Утро в Зеленограде пахло сосновой смолой, свежим асфальтом и тем едва уловимым озоном, который всегда витает в местах сосредоточения большой науки. Город-спутник, утопающий в зелени, казался курортом по сравнению с раскаленной, затянутой в парадный корсет Москвой.

Алексей Морозов шел по безупречно чистому коридору МИЭТа, чувствуя приятную тяжесть кожаного портфеля в правой руке. Внутри лежала стопка листов, исчерченных за ночь графиками и временными диаграммами. Этот ультиматум, изложенный сухим языком цифр, должен был стать их пропуском в высшую лигу.

Евгений Громов шагал рядом, нервно одергивая манжеты светлой рубашки. Его глаза воспалились от недосыпа, но в них горел мрачный, хищный азарт. Вчерашнее унижение требовало немедленной сатисфакции. Анна осталась в гостинице — академические баталии не терпели присутствия прессы, даже если эта пресса была на их стороне.

— Курилка направо, — тихо произнес Громов, замедляя шаг у знакомого поворота.

Из приоткрытой двери тянуло сизым дымом и запахом дорогого табака. Морозов кивнул. Он знал этот психологический прием: прежде чем штурмовать крепость, нужно деморализовать дозорных.

Они вошли внутрь. Сцена была почти идентична вчерашней: кафельная плитка, распахнутое окно, через которое доносился щебет птиц, и трое местных небожителей в вельветовых пиджаках. Аспирант с аккуратной профессорской бородкой как раз прикуривал, когда заметил вошедших. Спичка замерла в его руке. На холеном лице мелькнуло легкое раздражение, смешанное со снисходительностью.

— О, владимирские новаторы, — протянул он, гася спичку и выпуская дым. — Решили перед отъездом еще раз вдохнуть столичного воздуха? Кажется, вчера Валерий Константинович предельно ясно обозначил перспективы ваших… калькуляторов.

Громов сдержался. От вчерашней провинциальной растерянности не осталось и следа. Ночной мозговой штурм в гостиничном номере дал ему точку опоры, и теперь Евгений смотрел на аспиранта с пугающим спокойствием человека, который знает правильный ответ на экзамене.

— Мы не уезжаем, — Громов подошел к подоконнику, достал свою помятую пачку и неспешно достал сигарету. — Я тут думал над вашими словами про терминальный доступ. Про мейнфреймы и стойки ЕС ЭВМ, которые обслуживают Госплан.

Аспирант усмехнулся, стряхивая пепел.

— Неужели дошло?

— Дошло, — кивнул Евгений, прикуривая. — Дошло, что вы гоняете свои циклопические машины вхолостую. Вы забиваете машинное время вводом-выводом, тратите такты суперкомпьютера на элементарную фильтрацию данных и ожидание отклика от тупых терминалов. Ваша ЕС ЭВМ похожа на академика, которого заставили перебирать картошку на овощебазе.

В курилке повисла тяжелая тишина. Двое других аспирантов перестали переговариваться и уставились на наглеца. Обладатель бородки нахмурился.

— Вы вообще понимаете, о чем говорите, товарищ?

— Прекрасно понимаю, — Громов сделал глубокую затяжку. — А теперь представьте, что на столе у каждого оператора стоит не глупая консоль с электронно-лучевой трубкой, а наша микро-ЭВМ. С независимой шиной, собственной памятью и операционной системой. Оператор набивает массив данных, наша машина локально делает препроцессинг, упаковывает пакеты, проверяет контрольные суммы и выплевывает на ваш мейнфрейм уже готовую, чистую математику по последовательному порту. Мы разгружаем вашу стойку на сорок процентов машинного времени.

Снисходительность на лице аспиранта дала трещину. Он был настоящим инженером, и его мозг автоматически начал просчитывать предложенную архитектуру. Разгрузка центрального процессора мейнфрейма была священным Граалем их кафедры.

— Скорость порта? — сухо бросил он, сузив глаза.

— Девять тысяч шестьсот бод. Аппаратное прерывание по готовности буфера, — мгновенно парировал Громов. — Никакого опроса по таймеру. Мейнфрейм вообще не тратит ресурсы, пока пакет не собран.

— Без аппаратного контроля четности на стороне терминала это превратится в мусор.

— Контроль четности зашит в базовую систему ввода-вывода нашей микро-ЭВМ. Это три строчки кода в ПЗУ.

Аспирант замолчал. Он смотрел на Громова уже не как на деревенского дурачка с деревянным велосипедом, а как на серьезного оппонента. Спесь аспиранта сменилась чисто инженерным азартом.

Морозов чуть заметно улыбнулся и перевел взгляд на часы. Пора было переходить ко второй фазе. В этот момент дверь курилки скрипнула, и внутрь протиснулся Олег. Он тяжело дышал.

— Лёша, — Тимофеев подошел вплотную к Морозову и заговорил вполголоса, но так, чтобы Громов слышал. — Я с утра прогулялся до местного отделения ДОСААФ. Покрутил трансивер, вышел на местную клубную частоту. Мужики тут разговорчивые, особенно когда узнают позывной.

— И что? — Морозов приподнял бровь.

— В двести четвертой лаборатории, где они сейчас макет собирают, в металлическом шкафу лежат пять коробок. Маркированы как возврат на завод по причине брака керамики. Внутри — чистейшие, кондиционные процессоры К580. Сотня штук. Савельев их просто придерживает в серой зоне, чтобы не списывать в расход, пока они свой прототип не заставят работать.

Морозов почувствовал, как по венам разливается холодный адреналин. Информация была бесценной. Савельев вчера лгал им прямо в лицо о лимитах и дефиците. У него был кремний. И теперь Алексей знал, на какую болевую точку давить.

— Идем, — коротко скомандовал Морозов. — Громов, сворачивай дискуссию. Нас ждут в двести четвертой.

Аспирант с бородкой проводил их задумчивым взглядом. Когда дверь за владимирской командой закрылась, он выбросил недокуренную сигарету и поспешил следом.

* * *

Лаборатория кафедры вычислительных систем поражала воображение. После тесноты и спартанской простоты владимирского КБ-3 это место казалось храмом науки. Высокие потолки, огромные окна, заливающие помещение ровным светом без бликов. Вдоль стен тянулись стеллажи с тяжелой, дорогой измерительной аппаратурой. На столах покоились двухлучевые осциллографы, о которых провинциальные инженеры могли только мечтать.

Но первое, что ударило по чувствам Морозова, когда он переступил порог, был запах.

В воздухе витал тонкий, почти парфюмерный аромат — так пах импортный японский флюс, который в Союзе ценился на вес золота. Никакой удушливой гари обычной канифоли. В своем прошлом, которое здесь еще даже не наступило, Алексей покупал такой в шприцах за приличные деньги. Этот запах мгновенно разблокировал в его памяти воспоминания о чистых комнатах, современных паяльных станциях и бесконечных рядах микроскопических SMD-компонентов.

В центре помещения на составном столе лежал макет — монструозная конструкция из четырех печатных плат размером с противень каждая, соединенных между собой жгутами цветных проводов. На зеленом текстолите тесно жались друг к другу несколько сотен черных прямоугольников микросхем мелкой логики. В центре первой платы царственно покоился он — белый керамический корпус с золотыми ножками. Процессор К580ИК80А.

Вокруг стола царила нервная суета. Трое инженеров в белых халатах судорожно тыкали щупами осциллографов в контрольные точки плат.

А над ними, уперев руки в бока, возвышался Савельев. Заведующий кафедрой был багровым от гнева.

— Вы мне объясните, как это возможно? — голос Савельева эхом отражался от высоких потолков. — Пять секунд! Она работает пять секунд и виснет намертво! Я вчера рапортовал в министерство, что макет готов к демонстрации. Завтра приедет комиссия. Что я им покажу? Как мигает светодиод питания?

Один из инженеров, молодой парень с всклокоченными волосами, отнял щуп от платы и устало потер глаза.

— Валерий Константинович, мы проверили все тайминги. Процессор выдает правильные адреса. Но как только мы пытаемся обратиться к блоку видеопамяти, чтобы вывести символ на экран, происходит сбой. Шина данных покрывается мусором. Это наводки. Советская элементная база нестабильна. Сигналы плывут…

— Не смейте списывать свою бездарность на элементную базу! — рявкнул Савельев, брызгая слюной. — У вас в руках лучшее оборудование в стране! У вас японский флюс, у вас серебряный припой! Вы просто паять не умеете! У вас холодная пайка где-то на магистрали!

Морозов стоял в дверях, скрестив руки на груди, и с профессиональным наслаждением наблюдал за этой истерикой. Он знал этот тип руководителей. Когда архитектура дает трещину, они всегда ищут плохой контакт, перекладывая вину на монтажников.

Алексей отлепился от дверного косяка и медленно, чеканя каждый шаг по идеальному линолеуму, подошел к столу.

— Проблема не в пайке, Валерий Константинович, — голос Морозова прозвучал спокойно, но настолько твердо, что инженеры вздрогнули и обернулись. — Ваши ребята собрали всё идеально. Я отсюда вижу качество паяных соединений.

Савельев резко повернулся. Увидев вчерашних просителей из провинции, его лицо перекосило от возмущения.

— Вы⁈ Как вы сюда прошли? Кто вас пустил в закрытую лабораторию? Вон отсюда, немедленно!

— Можем уйти, — Морозов пожал плечами, даже не сделав попытки сдвинуться с места. — Но тогда завтра вы будете демонстрировать комиссии очень дорогой обогреватель. Потому что эта машина в таком виде не заработает никогда.

Савельев задохнулся. Он открыл рот, чтобы позвать охрану, но Морозов не дал ему шанса. Он шагнул к столу, обогнул замершего инженера и склонился над схемой макета, разложенной рядом с платами. Его взгляд, привыкший к чтению сложных многослойных топологий, мгновенно выхватил суть их решения.

Они пошли по пути грубой силы. Чтобы синхронизировать медленную память экрана и быстрый процессор, они нагородили чудовищный каскад из счетчиков и триггеров. Они пытались управлять шиной так, как управляли своими огромными аналоговыми реле — физически прерывая сигналы.

— У вас процессор и видеоконтроллер пытаются одновременно читать из одной банки памяти, — произнес Морозов, проводя пальцем по линии на чертеже. — Происходит коллизия. Столкновение на шине данных. Вы пытаетесь решить это задержками, ставите ждущие мультивибраторы. Это костыль. И при малейшем изменении температуры или питающего напряжения ваши временные интервалы плывут, и процессор захлебывается собственным мусором.

— Вы будете учить меня схемотехнике⁈ — прошипел Савельев, опираясь кулаками о стол.

— Я буду учить вас системной архитектуре, — жестко отрезал Алексей. Он выпрямился и посмотрел Савельеву прямо в глаза. Весь накопленный за годы жизни в будущем опыт, вся уверенность архитектора, который видел, как эта технология разовьется в глобальную сеть, сейчас была в этом взгляде.

В лабораторию тихо протиснулся аспирант с бородкой. Он встал позади Савельева и во все глаза смотрел на разворачивающуюся сцену.

Морозов щелкнул замком портфеля. Вытащил стопку листов, нарисованных ночью в гостинице, и с размаху шлепнул их на полированный стол поверх их нерабочих схем.

— Смотрите сюда, — приказал он, и в его тоне было столько профессионального магнетизма, что инженеры невольно подались вперед.

Морозов указал авторучкой на свой чертеж.

— Это шина. Единая магистраль. Никто не имеет права лезть в память просто так. Мы используем аппаратный арбитраж.

Алексей перевернул лист, открывая подробную временную диаграмму.

— Строгий семафор. Периферия запрашивает доступ, забирает байт, отрисовывает его и снимает запрос, после чего процессор продолжает работу.

В лаборатории стало так тихо, что было слышно гудение трансформаторов в осциллографах.

Инженеры, измученные неделями бессонных ночей в попытках настроить свои ждущие мультивибраторы, смотрели на чертеж как на откровение. Элегантная схема заменяла пятьдесят корпусов рассыпухи всего тремя микросхемами. Это была безупречная цифровая логика.

Аспирант с бородкой медленно обошел Савельева, подошел к столу и склонился над листом. Он водил пальцем по нарисованным линиям, беззвучно шевеля губами, прокручивая в уме такты микропроцессора.

— Захват по прямому доступу, — выдохнул он, поднимая на Морозова ошарашенный взгляд. — Процессор просто засыпает на один такт. Это гениально. Сквозная прозрачность для периферии.

— Это бред! — рявкнул Савельев, чувствуя, как власть ускользает из его рук. — Это не утверждено ГОСТом! Остановить процессор посреди работы? Мы потеряем производительность! Машина будет тормозить!

— Она будет тормозить на доли микросекунды во время обратного хода луча кинескопа, — холодно пояснил Морозов. — Человек этого даже не заметит. Зато машина перестанет виснуть.

Алексей посмотрел на аспиранта.

— Как тебя зовут?

— Вячеслав, — машинально ответил тот.

— Слава, у вас на макете есть свободные логические вентили И-НЕ?

— Да, на третьей плате пара неиспользуемых корпусов К155ЛА3.

— Бери паяльник, — скомандовал Морозов.

Это было неслыханное нарушение субординации. Чужак отдавал приказы в святая святых столичного института. Савельев пошел красными пятнами, но Слава даже не посмотрел на своего начальника. Техническая красота решения захватила его полностью. Он включил паяльную станцию. Наконечник инструмента начал стремительно нагреваться.

— Слава, я запрещаю! — крикнул Савельев, хватая аспиранта за рукав. — Я лишу тебя премии! Я выгоню тебя из аспирантуры!

Вячеслав стряхнул руку завкафедрой.

— Валерий Константинович, при всем уважении, если мы завтра покажем комиссии труп, выгонят нас всех, — жестко ответил аспирант. Он взял в руки медицинский скальпель. — Товарищ Морозов, какие дороги режем?

* * *

Началась хирургическая операция.

Лаборатория сплотилась вокруг макета. Вражда между провинцией и столицей растворилась в густом запахе плавящегося припоя и японского флюса. Остались только инженеры, объединенные одной технической задачей.

Морозов стоял над столом, как главный хирург, и указывал точки на зеленом текстолите.

— Режь здесь. Дорога строба записи. Полностью отсекай ее от их видеоконтроллера.

Слава с хрустом провел лезвием скальпеля, прорезая медную фольгу до стеклотекстолитовой подложки.

— Готово.

— Теперь бери провод. Нам нужен сигнал от таймера. Заводим его на ножку HOLD процессора.

Другой инженер быстро отмотал кусок тонкого розового провода МГТФ. Слава залудил концы провода, прикоснулся жалом паяльника к ножке микросхемы. Микроскопическая капля серебряного припоя блеснула в свете настольной лампы и намертво схватила контакт.

Они перешивали логику машины прямо на ходу. Выкусывали кусачками лишние конденсаторы, бросали проволочные перемычки поверх микросхем, превращая неповоротливого монстра в послушную систему.

В это время на другом конце длинного стола разворачивалась не менее важная сцена.

Пока Слава паял, остальные сотрудники лаборатории, оставшиеся не у дел, с любопытством поглядывали на Олега Тимофеева. Олег не стал терять времени. Почувствовав, что лед сломан, он расчистил место, сдвинул в сторону какие-то журналы и развернул свой ватман.

— Если вам интересно, — начал он, — у нас во Владимире видеовывод решен немного иначе.

Инженеры обступили его. Олег всегда был интровертом, дотошным испытателем, которому было проще общаться с осциллографом, чем с людьми. Но здесь, перед лицом тех, кто вчера смотрел на него свысока, он вдруг почувствовал невероятную уверенность. Он знал свою плату до последнего транзистора.

— Вы используете статическую память и кучу регистров-защелок, чтобы формировать видеосигнал, — Олег водил ручкой по своему чертежу. — Это съедает половину платы. Мы используем модульность. Видеоконтроллер — это отдельная, независимая плата, которая вставляется в системную шину. Вот здесь.

Москвичи недоверчиво разглядывали изящную схему.

— Постойте, — нахмурился один из них, пожилой схемотехник. — Но как вы синхронизируете строчную развертку? Без этой гирлянды счетчиков у вас изображение будет дергаться.

— А мы не усложняем схему, — Олег улыбнулся, и в этой улыбке было столько превосходства, что Громов, стоявший неподалеку, удовлетворенно хмыкнул. — Мы формируем стандартный телевизионный сигнал. Мы берем обычную «Юность», выкидываем радиотракт и подаем композитный сигнал прямо на видеоусилитель. Вся эта магия помещается на десяти корпусах. Никакого мусора на экране. Идеально чистый шрифт.

Схемотехник снял очки и потер переносицу.

— И сколько стоит ваша плата в производстве?

— В три раза дешевле вашей, — спокойно ответил Тимофеев. — И собирается за полсмены.

Инженеры МИЭТа переглянулись. Модульность. Разделение труда между платами. Это то, к чему они шли месяцами, продираясь сквозь дебри громоздких решений, а эти парни из провинции просто приехали и выложили ответ на стол.

Олег выдержал паузу и, как бы между делом, застегивая сумку, бросил:

— Кстати, я тут с утра в эфире посидел, с вашими местными радиолюбителями пообщался. Отличные ребята на восьмидесятиметровом диапазоне. Сказали, что у вас тут в металлическом шкафу лежат пять коробок с отличными кристаллами К580. Знаете, те самые, которые Валерий Константинович спрятал от Госплана под видом брака. Мы бы могли проверить наш арбитраж на свежем кристалле. Ну, чтобы исключить влияние перегрева.

В лаборатории стало тихо. Слава замер с паяльником в руке. Инженеры покосились на железный сейф в углу, а затем — на побелевшего Савельева.

Завкафедрой понял, что его только что публично раздели. Провинциалы не просто разобрали по косточкам его гордость. Они вскрыли его тайники. Они знали всё.

— Готово, — хрипло нарушил тишину Вячеслав, выключая паяльник. Он аккуратно протер место пайки спиртом с помощью ватного тампона. Запах спирта смешался с ароматом флюса.

Слава посмотрел на Морозова, ища подтверждения. Алексей провел взглядом по проложенным розовым проводам, проверяя топологию в уме. Все было безупречно. Логический костыль встал на место.

— Включай питание, — скомандовал Морозов.

* * *

Этот момент всегда был самым страшным в работе любого инженера. Щелчок тумблера.

Слава протянул руку к блоку питания. Щелк.

Взвыли вентиляторы охлаждения. На огромных печатных платах вспыхнули россыпи красных светодиодов. Лаборатория замерла. Никто не дышал.

Прошла секунда. Пять. Десять.

Раньше на пятой секунде красный диод на шине адреса замерзал, означая, что процессор ушел в бесконечный цикл, подавившись неверной командой, а на экране подключенного терминала высыпалась каша из случайных символов.

Двадцать секунд.

Диоды бодро перемигивались. Зеленый светодиод обращения к памяти мерцал с такой частотой, что казался горящим непрерывно.

Слава дрожащими пальцами пододвинул к себе клавиатуру терминала. Он набрал простую команду — вывод массива цифр от нуля до девяти в бесконечном цикле. Нажал массивную клавишу ВВОД.

Экран терминала мгновенно, без единой задержки, заполнился ровными, четкими рядами цифр. Они бежали по стеклу, не оставляя после себя никакого мусора, никаких искажений. Семафор работал безупречно.

— Не виснет, — прошептал молодой инженер с всклокоченными волосами. — Работает. Он реально держит шину!

Лаборатория взорвалась. Инженеры загалдели, хлопая Славу по плечам. Пожилой схемотехник подошел к Морозову и крепко, с искренним уважением пожал ему руку. Это была победа разума над грубой физикой.

Савельев стоял в стороне, оглушенный и раздавленный успехом чужаков. Его макет работал. Завтра он сможет с гордостью показать его комиссии из министерства и получить свою премию, защитить диссертацию, подтвердить статус кафедры. Но он знал, и все в этой комнате знали, что настоящим автором этого чуда был человек в помятом костюме из провинциального НИИ.

Алексей медленно подошел к завкафедрой. В глазах Морозова не было ни триумфа, ни издевки. Только холодный, прагматичный расчет.

— Проблема была в логике, Валерий Константинович. А не в ГОСТе, — тихо, чтобы слышал только Савельев, произнес Морозов. — Вы получите свой работающий прототип. Вы заберете все лавры. Мои чертежи останутся у Вячеслава, он оформит это как свое рационализаторское предложение.

Савельев нервно сглотнул, не отрывая взгляда от бегущих по экрану цифр.

— Что вы хотите взамен? — так же тихо, сквозь зубы спросил он.

— То, за чем мы приехали. И то, что у вас есть.

Морозов извлек из внутреннего кармана пиджака заранее подготовленную накладную. Печати владимирского НИИ, директорская подпись и виза Седых уже стояли на месте; в папке лежала оформленная доверенность на получение неликвидов для опытных работ. Не хватало только одного росчерка.

— Пятьдесят штук К580ИК80А. Из тех самых «бракованных» партий в вашем шкафу. Прямо сейчас. Вы подписываете накладную как передачу неликвидов для опытов в региональное КБ. Бухгалтерия с радостью спишет их с вашего баланса.

Савельев посмотрел на накладную, потом на чертежи системной шины, лежащие на столе. Выбор был очевиден. Без этих бумаг его карьера завтра рухнет. С этими процессорами он потеряет лишь часть своих серых запасов.

Завкафедрой выхватил из кармана авторучку и, зло чиркнув по бумаге, поставил размашистую подпись.

— Слава! — рявкнул он, возвращая себе начальственный тон. — Открой сейф. Выдай этим товарищам полсотни корпусов К580 по накладной. И проводи их до выхода. Немедленно.

Через десять минут Морозов, Громов и Тимофеев стояли в гулком, прохладном коридоре МИЭТа. В руках Алексея покоилась обычная картонная коробка, перевязанная бечевкой. Внутри, в заводской упаковке, лежали процессоры, отвоеванные в честном бою.

Громов светился от счастья, порываясь обнять то коробку, то Олега. Тимофеев довольно протирал очки.

Они уже сделали несколько шагов к лестнице, когда дверь лаборатории с грохотом распахнулась. На пороге стоял Савельев. Галстук сбит набок, лицо бледное, глаза горят мстительным огнем.

— Эй, владимирские! — голос завкафедрой гулко разнесся по пустынному коридору, заставив команду остановиться.

Савельев спустился на один шаг, сжимая кулаки.

— Вы думаете, спаяли один костыль, повесили перемычку и стали академиками? — зло выплюнул он. — Думаете, что обхитрили систему? Ваш арбитраж — это ересь, идущая вразрез с планами министерства. Через неделю в головном НИИ Точной Технологии пройдет Расширенный техсовет Министерства. Там будут люди не из нашего института, а из Госплана и оборонки. Посмотрим, как вы защитите свою модульную чушь перед настоящей комиссией, когда они спросят, зачем стране ваши персональные игрушки.

Савельев презрительно скривил губы и вернулся в лабораторию, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась белая штукатурка.

Громов перестал улыбаться.

— Это что сейчас было? — нахмурился Евгений. — Угроза?

— Это объявление войны, Жень, — спокойно ответил Морозов, перехватывая коробку поудобнее.

Алексей смотрел на закрытую дверь лаборатории. Он понимал, что сегодняшняя победа была лишь локальной стычкой. Униженный Савельев не простит им своего позора. Он задействует все свои номенклатурные связи, чтобы уничтожить «Сферу» на самом высоком уровне. Выиграв битву за процессоры, Морозов спровоцировал масштабное аппаратное столкновение, от которого теперь зависела судьба всей советской кибернетики.

Но страха не было. Коробка с чипами приятно оттягивала руки. Фундамент заложен. Оружие получено.

— Поехали в гостиницу, — Морозов развернулся к лестнице. — У нас есть целая неделя.