Двадцать первое июля тысяча девятьсот восьмидесятого года выдалось в Зеленограде на удивление душным. Пока Москва, вычищенная до стерильного блеска, радостно гремела медью олимпийских оркестров и встречала делегации, здесь, в закрытом городе-спутнике, стояла сосредоточенная тишина. НИИ Точной Технологии возвышался над сосновыми аллеями монументальной бетонной глыбой.

Алексей Морозов шагал по вымощенной бетонными плитами аллее, ведущей к главному входу. В правой руке мерно покачивался пухлый кожаный портфель. Внутри лежали чертежи, схемы и графики, ради которых они с Громовым не спали последние трое суток. Солнце пекло в затылок, плавя асфальт, но как только они пересекли порог массивных стеклянных дверей института, их окатило больничным холодом мощных промышленных кондиционеров.

Внутри НИИ пах свежей мастикой для паркета, озоном и тем неуловимым запахом дорогого пластика, который всегда сопровождает большую вычислительную технику. Морозов на мгновение прикрыл глаза, втягивая этот воздух. На секунду ему показалось, что он снова входит в лобби современного дата-центра где-то на окраине Москвы двадцать первого века. Там тоже всегда царил этот искусственный климат, охраняющий нежные серверные стойки от перегрева. Видение исчезло, стоило Алексею открыть глаза и упереться взглядом в суровый профиль дежурного прапорщика за стеклом проходной.

Проверка документов заняла добрых десять минут. Прапорщик скрупулезно сличал фотографии в паспортах с лицами, долго изучал командировочное удостоверение Громова, просвечивал каждую печать. Громов переминался с ноги на ногу, нервно поправляя узел галстука. Евгений явно чувствовал себя здесь неуютно, словно деревенский паренек, впервые попавший в Эрмитаж.

Когда тяжелая турникетная вертушка наконец пропустила их внутрь, они оказались в широком, залитом люминесцентным светом коридоре первого этажа. Пол здесь был покрыт особым антистатическим линолеумом, шаги по которому звучали глухо и мягко.

Алексей шел вперед, сканируя пространство профессиональным взглядом. Он ожидал увидеть передовую линию советской микроэлектроники, и нашел её в самом неожиданном месте.

На пересечении двух коридоров, за толстым, бронированным стеклом, располагалось огромное помещение, перегороженное стальной сеткой-рабицей. На железной двери висела табличка: «Изолятор брака. Посторонним вход воспрещен».

Морозов резко замер. Портфель в руке слегка дрогнул.

За стеклом, прямо на бетонном полу, возвышалась гора. В свете потолочных ламп сиял холм из белой керамики и чистого золота — гора бракованных изделий, которую язык не поворачивался назвать мусором. Тысячи, десятки тысяч микросхем, упакованных в дорогие планарные корпуса, были свалены в кучу, словно щебень на стройке. Ровные ряды золотых ножек ловили блики света, сплетаясь в мерцающую, драгоценную чешую.

Алексей медленно подошел к стеклу и прижался к нему лбом. Холодная поверхность стекла немного остудила его закипающий разум. Он прикинул объем горы. Даже по самым скромным подсчетам, здесь лежало несколько миллионов советских рублей. Полновесных, обеспеченных золотым запасом рублей, превращенных в бесполезный кремниевый шлак.

В его времени, когда он курировал производство кастомных чипов для сетевого оборудования на фабриках Тайваня, падение выхода годных кристаллов даже на два процента считалось катастрофой. Собирались экстренные совещания, технологи ночевали в чистых комнатах, выискивая пылинку в фильтрах. А здесь… Здесь брак измерялся кубометрами. Микротрещины в керамике, отслоение подложки, ошибки разводки — всё это просто сметалось веником в изолятор, пока Госплан послушно выделял новые фонды на золото и редкие металлы.

Громов подошел сзади, проследив за его взглядом, и тихо присвистнул.

— Вот это богатство, — пробормотал программист, завороженно глядя на золотую гору. — Нам бы хоть сотую часть от этого. Мы бы весь Союз нашими «Сферами» завалили.

В этот момент к ним приблизился сухощавый мужчина в очках с толстыми роговыми оправами и белом халате, накинутом поверх рубашки. Это был сопровождающий, выделенный им принимающей стороной — местный инженер-схемотехник.

— Впечатляет, товарищи? — усмехнулся он, заметив их оцепенение. — Издержки производства. Серия сложная, интеграция высокая. Пока процесс отладишь, половину партии в изолятор спускаем.

Громов, оторвавшись от созерцания забракованных процессоров, тут же включил свое обаяние. Он понял, что перед ним коллега, и решил прощупать почву перед грядущим техсоветом.

— Слушайте, а вы ведь тут тоже над микропроцессорными системами бьетесь, — начал Евгений, дружелюбно улыбаясь. — Мы вот во Владимире модульную архитектуру продвигаем. Гибкость невероятная. Любую стойку можно под задачу собрать.

Местный инженер снисходительно поправил очки на переносице. В его взгляде мелькнуло то самое столичное высокомерие, с которым они уже столкнулись в МИЭТе.

— Модульность — это, конечно, интересно для кружков пионеров, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил зеленоградец. — Но мы здесь решаем государственные задачи. Наша стратегия утверждена на самом верху. Мы делаем полные аналоги систем ай-би-эм. Их архитектура «Триста шестьдесят» проверена временем и мировым рынком. Если ай-би-эм не использует вашу единую шину в микромашинах, значит, она не нужна. Мы воспроизводим архитектурные решения и совместимость, адаптируем под наши техпроцессы и выпускаем. Отступление от стандарта — это риск. А риск нам не оплачивают.

Громов поперхнулся воздухом от такой железобетонной, непробиваемой логики. Он попытался возразить, заговорил про операционную систему, про то, что слепое копирование обрекает их на вечное отставание, но инженер смотрел сквозь него. Для этого человека шаг влево или вправо от переведенной американской документации казался ересью, грозящей лишением премии.

Морозов не стал вмешиваться в спор. Глядя на гору золотых корпусов, он чувствовал, как внутри закипает ярость. Они не просто отставали. Они добровольно заковали себя в кандалы чужих чертежей, пытаясь воспроизвести их на своей элементной базе, которая физически не могла дать нужный процент выхода годных кристаллов.

— Проведите нас в цех проектирования, — сухо прервал Морозов бесполезную дискуссию. — Я хочу посмотреть, как вы готовите топологию.

Инженер пожал плечами, мол, любой каприз гостей перед тем, как их размажут на техсовете, и повел их дальше по коридору.

Перед входом в чистую зону им выдали белые халаты из плотной хлопчатобумажной ткани и безразмерные бахилы. Морозов методично завязал тесемки, ощущая, как ткань ложится на плечи. Ритуал переодевания всегда настраивал его на рабочий лад.

Они прошли через шлюз двойных дверей и оказались в огромном, вытянутом зале.

Первое, что ударило по глазам, был цвет. Помещение заливал тяжелый красный свет. Окна были плотно зашторены, а с потолка свисали специальные лампы, исключающие ультрафиолетовое излучение.

Зал был уставлен десятками массивных световых столов, светящихся изнутри ровным матовым светом. Воздух здесь был неподвижным, тяжелым, пахнущим теплым пластиком и чем-то неуловимо кислым. Тишина стояла такая, что было слышно, как гудят трансформаторы ламп.

Морозов подошел к ближайшему столу. За ним, низко склонившись над поверхностью, сидела женщина средних лет в белой шапочке.

На стекле стола лежал гигантский, размером метр на метр, лист прозрачной пленки. Поверх нее был накатан слой рубилита — плотной рубиново-красной светонепроницаемой маски.

Женщина держала в руке тончайший хирургический скальпель. Она прищурилась, сверилась с бумажным чертежом, лежащим рядом, и невероятно медленным, выверенным движением провела лезвием по красной поверхности. Затем кончиком лезвия она подцепила микроскопическую полоску рубилита и сняла ее с подложки. На прозрачном фоне осталась тонкая, толщиной в долю миллиметра, чистая линия.

Это был один слой микросхемы. Увеличенный в тысячу раз.

Алексей смотрел на это священнодействие, и его мозг отказывался принимать реальность происходящего.

В его памяти всплывали интерфейсы систем автоматизированного проектирования. Он помнил, как сидел перед двумя широкими мониторами, вращая колесико мыши, масштабируя многослойные структуры процессоров. Там можно было выделить блок памяти, скопировать его, вставить в другое место кристалла, запустить автоматическую трассировку дорожек, и умная программа сама раскидывала связи, избегая замыканий. Нажал кнопку — и через минуту у тебя готов файл для фотолитографии.

А здесь… Здесь сидели десятки женщин. Они вручную, скальпелями, вырезали транзисторы и проводники из красной пленки. Одно неверное движение руки, один чих, миллиметровое дрожание лезвия — и на маске появлялся заусенец. При уменьшении этой маски в тысячу раз и переносе на кремниевую пластину этот заусенец превратится в короткое замыкание, которое убьет процессор.

Морозов внезапно почувствовал себя путешественником во времени, который попал в Древний Египет. Он стоял на раскаленном песке и смотрел, как тысячи рабов тащат на веревках многотонный каменный блок, надрывая спины. А у него в кармане лежал чертеж башенного крана, но не было ни стали, ни электричества, чтобы его построить.

— Сколько времени занимает резка одного слоя для процессора вроде К580? — глухо спросил Алексей, не отрывая взгляда от кончика скальпеля.

Сопровождающий инженер посмотрел на свои наручные часы, словно ответ зависел от времени суток.

— На сложную БИС уходит до двух месяцев работы группы чертежниц. Потом проверка на координатографе. Если находим ошибку — переклейка или полная перерезка слоя. Цикл от чертежа до первой опытной пластины может занимать до полугода.

Полгода. Морозов закрыл глаза. Полгода, чтобы просто проверить гипотезу. В его мире за полгода компания успевала выпустить два новых поколения смартфонов.

— Разрешите? — Алексей неожиданно протянул руку к женщине за столом.

Чертежница удивленно подняла глаза, посмотрела на инженера, потом на Морозова и неуверенно протянула ему скальпель рукояткой вперед.

Морозов взял инструмент. Рукоять была теплой от чужих пальцев, тяжелой, с мелкой насечкой. Он склонился над рубилитом. Прицелился лезвием в границу, где должна была пройти контактная площадка.

Он попытался провести прямую линию длиной в пару сантиметров. Лезвие погрузилось в пленку. Морозов нажал. Материал оказался вязким, сопротивляющимся. Рука Алексея, привыкшая к клавиатуре, но не имеющая мышечной памяти хирурга, дрогнула на долю миллиметра. Линия вильнула.

Морозов молча положил скальпель на стол.

— Брак, — констатировала чертежница, без злобы, просто фиксируя факт. Она взяла пинцет и приготовилась заклеивать испорченный участок запасным куском рубилита.

Алексей отступил от стола. Абсурдность ситуации кристаллизовалась в его сознании с пугающей четкостью.

Они могли придумывать какие угодно гениальные архитектуры. Громов мог написать идеальную операционную систему. Они могли убедить комиссию министерства. Но пока советская промышленность пыталась делать микроэлектронику мануфактурными, средневековыми методами — они были обречены. Изолятор брака был прямым следствием дрогнувших рук и уставших глаз. Каменный век кремния.

— Идем, Женя, — коротко бросил Морозов, разворачиваясь к выходу из красной зоны. — Нам нужно подготовиться.

Их временно разместили в небольшом гостевом кабинете на третьем этаже, выделив его для ожидания начала Расширенного техсовета. Комната была узкой, с высоким потолком. В окно било яркое послеобеденное солнце, в лучах которого лениво кружились пылинки. Вдоль стены стоял длинный полированный стол, несколько стульев со скрипучими спинками и графин с помутневшей водой.

Громов, сняв халат, бросил его на стул и нервно зашагал от окна к двери и обратно.

— Ты видел этих упырей? — кипятился Евгений, размахивая руками. — Они же сектанты! У них алтарь с логотипом ай-би-эм стоит, сто процентов. Как мы им будем нашу «Сферу» защищать? Они же нас сожрут с формулировкой «не соответствует мировым стандартам».

Морозов молчал. Он щелкнул замком портфеля, достал стопку чистых ватманских листов и разложил их на полированной столешнице. Взял из подставки карандаш.

Экскурсия по цехам с рубилитом лишь подтвердила то, что он окончательно осознал несколько дней назад у строительного котлована. Пытаться встроиться в эту систему было бессмысленно. Ее нужно было менять целиком.

Грифель карандаша с легким шорохом коснулся плотной бумаги.

Алексей начал рисовать не схемы системной шины, которые они готовили изначально. Он чертил макро-архитектуру. Широкие прямоугольники, толстые стрелки информационных потоков.

— Леш, ты чего делаешь? — Громов остановился, заглядывая ему через плечо. — Нам через час выступать. У нас раздел по МикроДОС до конца не подшит.

— К черту прерывания, — ровным, почти ледяным тоном ответил Морозов, продолжая наносить линии. — Если мы выйдем туда и начнем спорить о таймингах системной шины, мы проиграем. Они задавят нас авторитетом, ГОСТами и планами партии. Мы увязнем в деталях. Нам нужно бить выше.

Он быстро заштриховал один из блоков и подписал его: «Система Автоматизированного Проектирования».

— Что это? — нахмурился Евгений.

— Это то, что должно стоять вместо тех женщин, — Алексей отложил карандаш и поднял взгляд на друга. — Женя, мы не можем победить их на их поле. Но мы можем показать им, как они теряют деньги. Я сейчас нарисую им концепцию САПР. Мы используем наши же «Сферы» как рабочие станции. Напишем векторный графический редактор. Мы переведем их рубилит в цифру. Исключим человеческий фактор. Машина сама будет генерировать координаты для фотонаборных автоматов.

Громов уставился на ватман так, словно там проступили чертежи летающей тарелки.

— Леш… Это задача для целого института. Ты предлагаешь написать софт для проектирования микросхем на восьмибитном процессоре?

— Для топологии без автоматической трассировки нам хватит мощностей. Разобьем чертеж на слои, напишем диспетчер памяти, будем подгружать с дискет. Это решаемо. Но это еще не всё.

Морозов пододвинул следующий чистый лист.

Его пальцы двигались быстро, но теперь он сознательно сдерживал себя, переводя знание из будущего в язык осторожного НИОКР. Он рисовал не готовый стандарт, а принцип периферийного сканирования кристалла — тему, которую еще предстояло годами проверять, спорить с технологами и обкатывать на опытных партиях.

— Смотри, — Алексей водил обратной стороной карандаша по схеме. — Откуда берется гора золота в Изоляторе брака? Они упаковывают кристалл в дорогую керамику, приваривают золотые волоски, герметизируют, и только потом подключают к тестовому стенду. Если кристалл был мертв изначально, они теряют корпус и золото.

Громов кивнул, начиная улавливать нить. Его глаза лихорадочно заблестели.

— Я предлагаю заложить прямо на кристалл дополнительный сдвиговый регистр, — голос Морозова звучал как гипноз. — На этапе проектирования мы обвязываем каждый важный узел чипа тестовыми ячейками. Они соединяются в длинную цепочку. Достаточно четырех дополнительных контактных площадок. Мы подаем специальный код прямо на кремниевую пластину, еще до того, как ее разрежут. Регистр прогоняет тестовый вектор по всей схеме и выдает результат. Мы отбраковываем мертвые кристаллы еще до упаковки в корпус. Мы спасаем им миллионы.

В кабинете повисла тишина, прерываемая лишь далеким гулом лифта в коридоре. Громов медленно опустился на стул, не сводя глаз с ватманов. Он смотрел на своего друга и начальника так, будто видел его впервые. Евгений всегда считал себя талантливым, он гордился своим кодом. Но то, что сейчас предлагал Морозов, находилось на принципиально ином уровне абстракции: не отдельная плата и не отдельная программа, а способ заранее уменьшить брак во всей цепочке производства.

— Ты… ты понимаешь, что если мы это предложим, нас либо расстреляют за саботаж текущих планов, либо дадут Сталинскую премию? — прошептал Громов.

— Сталинские премии давно отменили, Женя, — Морозов криво усмехнулся, сгребая ватманы в аккуратную стопку. — А вот зеленый свет на массовый выпуск нашей архитектуры мы получим. Потому что мы привяжем их экономику к нашему железу.

Дверь гостевого кабинета коротко стукнула, и в проеме показалась голова сопровождающего инженера.

— Товарищи владимирские, на выход. Расширенный техсовет начинается. Вас ждут.

Алексей поднялся, одернул пиджак и подхватил со стола свои импровизированные чертежи. Портфель он решил оставить здесь — он пойдет на трибуну только с этими листами.

Они вышли в широкий коридор, устланный красной ковровой дорожкой, которая глушила шаги. Впереди, у высоких двустворчатых дверей, украшенных лакированными деревянными панелями, уже толпилась группа людей.

В центре группы стоял Савельев, что-то оживленно рассказывая. На нем был безупречный импортный костюм, а в руках он держал толстую папку с золотым тиснением. Вокруг него стояли люди с непроницаемыми лицами — чиновники из Министерства электронной промышленности, представители отраслевых НИИ и главков. Серые, строгие костюмы, тяжелые взгляды людей, привыкших оперировать судьбами заводов.

Заметив приближающихся Морозова и Громова, Савельев оборвал фразу на полуслове. Его лицо растянулось в широкой, хищной улыбке, в которой не было ни капли тепла. Это была улыбка палача, встречающего приговоренного.

Он отделился от группы и сделал несколько шагов навстречу владимирским инженерам.

— А вот и наши региональные новаторы, — громко, так, чтобы слышала вся министерская свита, произнес Савельев. — С чем пожаловали, Алексей Николаевич? Опять привезли нам свои костыли из цветных проводочков? Надеюсь, вы подготовили серьезное обоснование того, зачем государству нужно тратить ресурсы на ваши самоделки, когда у нас горят сроки по магистральным вычислителям.

Министерские чиновники смерили Морозова и Громова холодными, оценивающими взглядами. Для них эти двое были выскочками из провинции, случайным недоразумением, которое нужно было быстро и бюрократически грамотно раздавить, чтобы не мешали осваивать бюджеты на проверенной технике.

Громов стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном, но промолчал.

Морозов не сбавил шага. Он прошел мимо Савельева так близко, что едва не задел его плечом, посмотрев на завкафедрой пустым, ничего не выражающим взглядом. Для Алексея этот человек больше не был главной угрозой. Впереди ждали люди и сильнее, и опаснее.

— Мы подготовили обоснование, Валерий Константинович, — бросил Морозов, не поворачивая головы. — Надеюсь, у вас крепкое сердце.

В этот момент массивная медная ручка на двустворчатых дверях лязгнула. Створки тяжело распахнулись внутрь, выпуская из актового зала запах дубовых панелей, свежей типографской краски и власти.

Зал был огромен, ряды кресел уходили амфитеатром вверх. Внизу, за длинным столом, покрытым зеленым сукном, уже рассаживался президиум. Лица, определяющие технологический вектор гигантской страны, хмуро перебирали бумажные отчеты.

Алексей Морозов крепче сжал в руках скрученные в трубку листы ватмана, сделал глубокий вдох и шагнул через порог.