидатская, квартирка в Подмосковье, свадьба и дети. Откуда что взялось?

Сеня порхал, ходил с приклеенной идиотской улыбкой под картофельным носом, покупал ромашки, радуя бабушек у метро, встречал Ладу после работы у салона. Они шастали в обнимку по вечерней и ночной Москве и, как только у кого-то из них появлялись свободные деньги, снимали номер в отеле, где любили друг друга с Ладиным искушенным мастерством и Сениной наивной любвеобильностью.

Все шло хорошо, пока какой-то авторитетный профессор с соседней кафедры, наблюдающий, как они теряют сотрудника, подающего надежды на прорыв в науке, не просветил Арсения, рассказав о коварстве женщин, о том, как они используют мужчин, о женском эгоизме. Все эти черты молодой ученый удивительным образом внезапно обнаружил в своей Ладе, присмотревшись внимательнее.

Она о нем не заботилась. Он ей – цветы, он ее встречал, он ей – комплименты, а она… она… Она ни разу даже борщ не сварила!

В общем, когда Лада в очередной раз задержалась на работе – клиентка капризная попалась, – Сеня подождал-подождал, да и ушел. Все. Больше на звонки не отвечал, в мессенджер не заходил, и все ее сообщения так и висели непрочитанными.

Прошло полтора месяца. Лада переболела Сеней. Ходила к психологу, выпивала с подругами, не могла работать. Так накрыло. По-серьезному. В итоге все фото удалила, отовсюду вышла, переписку стерла.

Изыди.

Вылечилась.

А потом решила отомстить. Написала ему, что беременна.

Что тут началось! Он ей сразу позвонил. Она трубку не брала. Потом примчался, стоял под окнами. Она не вышла. В итоге добился-таки, они поговорили, выяснили, что ей просто тупо негде было за ним ухаживать.

– Ну где я тебе эти борщи буду варить? В отеле, что ли? – недоумевала Лада, когда поняла суть претензий, а потом и хохотала.

Но вот что ее тогда взбесило, так это то, что она ему сама по себе была не нужна, а с ребенком понадобилась. То есть она – ничто, а ребенок – его, и поэтому он вернулся.

Так что теперь, сидя с двумя уже реальными полосками в руке, она понимала, что такой ценой ей брак не нужен. Она по залету замуж не пойдет. Справится сама, а Сене вообще не скажет.

В свете последних событий, пожалуй, придется идти к матери. Во-первых, если отец ушел, то мать, какой бы она ни была, нужно поддержать. И Таня ее сейчас может подхватить и помочь выдюжить в этот непростой период. Да и квартира там трехкомнатная, она же матери досталась от деда и бабушки, так что Лада с малышом тоже может там жить.

Чай подействовал успокаивающе. Машины, снующие по проспекту туда-сюда, тоже поутихли, расселившись по своим дальним и близким дорогим и бесплатным стоянкам.

Ночь накрыла город.

Лада прошла в комнату, положила похожий на термометр тест в комод.

– Это будет первая вещь в твоем альбоме новорожденного, – сказала она малышу, прикоснувшись рукой к животу. Откинула плед, полюбовалась салютом из трещащих искр в свою честь и, совершенно успокоенная принятым решением, заснула, свернувшись уютным калачиком.

По небу плыли большие кучевые облака, похожие на корабли или на целые флотилии, они медленно перемещались за автомобилем, нарочито не соревнуясь с ним, словно уже одним своим существованием выиграли все гонки сразу.

Вера лежала на плече Володи, забросив одну ногу ему на бедро, смотрела на небо сквозь боковое стекло автомобиля, наблюдая, как небесный пейзаж менялся по мере их неуклонного продвижения на юг. Они путешествовали вместе, впервые за чуть меньше года их встреч выбравшись в длительную поездку.

– Почти неделя вместе. Мне нужно по делам в Крым, заодно в Ростов заедем, еду на машине, хочу тебя с собой взять. Ты сможешь? – предложил он ей примерно неделю назад, когда они сидели в ставшем «их» ресторанчике на Маросейке.

– На машине? Вдвоем? Неделя? – одновременно с восторгом и удивлением уточнила Вера, быстро прокручивая в голове свой график съемок на неделю, сразу решая, куда и что можно перенести, где подстраховаться и с кем оставить детей.

Вера разошлась с Владом после Нового года. Две тысячи двадцать четвертый она с мальчишками встретила одна все в той же съемной квартире. Развод еще не успели оформить: он три раза не пришел в суд.

В какой момент их отношения окончательно вышли из-под контроля обоих и они понеслись на отчаянно гремящей вагонетке по ржавым рельсам навстречу собственной пропасти, причем каждый своей? Теперь у них даже пропасть была не общая.

Вера то и дело мысленно возвращалась в осень прошлого года, чтобы еще и еще раз попытаться уловить ту самую грань, после которой нет возврата.

Вот и сейчас, наблюдая за небесным пейзажем, она вспоминала Влада и детали их разногласий. Хотя, казалось бы, зачем эти копания в собственном прошлом, когда тебя везут в Крым, ты рядом с любимым человеком, что само по себе редкость. Володя не был ее полностью, он был женат, но принадлежал даже не жене, а своему делу, своим увлечениям, домам, заводам и пароходам. И женщинам.

Да, она была точно уверена, что не одна у него, не считая жены. Были еще. И каждая принимала его таким, каким он был: великолепным, щедрым, душевным и любящим, а самое главное, надежным. Много взаимоисключающих моментов для кого-то другого прекрасно умещались во Владимире Редрике – лучшей версии Редрика, которую так и не смогла создать Вера из Влада, потому и думала о нем постоянно, сравнивая и прикидывая, как бы тут поступил Влад, что бы он мог сейчас сказать, сделать, где бы он улыбнулся и как бы они сейчас вместе хохотали или удивлялись.

Переспав с Володей в первый раз, Вера, сама от себя не ожидая, по приезде домой на следующий день буквально набросилась на мужа, еле дождавшись, когда же угомонятся дети. У них давно не было такой страсти в постели. Вера до исступления отдавалась мужу, податливо откликаясь на все его прикосновения, подхватывая и умножая его желания. Они не спали всю ночь, словно к ним вернулся медовый месяц. Влад подхватил ее настроение и постарался соответствовать, ощутив собственную важность и востребованность. Наутро же ошарашенный Влад, видимо, решил, что окончательно прощен, и выдал очередной фортель, уйдя к соседке Татьяне чинить кран летнего водопровода, да и пропал там до вечера, оставив Веру на весь день с детьми, словно окатив ее холодным душем забвения.

«Воспитывает, ясно, что воспитывает», – сказала себе Вера и сделала выводы – опять не в пользу их брака.

Осенью, когда они покинули дачный поселок и жизнь Веры вошла в привычную колею – школа, съемки, готовка, уборка и муж, сидящий дома, – обстановка накалилась. Все-таки присутствие в одном замкнутом пространстве двух недопонимающих друг друга людей – тяжкое испытание, которое не каждой паре под силу. С какого-то момента Влад стал ее буквально уничтожать морально, причем, как правило, при детях. Постоянные придирки, какие-то намеки, замечания, недовольство всем, что она приготовила, во сколько она вернулась, что она снимает, как отвечает ему и людям в комментариях – он еще умудрялся это читать!

В соцсетях Вера активно делилась философией образцовой семьи, хотя она почти не показывала мужа и детей. Влад лишь изредка появлялся в кадре, что вызывало сразу взрыв просмотров и комментариев с огромным количеством хейта в адрес Веры и в защиту Влада, словно кто-то дирижировал хейтерами, что всегда изумляло Веру.

Дети же в кадре не появлялись никогда, лишь изредка – их голоса и руки-ноги. В своих рассуждениях, прямых эфирах, ответах на комментарии голосом в Тудаграм или текстом в других сетях Вера рассказывала о том, какой уклад у них в семье, как она любит и уважает мужа, вспоминала историю их знакомства, чуть романтизируя, приукрашивая, а потом сказка становилась былью и обрастала все большими подробностями. Она скрупулезно выплетала образ мужа если не в жизни, то на экране, создавая ему имидж мудрого, умного и любящего, каким он и был в ее мечтах.

Зрители, будучи опосредованно знакомы с мужем Веры, верили ей и поддерживали этот образ, да Вера и сама искренне считала Влада хорошим мужем. «Я его слепила из того, что было…», а потом и полюбила то, что придумала себе сама. Так она рассуждает теперь, после их расставания, а вот как ей объяснить развод своим зрителям, не разрушив образ Влада, не выставляя напоказ подробности их жизни? Как, никому ничего не объясняя, продолжать жить, сохранив себя? Это были вопросы, которые ее тревожили, и ответа пока не находилось.

Ощущение аудитории и ее мощи к ней пришло не сразу. Поначалу, еще только начиная вести блог и еще не понимая, во что это все может вылиться, она не знала, как реагировать на те или иные комментарии. Бывало, оправдывалась, старалась что-то объяснить, даже если видела, что напрямую оскорбляют, недоумевала, за что и кто пишет подобное.

Потом перешла в стадию видеоответов на хейт. Это было больно и трудно. Она снимала выпуски, где объясняла свою позицию, решив, что так будет проще ответить сразу всем, недовольным тем, что она не прислушивается к каждому: ваши советы прямо противоположные, поэтому я ориентируюсь на свое мнение и мнение мужа, который для меня авторитет.

Как-то Вере на интеграцию прислали куртку. Блог в МайТубе тогда был, по теперешним меркам, небольшой, около пятидесяти тысяч подписчиков. Вере куртка понравилась, и она согласилась оставить ее себе, планировала в ней гулять зимой с детьми, ходить с семьей на лыжах – лыжи они с Владом оба любили еще со школы, им попались хорошие преподаватели, в прошлом спортсмены, которые сумели влюбить детей в свое дело, правильно поставить ноги и руки, отчего почти у всех в классе получалось, а это так здорово, когда у тебя получается, тогда и хочется этим заниматься.

Так что теперь они с удовольствием катались зимой сами, покоряя просторы ВДНХ и Ботанического сада, а то и в Лосиноостровский заповедник выезжали, брали с собой детей, чай в термосе, кружки и бутерброды с вареной колбасой (как в их детстве) и зерновой горчицей, раньше такой не было, а сочетание получалось бомбическое!

В общем, куртка ей была очень даже нужна, а насыщенный цвет бутылочного стекла и серая меховая опушка – пусть из «рыбьего меха», но пушистая – прекрасно гармонировали с розовыми от мороза щечками и зеленью глаз.

Куртка вызвала неоднозначную реакцию в комментариях. Вера не ожидала, что чужая куртка может родить столько злости:

«Это не меховая опушка, а огрызок, меха не хватило! Куртка Вам мала, извините, телеса все обтянула! Извините!»

«Простите, но куртка – полный отстой».

«Вера!!! Куртку верни назад! Она не твоего размера. Видно невооруженным взглядом. Она мала. Очень некрасиво смотрится».

«Что-то расхотелось заходить на ваш канал. Отписалась. Что-то в вас отталкивающее, хотя вы стараетесь это скрывать. Не надо искать черную кошку в темной комнате, которой там нет. Всем добра».

И еще много-много всего. Хорошего тоже было немало, но почему-то так устроен человек, что цепляет именно плохое и особенно несправедливое. Да и перед рекламодателем неудобно, что у нее аудитория такая неадекватная, хотя менеджер по работе с блогерами сказала, что им все равно, главное, что смотрят и читают, у них отдача хорошая. Но Вере было неприятно.

И она тогда сдуру – да, теперь считает, что нельзя так делать, но тогда шла своим путем и со своими ошибками – сняла выпуск-ответ, где поделилась тем, как ей больно и неприятно все это читать, что она не спрашивала мнение о куртке, что куртка ей нравится. И вообще, нельзя так с людьми. Теперь, став умнее и опытнее, Вера понимает: не надо было тот выпуск делать.

Популяризация негатива плодит еще больший негатив. Если дрожжи сахаром присыпать, то они начинают пузыриться и расти на глазах – так и с хейтерами. Если на них обратишь внимание, то их становится в разы больше, и они от твоего внимания-сахара пузырятся от счастья обладания твоими мыслями. Только игнорирование дает возможность урегулировать эту ситуацию.

Вере негатив не нужен. Ей нравится делиться с людьми хорошим, находить единомышленников, поддерживать, создавать, укреплять. Поэтому теперь она блокирует и чистит комментарии.

Сейчас она ощущает свою аудиторию как нечто большое и благожелательное, как большого друга, с которым она может поделиться радостями и печалями, которому она несет свои новости, рассказывает о находках, делится историями героев своих программ, показывает интерьеры их жилищ. И кстати, каждый раз, беседуя с владельцами домов, спрашивает не только об устройстве их быта, но и делает акцент на жизни их семей.

Для нее всегда семья была в приоритете, поэтому то, что сейчас произошло с ее собственной семьей, воспринималось ею, с одной стороны, как трагедия – столько лет она скрупулезно выстаивала отношения с мужем, прилагая все усилия, чтобы у них все было как у людей, – с другой же стороны, как путь к чему-то лучшему.

Путь не бывает без путника. Пока ты не начал идти, он тебе не откроется, лишь сделав шаг, ты сам творишь себе новую дорогу.

Вот она и идет, и счастлива здесь и сейчас с этим невероятным мужчиной, которому она нужна. А своим зрителям она как-нибудь объяснит, они же тоже женщины, и многие прошли через подобное. Найдутся те, кто ее поддержит, и она выплывет. Хороших людей всегда больше.

За рулем был водитель Коля, приятель Володи. Они разложили задние сиденья огромной Володиной машины, получилось одно большое пространство, на которое бросили тонкий надувной матрас, соорудив двуспальную постель.

Теперь можно было ехать лежа, дремать или разговаривать, смотреть на облака, лениво перелистывать фильмы, читать книгу и… целоваться. Между ними и водителем была шторка. Володя с Николаем сменялись за рулем, и тогда Вера садилась на пассажирское сиденье рядом с Вовой, скидывала обувь, подбирала под себя или вытягивала на торпеду длинные стройные ноги, предмет зависти многих – уж об этом она точно знала, женщины обычно знают, как и почему на них смотрят другие женщины. И сейчас она особенно гордилась ими, ловя восхищенные взгляды своего мужчины, а уж на эту неделю, как ни крути, он только ее.

– В Ростове отведу тебя в одно интересное место. Ты была в Ростове-на-Дону?

Володя было задремал. Мерный шорох колес по хорошей трассе действовал умиротворяюще. Ему нравилась Вера. К ней тянуло. Она была непохожа на других.

Красивая какой-то особенной красотой, словно написанная художником, с тонкими чертами лица, задумчивыми и такими родными оливковыми глазами – он сразу заметил именно глаза и так впечатлился, что бежал за ней по улице от ресторана, перепугал ее и подругу, а потом долго пытался забыть этот влажный маслянистый блеск и глубину, в которую погружаешься, ощущая нехватку воздуха, а выныривать не хочешь.

Рядом с ней ему было спокойно, а вся его дерганая жизнь при внешнем комфорте – вовсе не про спокойствие. Да. Он сам все это создал, окружил себя своими людьми по всем фронтам. Бизнесы, недвижимость, постоянные перелеты, вечные стройки… Он сейчас одновременно строил два отеля в разных странах и четвертый загородный дом для семьи – огромный трехуровневый особняк на Волге, со своей береговой линией и пляжем. Этой весной там липовую аллею заложил, пятьдесят деревьев высадил. Все участки вокруг по друзьям пристроил, будет их новый клубный поселок, где все друг друга знают и общаются.

Правда сказать, общение было нечастым и скорее мимолетным. Так, пересеклись в какой-то праздник, программу заказали, шашлык, водочка – непременно местная и ледяная до изморози на рюмке… А зимой – рыбалка, он потому на Волге и строился, чтобы зимой можно было на подледную сходить, а потом в баньке, да с веничком…

Тянуло его к русским корням, несмотря на фамилию, доставшуюся от кого-то из немецких предков – весь род Редрик считал себя исконно русским, с корнями, уходящими еще во времена Ивана Грозного.

Основной его бизнес давно вышел на международный уровень и пережил все политические перипетии. Они занимались банковскими IT-продуктами, много лет обслуживали крупнейшие финансовые учреждения страны, а сейчас уже их программное обеспечение почти во всех банках и в Грузии, и в Беларуси, и во многих странах Европы. Но тут уж с его стороны был только контроль, глобальные сделки и решения, а с другими бизнесами он развлекался.

Владимиру Редрику нравилось жить и управлять, улучшая жизнь своих близких. С женой они давно перешли из супружества в стадию родства. Он знал, что у нее своя жизнь, и не возражал, не вникая в подробности и соблюдая негласные договоренности: так было удобно обоим, и при этом все нажитое и накопленное – в семье. А жена? Жена – это святое.

Сам он редко бывал в их доме в элитном районе Москвы, чаще останавливался в квартире, а Катя преимущественно жила в Астане, ей подходил климат и нравился город, там сейчас был и основной бизнес-офис. Он же постоянно передвигался по одному ему известному графику, бывало, что за месяц совершал около пятнадцати перелетов, перемещаясь по своим представительствам, ночуя в отелях, скользя в пространстве и времени, стараясь ухватить жизнь за ее пестрый петушиный хвост.

Вера встретилась случайно и никак не выходила из головы. В своих бесконечных встречах, перелетах, переговорах он теперь мыслями постоянно возвращался к ней – девушке с каштановыми волосами и нежностью в оливковых глазах.

Ему нравилось, что она не задает никаких лишних вопросов, ничего не выпытывает, интересно и необычно рассуждает, всегда ждет и рада ему совершенно бескорыстно.

В отличие от всех в его окружении, Вера никогда ничего не просила. Это было удивительно и даже непривычно. Она радовалась, когда он вдруг звонил или объявлялся на пороге ее съемной квартиры (он уже подумывал купить ей собственную) – ну, не совсем на пороге, она не хотела, чтобы дети знали о ее связи с другим мужчиной, оберегала их, что он тоже одобрял.

А главное, они с ней точно совпадали энергетически. В это не все верят, а может, просто не задумываются, но он это чувствовал и ценил. Она была его батарейкой. С ней можно было просто сидеть рядом, держать ее за руку и потом чувствовать себя, будто после подзарядки от пауэрбанка.

Она стала для него центром притяжения. К ней хотелось возвращаться, чтобы ощущать ее.

То, что Вера разошлась с мужем, явилось для него неожиданностью. Он даже не знал вначале, как реагировать, ведь обычно после таких заявлений женщины начинают что-то требовать.

Вера же молчала. Они по-прежнему встречались раза два-три в месяц, всегда спонтанно, когда у него выпадало какое-то окно в Москве. Она была очень самодостаточной и гордой, он каждый раз придумывал, как ее чем-то обрадовать или удивить, и всегда поражался ее способности радоваться совершенно обычным вещам, как и он сам когда-то давно. Она словно возвращала его своей непосредственностью в те забытые времена, когда у него еще ничего не было, кроме планов, но каждый день был наполнен радостями и удивительными событиями.

– В Ростове? Нет, не была? А как там? – Вера перевернулась и устроилась на его животе. Сложила ладони одну на другую, поставила на них подбородок, оказавшись совсем близко к его лицу, приготовилась слушать.

– Там? – Он залюбовался ее глазами с пушистыми ресницами, которые на просвет казались бордовыми и еще больше оттеняли зеленый цвет глаз. – Там солнечно! – сказал он и засмеялся, обнял ее за пояс одной рукой, вместе с ней перевернулся на бок, оказавшись над ее лицом, и стал медленно, растягивая удовольствие, ее целовать, впиваясь в губы, наслаждаясь их летним смородиновым вкусом и теплом ее податливого тела.

Вера довольно щурилась, то закрывая глаза от удовольствия, то открывая их, чтобы убедиться в реальности происходящего, поглядывала на проплывающее в окне небо, жмурилась от солнца, подмигивая облакам, и снова проваливалась в дурман удовольствия от того, как он ее буквально съедал…

Любовь Федоровна любила бурлящие праздники – так, чтобы полон дом, чтобы накануне все шкварчало, кипело, брызгало маслом, серпались салаты, начинялись рулеты, стыло заливное, напитывались кремом торты. Чтобы – ух!

На свой юбилей осенью прошлого года она расстаралась как никогда. Народу пригласила уйму. Когда анонсировала дочери состав участников торжества, та ахнула:

– Мам, да где же ты их всех разместишь? Может, ресторан снимем? Юбилей все-таки, – предложила Вера, соображая, что у нее запланировано на этот день, не забыла ли она о таком событии, составляя заранее график съемок, одновременно думая, что нужно проверить, как там у Влада с матчами, а у детей с дополнительными занятиями. До юбилея оставалось две недели, а тут маман такой грандиозный сабантуй решила забацать. Вот уж действительно неугомонная!

От ресторана мама категорически отказалась, как, впрочем, отказывалась от такси, если приезжала в гости к дочери в Москву, от нового смартфона – упорно пользовалась кнопочным аппаратом, уверяя, что нечего ей там смотреть, только путаться будет. Так и приходилось, если что, ехать на такси вместе с ней или везти ее на своей машине, из-за чего Вера никогда не позволяла себе выпить даже бокал вина, если к ним приезжала мама. На Влада тут положиться было невозможно, он, даже если и обещал потом отвезти тещу, вполне мог напиться, поддержав кого-то из гостей в их порыве отметить встречу.

Пожалуй, она никогда не забудет тот самый день, к которому мама так тщательно готовилась. Гостей действительно собралось много. Пришли сослуживцы и друзья отца и матери, те, кто знал Веру еще маленькой, наблюдал за ее взрослением, те, с кем она встречалась на таких вот семейных праздниках и кому когда-то хотела показать, что она уже подросла, что самостоятельная, а потом – похвастаться своим поступлением в институт, мужем, детьми, перед кем волновалась и краснела за свои прыщи, а потом, напротив, ходила, гордо выпячивая живот, демонстрируя свою окончательную взрослость. Теперь же Вера понимала, оглядывая пришедших, что большинству из них абсолютно все равно, как она и что с ней происходит. Люди встречались лишь для того, чтобы показать себя да посплетничать про других.

Они с мужем опять поскандалили с утра. Влад ехать к ее родителям не хотел, у него конечно же, оказался в этот день матч. Вера кричала, что ему плевать на ее мать, что это уже переходит все мыслимые границы, что дети смотрят на такого отца…

Когда ее несло в словесном потоке, она бросала слова горстями, они разлетались фонтаном мелкого колкого гравия, били по самым близким, оставляя в душе кровоточащие раны, незаметные стороннему глазу, да и самим потерпевшим, но имеющие накопительный эффект, от которого с каждым разом было все сложнее простить друг друга.

Потом ей было не по себе. Накрывал стыд оттого, что дети все слышали, и она пыталась себя убедить, что они еще маленькие и ничего не понимают. Влад же стал реагировать на ее крик по-новому. Он не вовлекался, не вступал в спор, а просто молчал и делал то, что запланировал сам, будто жены не существует. И от этого Вера заводилась еще больше, пытаясь обратить на себя внимание.

Она кричала в пустоту: дети за своими гаджетами, муж за монитором, а напротив них мать, то есть Вера, сложившая руки сахарницей, горланящая прописные истины в попытках соединить семью, которой уже давно нет, и донести до всех свою версию той самой пресловутой «крепкой и дружной семьи».

Они с мамой, конечно же, все приготовили и накрыли такой стол, как юбилярша того заслуживала, себе представляла и хотела. Влад сидел рядом с тестем – папа тоже любил выпить и, собственно, по этому самому поводу и конфликтовал всю жизнь с матерью Веры. Жена скопировала модель семьи родителей, создав явно не лучшую ее версию, хотя всю жизнь пыталась этого избежать, считая, что у нее-то будет все намного лучше.

Вера носилась по квартире, озабоченная разогревом и сменой блюд, аккуратно проталкиваясь среди тесно сидящих «дядей Миш» и «тетей Марин».

– Ой, как ты выросла, деточка!

– А мы всей семьей тебя смотрим, ты такая молодец! Дай еще вон тот салатик, Верочка!

– Надо же, какой у тебя муж хороший, дочка.

– Мамина помощница выросла! Ну что за дочь у тебя, Любочка! Верунчик, налей-ка мне еще вина!

Как-то незаметно на столе все подчистили, закуски и салаты покинули свои тарелки и прочно угнездились в желудках собравшихся, отчего те разомлели, замедлились и в итоге потихоньку засобирались домой, успев отведать вечную свинину по-французски (интересно, во Франции знакомы с таким блюдом?), мамин фирменный медовик и привезенные Верой самодельные орешки со сгущенкой. Она предлагала маме заказать торт ручной работы, но та, опять же, отказалась, недовольно пробурчав, что «химия сплошная эти ваши торты, давай-ка, дочь, лучше ты орешков напечешь». И Вера как послушная дочь всю ночь орудовала старой, еще бабушкиной формочкой-сковородкой, укладывая в пустые ячейки-скорлупки сладкое тягучее тесто, чтобы потом как следует прогреть его на плите, наслаждаясь приторно-счастливым ароматом своего детства.

Утром же привлекла мальчишек, поставив на стол плотную карамельную вареную сгущенку, которой ее дети предпочитали жирную шоколадную пасту из стеклянных банок, и они все втроем, орудуя чайными ложками, утрамбовывали островки сгущенки в скорлупки, соединяя их и превращая в целый орех. Мальчишки лакомство распробовали, то и дело норовили засунуть половинку ореха себе в рот, сообщая матери, что там скол или трещинки и такой орех для бабушки не пойдет, а для них – самое то.

Нахохотались от души. Через пару часов на столе высилась гора орешков сказочной белочки, рядом стояли пустые банки от сгущенки и сидели перемазанные и жутко довольные Мишка с Дениской.

– Вот какие вы молодцы! – похвалила Вера сыновей. – Бабушке такой подарок сделали!

Когда стол был уже накрыт, а гости еще не успели собраться, Вера вышла видеокружочками в свой Тудаграм, поделилась с подписчиками мамиными рецептами, пока в комнате никого не было – мама с Владом на кухне, отец с детьми в спальне разбирают подарки.

– Вот тут у нас семейный рецепт оливье. Мы в майонез добавляем капельку хрена для пикантности и всегда делаем с говядиной, а не с колбасой, нам так вкуснее. А как готовите вы? – Вера водила камерой над столом с закусками, комментируя названия блюд.

– А еще «холостяцкий» салат. Он простой, и его все обожают! – Она задержала камеру над хрустальной миской с крупными бордовыми фасолинами в майонезе. – Состав простой: банка красной фасоли, черный хлеб нарезать кубиками и чуть обжарить, все перемешать, добавить майонез, чеснок, петрушку и по желанию сыр. Суперский салат!

Тут пошли комментарии – вопросы, поздравления Любови Федоровны с днем рождения заполонили ленту. Вера весь вечер заходила, читала и радовалась: какие же у нее хорошие женщины в чате!

– Спасибо вам всем за поздравления! Маме передала! Ей очень приятно! – Она и правда сказала маме о пожеланиях, о том, как людям ее стол понравился.

– Ой, Вера, ну что за работа у тебя! – вздохнула Любовь Федоровна. – Пора уже чем-то серьезным заняться, у тебя же дети. Нестабильно все это, да еще и Мишка мне тут недавно заявил, что вырастет и блогером будет, как мама. Вот до чего уже дошло!

– Мама, – чуть понизив голос, тихо сказала Вера, – не начинай. Пожалуйста, попробуй просто спасибо сказать людям за добрые слова в твой адрес.

– Так еще и муж у тебя… – продолжила Любовь Федоровна.

– Мужики, чего у нас не хватает? Ну-ка посмотрите, вон уже гости идут! – перевела разговор Вера, выскочив с кухни, чтобы не поругаться.

Заливной язык медленно таял на столе, желе теряло форму, оголяя морковь и кусочки мяса, являя миру стыдливо увядшую лапку петрушки, превращаясь из блюда «гордость хозяйки» в противную мутную жижу. Влад с тестем, подобно заливному, оба размякли, речь стала студенистой, шутки перешли в новую плоскость.

Гости постепенно расползались, чуть перебравшая именинница вместе с дочерью распределяли по лоточкам остатки прежней роскоши, стараясь равномерно распределить салаты и закуски. В каждые руки – по миске, по свертку, по банке. Чтобы всем хватило вспоминать и продолжать праздновать дома с утра.

Мама, немного выпив, становилась словно моложе, алкоголь расслаблял ее, куда-то улетучивалась пожизненная нарочитая строгость, и изнутри проступали черты шаловливой девчонки.

Вере лет десять. У родителей гости. Мама в кримпленовом платье с гвоздиками на белом фоне и в белых лакированных босоножках на платформе рассекает по узкому домашнему коридору, в руках у нее поднос с бокалом и новой порцией оливье, нога чуть подворачивается на повороте, она задевает плечом стену и смешно приваливается к косяку двери, еле удерживая поднос, как фокусница. Вера стоит возле входной двери, она только пришла с занятий. Мама такая веселая и совсем не похожа на себя обычную. Волосы распущены, глаза добрые, и она смеется! Да-да, мама смеется и улыбается Вере, заметив ее в темноте коридора…

Вера остановилась, наблюдая, как Любовь Федоровна кокетничает с гостями, поправляет рукой волосы, выдает пакеты с провизией, смеется тем самым смехом из детства. Ее дочь сегодня – уже не та маленькая девочка, вернувшаяся из школы, подсмотревшая за своей «совсем другой» мамой. Она уже и сама мать, и совсем по-другому воспринимает отношения родителей. И эту трогательную, по-детски счастливую в свои шестьдесят лет женщину ей хочется обнять и приголубить, забыв о том, что завтра она будет снова строга и надменно холодна с ней и внуками, закрывшись от них всех для их же блага, чтобы не избаловать вниманием.

«Сколько же в тебе этой нерастраченной и запрятанной радости, мама?» – размышляла Вера, одним глазом оценивая состояние Влада и перспективу выковыривания его из-за стола, где он уже изрядно набрался и уходить явно не планировал. А им еще до Москвы ехать, у нее завтра съемочный день, а ему с детьми сидеть и на секцию их вести с утра – караул, словом.

– Ну, все, Любочка, мы пошли!

– Ой, ну, как всегда, ты – красавица, стол – как на Кремлевском обеде, внуки – прелесть!

– Давай, Семен Палыч, до завтра!

Закрыв дверь, Вера обернулась и еле успела подхватить под руку свою именинницу.

– Мамочка, ну ты что? – Она с тревогой посмотрела на мать, еле удерживая ее под локоть.

– Да все хорошо, поскользнулась просто… – Любовь Федоровна резко покраснела и схватилась одной рукой за тугой ворот платья.

– Ой, ну надо же! Это все твоя готовка двое суток без остановки! Пойдем потихонечку на диванчик. Мальчишки, принесите бабушке воды!

Мама была усажена на диван, напоена водой с терпкими сердечными каплями, заполонившими дом запахом болезни, пришедшим на смену аромату праздничного оливье. Со стола убрано, посуда помыта. Одетые дети стояли на пороге квартиры в ожидании Веры и Влада, который не собирался вставать, пропуская очередной «посошок» с тестем.

– Пап, ну хватит вам уже! Мама устала, мне завтра на работу, дети вспотели! – Вера встала возле мужчин и тихим шепотом выговаривала отцу, грозно поглядывая на мужа.

– Цыц, Верунчик! – наливая еще по одной рюмке, прошипел Влад. – У нас тут с Палычем серьезный разговор, вы идите на улицу, я скоро выйду.

– Влад, дети уже все мокрые, им жарко, гости разошлись! Пойдем, я тебя прошу! Папа, тебе тоже достаточно, маме нехорошо, она уже спать ушла.

В конце концов она уехала одна с детьми, оставив мужа у родителей. Хлопнула дверью. Дети расшалились и уехали на лифте вниз одни, а она бежала за ними по лестнице своего родного подъезда, вспоминая, как они с Владом когда-то тут прятались ото всех, целовались до тумана в голове, не могли наговориться, тискались и жались друг к другу, как котята в картонной коробке в поисках живого тепла. Слезы жалости к себе перемешивались с острым ощущением тщетности усилий, бесполезности всех ее действий и ненужности ее любви.

Хлоп, тыдыдж! Звук от все той же тяжелой деревянной двери из ее детства с монеткой-глазком, в котором пространство искажалось и подъезд выглядел бесконечным, резонировал и повторялся эхом в голове еще долго.

Она ехала по окружной дороге, возвращаясь из родного городка в такую желанную ею Москву, где она мечтала найти все, а пока только теряла и теряла. Высоченные мачты фонарей склоняли свои головы в попытке разглядеть, действительно ли она плачет или это осенний дождь, дети спали под мерное шуршание резины по дорожному полотну, привалившись один к другому, как сироты на морозе.

«Буду всегда с тобой…» – обещал кому-то беспокойный певец голосом, в точности как у Влада. Это была их любимая песня. Когда-то. Что-то бесконечно фатальное висело над городом легкой дымкой, затягивая в себя Веру, забирая у нее мужа и семью.

Утром позвонила мама. Не та добрая и пьяненькая девочка с улыбкой, а вполне себе вернувшаяся в себя строгая Любовь Федоровна – женщина-начальник.

– Вер, твой-то нажрался и отца напоил. На фига ты его нам оставила? Он мне всю ванную облевал, а потом пытался в нее залезть, поскользнулся на своих отходах и, похоже, ребра себе сломал. Я все утро это вымывала, потом его полоскала да опохмеляла обоих. Отец твой вообще еле выжил, вон сидит, за сердце теперь хватается. Спасибо, дочь, за прекрасный праздник! – тоном следователя из убойного отдела продекламировала Любовь Федоровна.

– Ой, мам, обалдеть! – выпалила Вера, хорошо представив происходящее и убедившись окончательно, что ее мозг отрицает этого мужчину.

Еще месяц Влад охал и ахал рядом с ней, хватаясь за действительно сломанные ребра – надо же было умудриться так упасть! Она смотрела на него как на постороннего человека, которого жалко и обидно за него, но за которого не отвечаешь – понимала, что больше не может на него положиться и не знает, чего от него ждать… А разве можно так жить?

И вот это случилось – то, к чему они планомерно шли все годы своего брака, катились со скоростью локомотива с отключенными тормозами.

В очередной раз после проигрыша неудачников, за которых Влад отчаянно болел столько лет, он залил горе пивом. Вера в тот день приехала поздно – никак не могла вылезти из монтажки, согласовывая новый выпуск для «Охотницы за интерьерами». Началось как обычно – ни с чего. Слово за слово, маховик скандала набирал обороты, и вот уже Вера кричала, а Влад, зная, как ее это раздражает, намеренно безразлично и тихо вставлял свои словечки, указывая ей, где и как она неправа. Ничего нового. Оба тысячу раз перекидывали друг другу этот порядком истрепанный мяч.

– Я видел тебя.

Влад сидел на кухне, курил, тонкой струйкой выдыхал дым в сторону приоткрытой форточки, откуда дул колкий ледяной ветер, наполняя кухню острым морозным воздухом. Дети уже уснули. Вера почти успокоилась, в очередной раз решив больше не связываться и не портить себе нервы перед рабочим днем, а то опять приедет к героям программы зареванная и никакой визажист уже не спасет.

– Я тебя тоже. Каждый день вижу, – ответила она, не глядя на мужа, продолжая наливать себе чай.

– Я с ним тебя видел. Я знаю. – Влад чуть прищурился, забросил одну ногу на другую и выпустил тонкую струйку дыма в сторону Веры.

– И что? Зачем терпишь? Почему не ушел? Слабо? Удобно со мной? – взяв себя в руки, с вызовом спросила Вера.

– Дура ты! – Влад залпом допил оставшееся в бокале пиво и вышел из кухни.

Вера присела на край стула, поставила перед собой чашку с чаем. Не думалось. Просто хотелось тишины и чтобы он исчез.

Через пять минут хлопнула входная дверь, отозвавшись где-то глубоко внутри нее.

– Вот и все… – задумчиво сказала она, обращаясь к чашке с чаем. Затем встала и подошла к окну. Пьяный Влад сел за руль их машины и куда-то уехал.

С высоты пятого этажа хорошо просматривался двор, освещенный качающимся на ветру фонарем. Возле подъезда стояли обнявшись мужчина и женщина. Чуть заметный снежок покрывал все вокруг белоснежной вуалью, стирая следы людского греха.