Утро семнадцатого июля началось с запаха свежей типографской краски, крепкого черного чая и нервозности, сопутствующей перевозке контрабанды. Только на этот раз она была интеллектуальной, технологической и абсолютно легальной.

Олег Тимофеев стоял в холле гостиницы «Космос», прижимая к животу неприметную картонную коробку, туго перевязанную суровым шпагатом. Внутри, проложенные слоями перфокарт для амортизации, покоились пятьдесят керамических корпусов микропроцессоров К580ИК80А. Пятьдесят кремниевых сердец для будущей опытной партии «Сферы-82». Вчерашний триумф в лаборатории МИЭТа материализовался в этот неказистый, но бесценный груз.

Алексей Морозов критически осмотрел инженера-испытателя. Он выглядел как человек, которому поручили перевезти через границу чемодан с оружейным плутонием.

— Олег, расслабься, — негромко произнес Морозов, похлопав Тимофеева по плечу. — Ты возвращаешься из официальной командировки. Накладная у тебя в дипломате. Подпись Савельева там стоит, печать МИЭТа тоже. Если транспортная милиция на вокзале проявит интерес, показываешь бумаги с таким лицом, будто везешь метизы для тракторного завода. Понял? Никакой суеты.

— Я понимаю, Лёша… Просто… полсотни штук. Это же золотой фонд. Если я их в электричке где-нибудь…

— Не где-нибудь. Ты берешь такси до вокзала. Деньги я тебе дал. Садишься в поезд, ставишь коробку на колени и не отпускаешь до самого Владимира. Прямо с вокзала едешь в институт, находишь Михалыча и запираете это в сейфе нашей лаборатории. Всё. Твоя часть миссии на этом закончена.

Громов, стоявший рядом с засунутыми в карманы брюк руками, ободряюще усмехнулся.

— Давай, Олежек. Береги их как зеницу ока. А мы тут пока подготовимся к расширенному техсовету. Пусть Савельев собирает своих министерских инквизиторов, мы им такую архитектуру нарисуем, что они свои дипломы съедят.

Тимофеев кивнул, развернулся и, стараясь не привлекать к себе внимания, направился к вращающимся стеклянным дверям выхода. Морозов проводил его взглядом, пока сутулая фигура инженера не скрылась в салоне желтой «Волги» с шашечками. Только когда такси отъехало от площади, Алексей позволил себе медленно выдохнуть. База для сборки была обеспечена. Конечно, надо ещё найти остальную обвязку К580, но главное сделано. Теперь оставалось самое сложное — защитить проект политически.

Анна Смирнова подошла почти бесшумно, остановившись рядом с Алексеем. На ней было легкое светлое платье, которое удивительно гармонировало с ослепительным утренним солнцем, заливающим холл гостиницы.

— Уехал? — тихо спросила она, проследив за его взглядом.

— Уехал, — кивнул Морозов. — Если не случится землетрясения, к обеду чипы будут лежать в нашем сейфе.

— Значит, у нас есть свободное время до того момента, как министерство начнет точить на нас зуб? — Анна искренне, по-детски улыбнулась, и Алексей почувствовал, как напряжение последних суток отступает.

— Именно так. Предлагаю выйти в город. Жень, ты с нами?

Громов неопределенно пожал плечами, но энтузиазма в его глазах было хоть отбавляй. Вчерашняя победа над столичными снобами в курилке действовала на него лучше любого допинга.

Они вышли из спасительной прохлады кондиционеров «Космоса» в раскаленное марево московского июля. По широкому проспекту Мира, сияя свежей краской, проносились новенькие милицейские «жигули» с включенными проблесковыми маячками. На столбах трепетали флаги расцветок всех стран мира, а с каждого второго плаката прохожим лучезарно улыбался пухлый бурый медвежонок с олимпийскими кольцами на поясе.

Морозов шел по широкому, залитому солнцем тротуару, вслушиваясь в непривычную тишину мегаполиса. Город затаил дыхание, ожидая начала своего главного спектакля десятилетия.

Они неспешно шли в сторону ВДНХ. Анна увлеченно рассказывала о том, как планирует структурировать иллюстрированный учебник, Громов периодически вставлял замечания о том, что нужно обязательно расширить раздел про работу с массивами данных. Морозов слушал их вполуха, наслаждаясь теплом и относительным спокойствием.

Их идиллия прервалась у входа на главную аллею выставки.

Из редкой толпы гуляющих вынырнула высокая фигура в невероятно пестрой, кричащей гавайской рубашке и коротких шортах цвета хаки. На груди у человека болтался массивный японский фотоаппарат. Вспотевший мужчина растерянно метался от одного прохожего к другому, размахивая развернутой туристической картой. Люди шарахались от него, ускоряя шаг и отводя глаза. Контакты с иностранцами, даже в преддверии Олимпиады, не поощрялись, а языковой барьер делал ситуацию и вовсе пугающей.

Турист, окончательно отчаявшись, заметил троицу инженеров и, видимо, решив, что интеллигентного вида молодые люди смогут ему помочь, бросился наперерез.

— Экскуз ми! Плиз, хелп! — отчаянно затараторил он, тыкая загорелым пальцем в карту. — Ай нид ту файнд зе… зе Павильон оф Спейс! Май френдс ар вейтинг зер, энд Ай ам комплитли лост ин зис хьюдж парк! Плиз!

Громов остолбенел. Он мучительно наморщил лоб, пытаясь извлечь из глубин памяти школьные уроки английского.

— Э-э-э… — протянул Евгений, мучительно подбирая слова. — Зе спейс… из… э-э-э… Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ?

Иностранец моргнул, его лицо вытянулось от непонимания. Он попытался переформулировать просьбу, говоря медленнее и громче, словно это могло помочь:

— Спейс! Рокетс! Гагарин! Вэар из ит?

Анна сочувственно посмотрела на растерянного бедолагу, но помочь ничем не могла — в институте она изучала немецкий.

И в этот момент Морозов шагнул вперед.

Это произошло рефлекторно, на уровне мышечной памяти. В его прошлой-будущей жизни, там, в двадцать первом веке, английский был не просто языком, а рабочим инструментом инженера. Техническая документация, письма, доклады, короткие разговоры в коридорах конференций. Морозов даже не задумывался. Его осанка неуловимо изменилась. Исчезла легкая сутулость советского инженера, плечи расправились, подбородок приподнялся, а на лице появилась дежурная, вежливая полуулыбка человека, привыкшего объяснять сложное чужим людям.

— Please, do not shout. I understand you, — произнес Алексей ровным, уверенным, но чуть книжным английским, словно переводил технический текст вслух. — You are going in the wrong direction. The Space Pavilion is farther along the main alley.

Иностранец поперхнулся воздухом. Его глаза округлились, а лицо мгновенно просияло невероятным облегчением.

— Oh, thank God! — выдохнул он, чуть ли не бросаясь Алексею на шею. — You speak English! Man, I thought I was going to die here among these golden statues.

— It is all right, — Морозов невозмутимо забрал у него карту, быстро сориентировался по глянцевому листу и, уверенно чертя маршрут пальцем, начал объяснять: — Look here. Go straight past the Friendship of Nations fountain. Keep the golden figures on your left. Then turn a little right at the Stone Flower fountain, and you will see the large titanium rocket. You cannot miss it.

— Got it! Fountain, golden ladies, rocket. Thank you so much, sir! I appreciate it! — турист энергично потряс руку Алексея, торопливо свернул карту и побежал в указанном направлении, постоянно оглядываясь и благодарно махая рукой.

Когда Морозов повернулся к своим спутникам, он обнаружил, что Анна и Громов смотрят на него так, словно он только что вынул из кармана второй паспорт.

Громов стоял с приоткрытым ртом. Его сигарета, которую он только что собирался прикурить, выпала из пальцев на чистый асфальт.

— Лёша… — хрипло произнес Евгений, сглотнув вязкую слюну. — Ты… ты сейчас что это было?

— Английский язык, Женя. Группа германских языков индоевропейской семьи, — невозмутимо ответил Морозов, пряча руки в карманы брюк. — Полезная вещь, если хочешь читать оригинальные мануалы к процессорам, а не ждать, пока их криво переведут в закрытых институтах.

— Нет, ты не понял, — Громов покрутил головой, отгоняя наваждение. — Я видел наших переводчиков в НИИ. Они говорят медленно, запинаясь, подбирая падежи. А ты сейчас шпарил так, будто… будто ты шпион, которого забросили к нам из Вашингтона! Ты даже жестикулировал по-другому! Откуда такое произношение? Ты где учился?

Анна молчала, но ее взгляд был не менее изучающим. В ее глазах смешались удивление и какое-то новое, глубокое подозрение. Она всегда знала, что Алексей скрывает больше, чем показывает, но сейчас этот разрыв между обликом рядового инженера из Владимира и человеком, который только что непринужденно болтал с американцем, стал слишком очевидным.

— Радио надо чаще слушать, Женя, — Морозов мягко улыбнулся, включая режим дурака. — «Голос Америки», радиостанция Би-би-си. Глушилки, конечно, мешают, но если настроить короткие волны поздней ночью, можно неплохо подтянуть произношение. Плюс технические справочники по микросхемам. Там половина слов из живой речи. Идемте, а то расплавимся на этом солнцепеке.

Он первый зашагал по аллее, прекрасно понимая, что его объяснение звучит неубедительно. Советский инженер мог читать технический текст со словарем. Советский инженер мог с трудом изъясняться на ломаном английском. Но советский инженер редко объяснял дорогу иностранцу так уверенно и без поиска слов. Однако развивать эту тему никто не стал.

Они прошли еще метров двести, когда впереди показался яркий, словно собранный из детского конструктора, ларек. На его стеклянной витрине красовалась огромная наклейка с олимпийским Мишкой. Внутри, на полках, выстланных бархатом, лежали сокровища: импортные брелоки, яркие глянцевые журналы, жестяные баночки с газировкой и настоящие рожки эскимо в золотистой фольге, от которых исходил легкий пар сухого льда.

Громов, увидев великолепие, машинально сунул руку в карман за мелочью, но тут же помрачнел, вспомнив вчерашний инцидент у гостиницы «Космос».

— Можешь даже не доставать свои рубли, — мрачно констатировал Евгений. — Опять скажут, что только за валюту или по чекам Внешпосылторга. Для интуристов. Построили, понимаешь, коммунизм в отдельно взятом ларьке.

Морозов посмотрел на витрину, потом на Громова, потом на Анну. Внезапно в его глазах вспыхнул озорной, почти хулиганский огонек. Напряжение последних дней, помноженное на легкий стресс от прокола с языком, требовало выхода.

— Спорим, я сейчас куплю нам всем мороженое за обычные советские рубли? — прищурился Алексей.

— Не купишь, — буркнул Громов. — Там мегера сидит. У них инструкция строже, чем в КГБ.

— Смотри и учись, студент.

Морозов поправил воротник рубашки, придал лицу выражение абсолютной, непробиваемой западной надменности, смешанной с вежливой снисходительностью, и уверенным шагом направился к ларьку.

Продавщица — дородная дама с выжженной пергидролем башней на голове — скучала за стеклом, обмахиваясь свернутой газетой. Увидев приближающегося человека в советской рубашке, она уже приготовилась открыть рот, чтобы привычно рявкнуть «Только на валюту!», но Морозов опередил ее.

Он облокотился на прилавок, ослепительно улыбнулся и выдал фантастическую смесь ломаного русского и быстрого английского, активно жестикулируя.

— Oh, hello there! Здра-вствуй-ти! Beautiful day, isn't it? Ай вуд лайк ту бай… как это по-русски… эскимо! Ес! Три штуки. Сри айс-кримс, плиз. Энд, хм, вот эти… сувенир? Бэар? Да, ключи… брелок! Три штуки тоже.

Дама за стеклом растерялась. Она профессионально умела отличать своих от чужих по одежде, но поведение этого человека ломало все шаблоны. Он держался настолько раскованно, настолько… не по-советски, что ее внутренний радар дал сбой. А идеальный английский с легкими вкраплениями чудовищно исковерканных русских слов добил ее окончательно. Видимо, какой-то член делегации, который решил прогуляться без пиджака из-за жары.

— Валюта есть? — неуверенно спросила она, все еще хмурясь, но уже без былой агрессии. — Доллары, марки?

Морозов сокрушенно вздохнул, закатил глаза и полез в карман. Он достал обычные советские бумажки — две мятые трехрублевки.

— Оу, ноу валюта. Ай хэв онли зис. Ваш местный мани. Чейндж эт зе хотел. Директли ин Космос! Зис из окей? Это хароший деньги, да? Ленин! — он с показным уважением ткнул пальцем в профиль вождя на банкноте.

Продавщица оглянулась по сторонам. По инструкции она не имела права принимать рубли за этот товар. Но, с другой стороны, иностранцу, да еще такому вежливому, отказывать было нельзя — мог пожаловаться кураторам из Интуриста, тогда проблем не оберешься. Да и рубли эти она легко могла пробить по кассе как обычный товар, покрыв разницу.

Ее лицо медленно расплылось в широкой, заискивающей улыбке.

— Окей, окей, мистер. Хароший деньги. Давай сюда, — она проворно выхватила купюры, бросила их в кассу и выставила на прилавок три сверкающих ледяных рожка и три эмалированных брелока с олимпийским Мишкой. — Плиз. Кушайте на здоровье. Велкам ту Москоу!

— Сэнкию вери мач! Вы ошень добрий! — Морозов сгреб добычу, подмигнул ошарашенной продавщице и с достоинством британского лорда вернулся к своим спутникам.

Он молча протянул Громову покрытое инеем мороженое и брелок. Евгений смотрел на него с нескрываемым благоговением.

— Лёша… ты дьявол, — прошептал программист, снимая фольгу с рожка. — Я клянусь, ты просто дьявол во плоти. Как ты это сделал? У нее же на лице было написано, что она родную мать за доллары продаст, а ты ей всучил шесть рублей!

Анна звонко, искренне рассмеялась, запрокинув голову. Впервые за всю поездку напряжение по-настоящему отпустило ее. Морозов смотрел на смеющуюся Анну и чувствовал давно забытое тепло.

Они нашли свободную скамейку в тени раскидистого каштана. Морозов откусил кусок эскимо. Вкус был потрясающим — плотный, сливочный, с настоящим, хрустящим шоколадом. Тот самый легендарный советский пломбир, о котором будут слагать легенды в его времени. На мгновение он закрыл глаза, позволяя вкусовым рецепторам погрузить его в чистую физиологическую радость момента.

Громов быстро прикончил свою порцию, посмотрел на наручные часы и тяжело вздохнул, возвращаясь в суровую реальность.

— Так. Веселье весельем, а скоро у нас Расширенный техсовет. Савельев притащит туда монстров из министерства. Нам нужно подготовить документацию так, чтобы комар носа не подточил. Лёша, я пойду обратно в гостиницу. Мне нужно переписать раздел по МикроДОС, чтобы было понятно даже парторгам. Увяжу ее с твоей архитектурой прямого доступа к памяти.

— Иди, Жень. Только не усложняй. Пиши для них как для детей. Чем проще абзацы, тем умнее мы для них выглядим, — посоветовал Морозов.

Громов кивнул, попрощался и энергичным шагом направился к Главному входу выставки, чтобы через подземный переход вернуться в возвышающийся через дорогу «Космос».

Алексей и Анна остались вдвоем. Шум аллеи доносился сюда приглушенно, листва каштана спасала от полуденного зноя. Анна сидела, изящно скрестив ноги, и методично, маленькими кусочками отламывала шоколадную глазурь с мороженого.

— Ну, господин интурист, — с легкой лукавинкой в голосе произнесла она, не глядя на него. — Какие у нас планы на вторую половину дня? Будем дальше разорять валютные ларьки или попросим политического убежища в павильоне Космос?

Морозов молчал. Улыбка, которая еще минуту назад играла на его губах, медленно исчезла. Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы машинально сжимали тонкую деревянную палочку от съеденного эскимо, сжимая ее до побеления костяшек.

Вся эта легкость, этот смех, этот идеальный английский — все это была лишь маска. Защитная реакция психики на то, что предстояло сделать. Он знал, что должен это сделать. Он откладывал этот момент с первого дня пребывания в Москве.

Алексей полез во внутренний карман пиджака и достал сложенную вчетверо туристическую схему Москвы. Он развернул ее на коленях. Карта была новой, пахла типографией. Юго-запад столицы на ней был обозначен крупными цветовыми пятнами — районы перспективной застройки.

Он долго всматривался в пересечения линий, ища то, чего на этой карте еще не существовало.

— Аня, — его голос прозвучал сухо, с легкой хрипотцой. — Поехали со мной. На окраину.

Она уловила перемену в его тоне мгновенно. Отложила недоеденное мороженое на обертку.

— Куда именно? К кому-то из министерства?

— Нет. Просто… мне нужно увидеть одно место.

* * *

Путь занял почти два часа. Сначала душное метро, пахнущее креозотом и нагретым металлом, до конечной станции «Беляево». Затем — тряский, полупустой ЛиАЗ, который, натужно звеня бутылочной трансмиссией, вез их от парадного центра.

Город за окном менялся. Исчезла монументальная лепнина сталинского ампира, растворились стеклянные витрины проспектов. На смену им пришли бесконечные, одинаковые коробки панельных девятиэтажек. Белые, серые, желтоватые фасады тянулись стройными рядами, разделенные пустырями, поросшими лебедой и репейником. Это была изнанка растущего мегаполиса, его строительная площадка.

Морозов сидел у окна, вцепившись пальцами в поручень впереди стоящего кресла. Чем дальше они ехали, тем сильнее становилось его внутреннее напряжение. Оно зарождалось где-то в солнечном сплетении и ледяными волнами расходилось по телу.

Он смотрел на мелькающие за окном ориентиры и пытался совместить их с картой в своей голове. Той картой, которая была вшита в его память десятилетиями жизни в будущем.

Вот этот перекресток. В 2026 году здесь будет стоять огромный стеклянный торговый центр, светящийся неоном круглосуточно. Сейчас здесь — грязная остановка с покосившейся табличкой и очередь за квасом у желтой бочки.

Вот этот поворот. Здесь должна быть широкая эстакада третьего транспортного кольца, забитая гудящими в пробке машинами. Сейчас здесь узкая асфальтовая лента, по которой неспешно катит одинокий грузовик с кирпичами.

Диссонанс между тем, что он помнил, и тем, что он видел, сводил с ума. Это было похоже на попытку идти по комнате в очках виртуальной реальности, когда картинка запаздывает на полвека. Мозг отказывался обрабатывать этот конфликт.

— Приехали, — глухо сказал Алексей, когда автобус остановился у какого-то бетонного забора.

Они вышли на раскаленный асфальт. Здесь не было тени деревьев, только палящее солнце, запах пыли и раскаленного гудрона. Вдалеке монотонно, как пульс гигантского механического зверя, бухал строительный копер, вбивающий сваи в неподатливую землю. Бух. Бух. Бух.

Морозов развернул бумажную карту, хотя она ему была уже не нужна. Он ориентировался по фантомным ощущениям.

— Нам туда, — он указал рукой в сторону бесконечного зеленого деревянного забора, ограждающего огромный пустырь.

Они пошли вдоль забора по узкой, вытоптанной в сухой траве тропинке. Анна шла молча, чуть позади. Она видела, как изменилась походка Алексея. Он шел так, словно продирался сквозь невидимое сопротивление воды. Его плечи были напряжены, дыхание стало поверхностным. Она не задавала вопросов. Она понимала, что сейчас происходит нечто критически важное, нечто такое, что не имеет отношения ни к микропроцессорам, ни к министерским интригам.

В заборе показался пролом — несколько оторванных досок. Морозов свернул туда, перешагнул через строительный мусор и замер.

Перед ними раскинулся гигантский котлован. Земля была вскрыта, обнажая глинистые, мокрые слои. На дне котлована суетились рабочие в оранжевых касках, ползали желтые экскаваторы, вгрызаясь ковшами в грунт. А в самом центре торчали из земли десятки бетонных свай, похожих на гнилые зубы исполинского чудовища.

Копер стоял на краю, методично поднимая тяжелую чугунную бабу и обрушивая ее на очередную сваю.

Бух. Удар отдался дрожью в подошвах ботинок.

Бух. Звук бил по барабанным перепонкам.

Морозов подошел к самому краю обрыва. Мелкие камушки посыпались из-под его носков вниз, в грязную лужу на дне котлована.

Он стоял и смотрел.

Он высчитал это место с абсолютной математической точностью. По пересечению улиц, по градусам широты и долготы. Ошибки быть не могло.

Прямо здесь. Вот над этой четвертой сваей слева. На высоте пятнадцатого этажа. Там, в воздухе, где сейчас пролетает стайка городских воробьев.

Там должна быть его кухня.

Кухня, на которой он проводил часы за ноутбуком, выстраивая архитектуру облачных серверов. Кухня, где стояла дорогая кофемашина, подаренная коллегами на день рождения. Кухня, где на стене висели рамки с сертификатами, а на столе лежали ключи от машины.

Ее не было. Был только спертый воздух 1980 года, пропитанный запахом солярки и мокрой глины.

Алексей почувствовал, как мир вокруг начинает истончаться. Звуки экскаваторов слились в один непрерывный, звенящий гул. Удары копра начали совпадать с ударами его собственного сердца, разгоняя его до безумной скорости. Бух. Бух. Бух.

Паническая атака рухнула на него бетонной плитой.

Воздух стал густым, как кисель. Морозов открыл рот, пытаясь сделать вдох, но легкие отказывались расширяться. Перед глазами поплыли темные, пульсирующие пятна. Края котлована начали загибаться вверх, словно он оказался на дне гигантской воронки, которая стремительно схлопывалась над его головой.

Его мозг, этот идеальный логический аппарат, столкнулся с неразрешимым парадоксом.

Он понял на животном, клеточном уровне, что он мертв. Тот Алексей Морозов из будущего, успешный архитектор, человек с банковским счетом и планами на отпуск — его не существует. Он — призрак, стоящий над пустой могилой собственного неродившегося дома. Все его воспоминания о смартфоне, о пробках на МКАДе, о вкусе суши из доставки — это воспоминания о мире, который еще не создан. И, возможно, не будет создан никогда, потому что он сам каждый день меняет историю своими чертежами.

Ужас абсолютного, космического одиночества сковал его горло. Он был заперт в этом времени, среди этих панельных коробок, без малейшей надежды на возвращение. Никакой машины времени нет. Кофемашины больше нет. Ничего нет. Только глина и этот проклятый копер.

Бух.

Колени Алексея подогнулись. Он пошатнулся на самом краю котлована, готовый рухнуть вниз, в грязь.

И в эту секунду он почувствовал прикосновение.

Маленькая, но удивительно сильная ладонь легла на его предплечье. Вторая рука обхватила его ладонь, переплетая пальцы. Хватка была твердой, уверенной.

— Лёша, — голос прозвучал тихо, но он пробился сквозь ватный гул паники с лазерной точностью. — Посмотри на меня.

Морозов с трудом, преодолевая сопротивление собственных мышц, повернул голову.

Анна стояла вплотную к нему. Ее серые глаза были прямо напротив его расширенных зрачков. В них не было страха. В них не было вопросов. В них было только спокойное, непоколебимое присутствие. Она не спрашивала, что с ним. Она не кричала, не пыталась его трясти. Она просто физически привязала его к этому моменту времени, к этому клочку земли.

— Дыши, — так же ровно сказала она. — Сделай вдох. Я здесь. Я держу тебя.

Морозов смотрел на ее лицо. На выбившуюся из прически светлую прядь, которую трепал горячий ветер. На тонкую пульсирующую жилку на ее шее. Он сфокусировал взгляд на ее пальцах, сжимающих его руку. Кожа к коже. Тепло ее ладони передавалось ему, ломая ледяной панцирь ужаса.

Она была реальной. Она не была фантомом из будущего. Она была живой, теплой, настоящей женщиной из плоти и крови, которая стояла с ним на краю грязного котлована в тысяча девятьсот восьмидесятом году.

Сквозь резкий запах мокрой глины пробился легкий цветочный аромат ее духов — из той владимирской жизни, где они пили чай в редакции и смеялись над схемами.

Морозов сделал судорожный, хриплый вдох. Воздух обжег горло, но наполнил легкие.

Затем выдох.

Темные пятна перед глазами начали рассасываться. Ритм копра перестал резонировать с сердцем, превратившись просто в звук работающего механизма. Земля под ногами снова обрела твердость.

Алексей стоял, тяжело дыша, не отрывая взгляда от Анны. Его пальцы, до этого безвольно висевшие, сжались, отвечая на ее хватку.

Среди грохота стройки и пыли в его голове стало чуть тише.

Будущего больше нет. Его дома нет. Его старой жизни нет. Бесполезно искать призраки там, где заливают бетонный фундамент. Он не турист в этом времени. Он здесь живет.

Он посмотрел на Анну. Она не произносила больших слов, не требовала объяснений, просто держала его за руку и возвращала в эту московскую пыль, к этому котловану, к этому дню. Этого оказалось достаточно, чтобы сделать следующий вдох.

— Всё хорошо, — голос Морозова еще немного дрожал, но в нем уже зазвенела сталь возвращающегося контроля. — Всё прошло, Аня. Отпустило.

Она не стала отдергивать руку. Она лишь чуть ослабила хватку и внимательно всмотрелась в его лицо. Убедившись, что зрачки сузились, а на щеки вернулась краска, она позволила себе легкую, облегченную улыбку.

— Пейзаж здесь, конечно, на любителя, Алексей Николаевич, — произнесла она с мягкой иронией, кивая в сторону котлована. — Что мы искали в этой грязи? Залежи редкоземельных металлов для нашей «Сферы»?

Морозов посмотрел на пустоту над пятнадцатым этажом. В последний раз. Он заставил себя отвернуться.

— Нет. Я просто… сверял координаты. Убедился, что здесь нам ловить нечего.

Он мягко высвободил свою руку, но тут же взял ее под локоть, отводя от края обрыва.

— Идем отсюда. Воздух здесь слишком тяжелый.

Они развернулись и пошли обратно к пролому в заборе. С каждым шагом прочь от котлована Морозов чувствовал, как с его плеч спадает невидимый, многотонный груз. Он сбросил старую кожу.

Когда они вышли на асфальт, к автобусной остановке, Алексей физически изменился. Это заметила даже Анна. Он выпрямился. Взгляд его перестал блуждать по сторонам в поисках знакомых вывесок. Теперь он смотрел прямо перед собой — сосредоточенно, как инженер перед сложной схемой.

— Лёша, ты как? — спросила Анна, когда они сели в пустой салон подошедшего ЛиАЗа. Автобус дернулся и покатил в сторону центра.

— Лучше, чем когда-либо, — Морозов откинулся на спинку сиденья и посмотрел на нее с абсолютно спокойной, уверенной улыбкой. — Я вдруг понял очень простую вещь. Мы тратим слишком много времени на оглядку. На сомнения, на страхи перед авторитетами.

Анна вопросительно приподняла бровь.

— Ты про будущий техсовет?

— Я про всё, — Алексей положил руку на спинку ее кресла. — Савельев притащит комиссию из Госплана и оборонки. Они будут смотреть на нас сверху вниз, тыкать носом в ГОСТы и рассказывать, что микропроцессоры нужны только для систем ПВО. А знаешь, что мы сделаем?

— Покажем им нашу единую шину?

— Шина — это лишь инструмент, — глаза Морозова заблестели тем самым холодным, инженерным азартом, который Анна видела в нем в самые напряженные моменты работы в КБ-3. — Мы покажем им систему. Я нарисую им архитектуру, которая свяжет их станки с ЧПУ, их радары и наши персоналки в единую сеть. Не лозунг, не игрушку для кружков, а рабочую схему. После этого им будет трудно сделать вид, что нас не существует.

Он замолчал, глядя в окно. Мелькали новостройки, пыльные деревья, редкие прохожие. Морозов больше не искал в них сходства со своим утраченным временем. Он смотрел на город как на задачу, которую придется решать по частям.

Где-то далеко позади, в котловане района Коньково, продолжал ухать тяжелый копер, забивая сваи в сырую московскую землю. Для Алексея Морозова этот звук больше не был похоронным звоном по прошлой жизни. Это был просто звук работы, тяжелой и долгой. Документация в порядке. Инструменты в руках. Анна сидела рядом.