Мерный, убаюкивающий перестук колес поезда «Владимир — Москва» вплетался в густой, настоянный на угольном дыме и нагретом дерматине воздух вагона. Июль тысяча девятьсот восьмидесятого года выдался душным. Окно в купе было приоткрыто на жалкую пару пальцев, но ворвавшийся внутрь поток воздуха не приносил прохлады, лишь трепал уголок разложенной на откидном столике газеты «Труд».
Прошел месяц с того безумного дня, когда они отправили первую сотню посылок. Почтовая волна ушла в народ, а команда КБ-3 получила короткую, но жизненно необходимую передышку. Морозов использовал этот люфт с максимальным прагматизмом. Формально у них с Анной начался законный летний отпуск, который они решили провести в столице. Фактически же это была тщательно спланированная диверсионная вылазка. Алексею до зубовного скрежета были нужны микропроцессоры К580 для «Сферы-82». Достать их через официальные заявки Госплана во Владимире было сложнее, чем слетать на Луну. Лимиты на этот год были давно распределены между военными заводами и столичными институтами.
Поэтому в купе скорого поезда, помимо «отпускников» Морозова и Анны, сидели двое официально командированных: Евгений Громов и Олег Тимофеев. В портфеле Морозова лежали чертежи, схемы системной шины и пробитое через Михалыча ходатайство о выделении опытной партии микросхем «для проведения совместных научно-исследовательских работ».
Анна сидела у окна, подперев подбородок рукой, и с легкой улыбкой наблюдала за проплывающими мимо зелеными перелесками Подмосковья. На ней было легкое светлое платье, волосы собраны на затылке, чтобы спастись от жары. Морозов сидел напротив, рассеянно вращая в пальцах граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике. Чай давно остыл, покрывшись тонкой радужной пленкой, но Алексей продолжал методично постукивать ложечкой о стекло.
— Двенадцать, — неожиданно громко произнес Громов, отрываясь от созерцания коридора через приоткрытую дверь купе.
Олег, до этого сосредоточенно изучавший блокнот со своими набросками видеоконтроллера, поднял взгляд и поправил очки.
— Чего двенадцать, Жень?
— Мишек, Олежек. Олимпийских Мишек, — Евгений откинулся на спинку сиденья, заложив руки за голову. — Я начал считать их еще на вокзале во Владимире. Плакаты, значки у проводниц, наклейки на дверях вагонов, вымпелы. Двенадцать штук. Спорим, к моменту прибытия на вокзал мы перевалим за полтинник?
Морозов бросил взгляд на стену купе. Прямо над полкой Тимофеева действительно висел небольшой, отпечатанный на глянцевой бумаге плакат: опоясанный олимпийскими кольцами бурый медвежонок радостно махал лапой пассажирам. Этот улыбающийся зверь преследовал их повсюду. Страна замерла в преддверии грандиозного праздника. Олимпиада-80 дышала в затылок, вычищая улицы, заполняя прилавки спецраспределителей дефицитом и погружая столицу в состояние стерильного, парадного ожидания.
Для Громова эта поездка была сродни паломничеству. Он рвался в Москву, в Зеленоград, в Московский институт электронной техники — МИЭТ, который по праву считался кремниевым сердцем Советского Союза. Евгений был уверен, что там, в блестящих лабораториях столицы, он встретит равных себе гениев, обсудит архитектуру МикроДОС и, наконец, прикоснется к настоящему будущему.
Для Морозова же это будущее было прошлым. И чем ближе поезд подходил к границам Москвы, тем сильнее сжималась невидимая пружина в груди Алексея.
Он смотрел на мелькающие за стеклом бетонные платформы пригородных станций и чувствовал, как по спине ползет холодный, липкий пот, не имеющий никакого отношения к духоте вагона. Во владимирском НИИ он чувствовал себя на своем месте. Там он был инженером, решающим понятную техническую задачу. Но здесь, на подступах к Москве, реальность начинала давить на него всей своей абсурдной, временной массой.
Ему тридцать пять местных лет. Но он из две тысячи двадцать шестого года. А где-то там, за окном, в одном из московских спальных районов сейчас живут его родители. Совсем молодые. Студенты. Маме сейчас должно быть около двадцати. Отцу — двадцать два. Они, возможно, прямо сейчас едут в метро, смеются, пьют газировку из автоматов.
У Алексея перехватило дыхание. До этого момента мысль о родителях как-то терялась за чертежами и бюрократическими войнами. Но сейчас, въезжая в их город, он столкнулся с пугающей уязвимостью своего положения. Что будет, если он случайно встретит их на улице? Узнает ли он мать в двадцатилетней девчонке? А главное — что он сделает? Окликнет? Пройдет мимо? Желудок мучительно свело от одной мысли о физическом столкновении с собственным прошлым.
И был еще один слой этого кошмара. Человек, в чьем теле он сейчас находился. Тот, первый Алексей Морозов образца семьдесят шестого года. У него ведь тоже, судя по личному делу, были родители. И они тоже жили в Москве. Что стало с ними? Знают ли они, что их сын стал совершенно другим человеком? Морозов старательно избегал любых поездок по старому адресу прописки этого тела, сославшись на тяжелый разрыв отношений с родней в прошлом. Но теперь город брал его в кольцо.
Улыбка Анны погасла. Она перевела взгляд от окна на Алексея, подалась вперед и мягко положила ладонь на его напряженное предплечье.
— Лёш? — тихо спросила она, чтобы не привлекать внимание спорящих о чем-то Громова и Олега. — Ты побледнел. Тебе плохо? Душно? Давай я попрошу у проводницы холодной воды.
Морозов моргнул, возвращаясь в реальность. Он посмотрел на её тонкие пальцы, лежащие на его рукаве, и заставил себя сделать медленный выдох.
— Все нормально, Аня, — он натянул на лицо привычную маску усталого спокойствия. — Просто… не люблю поезда. Засиделся. Думаю о завтрашнем техсовете в МИЭТе. Предстоит тяжелый разговор.
— Мы их раскатаем! — жизнерадостно встрял Громов, услышав конец фразы. — Лёша, с нашей системной шиной мы там произведем фурор. Я захватил распечатки своего бейсика. Пусть столичные академики посмотрят, как мы в провинции пишем компактный код.
Алексей только слабо улыбнулся уголками губ. Он-то прекрасно знал, что столичные академики смотрят не на компактный код, а на печати, связи и должности.
Площадь трех вокзалов встретила их раскаленным асфальтом и оглушительным, многоголосым гулом. Но стоило им спуститься в метро и вынырнуть на станции «ВДНХ», как город изменился до неузнаваемости.
Москва тысяча девятьсот восьмидесятого года перед самым открытием Олимпиады была похожа на искусственную, пластиковую декорацию к фантастическому фильму. Улицы были вычищены с пугающей тщательностью. Нигде не было видно ни привычных пьяниц у пивных ларьков, ни суетливых фарцовщиков, ни очередей за дефицитом. Милицейские патрули в парадной белой форме встречались на каждом перекрестке. Город казался просторным, светлым и совершенно… неживым. Всех «неблагонадежных» элементов, хулиганов и даже часть обычных школьников вывезли за сто первый километр или в пионерлагеря, чтобы не портили картинку перед иностранными гостями.
Они шли по широкому проспекту Мира, и Громов, крутя головой, продолжал свой абсурдный счет.
— Тридцать восемь, тридцать девять… О, смотри, огромный на растяжке! Сорок.
Их путь лежал к гостинице «Космос». Когда это колоссальное, изогнутое полумесяцем здание из стекла и бетона выросло перед ними, даже циничный Морозов почувствовал легкий укол восхищения. Построенный французами специально к Олимпиаде, «Космос» выглядел так, словно инопланетный дредноут приземлился посреди советской застройки. Темные тонированные стекла слепили на солнце, перед центральным входом били каскадные фонтаны, а у стеклянных вращающихся дверей парковались глянцевые «Икарусы» и черные правительственные «Волги».
Они остановились на площади перед гостиницей, оглушенные этим великолепием. Олег Тимофеев с опаской поправил на плече тяжелую сумку с вещами.
— Слушайте, а нас туда вообще пустят? — пробормотал он, глядя на швейцара в ливрее, который галантно открывал дверь перед группой иностранцев в ярких шортах. — У нас командировочные из провинциального НИИ. Может, это только для интуристов?
— У нас забронировано через министерство, — отрезал Морозов, подхватывая свой портфель. — Седых поднял все свои связи, чтобы выбить нам здесь номера. Идемте.
Прежде чем зайти внутрь, они подошли к яркому, сияющему новизной ларьку у подножия гостиницы. В витрине, словно драгоценности в музее, стояли невиданные вещи: красные баночки «Кока-Колы», импортные сигареты «Мальборо» в твердых пачках, пакетики с орешками. Громов сглотнул, достал из кармана мятый рубль и уверенно шагнул к окошку.
— Девушка, две «Колы» и пачку «Мальборо», пожалуйста.
Продавщица — женщина с высокой укладкой и абсолютно равнодушным, рыбьим взглядом — скользнула глазами по мятым рубашкам инженеров, задержалась на их потертых советских сумках и сухо, словно отчеканила:
— Продажа только за валюту. И только для членов иностранных делегаций.
Громов опешил, его рука с рублем зависла в воздухе.
— В смысле? А мы что, не люди? У меня деньги есть. Советские рубли!
— Молодой человек, не задерживайте очередь, — голос продавщицы приобрел металлические, угрожающие нотки.
В этот момент к ларьку подошел мужчина в клетчатом пиджаке, громко говорящий по-английски. Он небрежно бросил на блюдечко странную зеленую купюру. Продавщица мгновенно расцвела, её лицо озарилось заискивающей улыбкой, и она проворно выставила перед иностранцем холодные баночки и сигареты, что-то щебеча на ломаном английском.
Евгений медленно убрал рубль в карман. Его лицо пошло красными пятнами. Морозов молча положил руку ему на плечо и потянул в сторону входа в гостиницу. В этом маленьком эпизоде была сконцентрирована вся суть той «витринной» Москвы, в которую они приехали. Они были здесь чужими. Свои же люди за стеклом ларька, свои же милиционеры на улицах давали им понять: этот праздник не для вас. Вы — обслуживающий персонал, серый фон для красивой картинки.
Заселение прошло в тягучей, нервной атмосфере. Получив ключи с массивными пластиковыми брелоками, они бросили вещи в номерах. До вечерней электрички в Зеленоград, куда им нужно было ехать для разведки, оставалось несколько часов. Анна предложила прогуляться до ВДНХ, благо она находилась прямо через дорогу.
Выставка Достижений Народного Хозяйства оглушала. Солнце отражалось от позолоченных статуй фонтана «Дружба народов», струи воды разбивались в воздухе, окатывая гуляющих мелкой, приятной водяной пылью. Из репродукторов лилась бравурная музыка.
Они шли по широкой аллее. Громов уже отошел от унижения у ларька и увлеченно рассказывал Олегу, как именно он планирует доказать несостоятельность московских программистов. Морозов шел чуть позади, рядом с Анной. Она рассказывала ему о том, как планирует посетить редакцию журнала «Радио».
Алексей слушал её голос вполуха, расслабившись под лучами солнца. Толпа вокруг была пестрой, живой.
И вдруг он остановился.
Его ботинок будто приклеился к асфальту. Воздух разом вышибло из легких.
В десяти метрах от него, у бортика фонтана, стояла компания молодых людей. Они смеялись, ели мороженое из бумажных стаканчиков. Один из парней — в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, с непослушными вихрами светлых волос — запрокинул голову и рассмеялся.
Это был смех, который Морозов слышал сотни раз в своем детстве. Это был профиль, который он видел на старых черно-белых фотографиях в семейном альбоме. Разрез глаз. Линия подбородка. Жест, которым парень поправил волосы.
Всё совпало с пугающей, математической точностью.
Голоса прохожих, шум воды и музыка из репродукторов разом слились в сплошной невнятный гул. Алексей смотрел на парня. Ладони мгновенно покрылись липкой испариной, а сердце ударилось о ребра так сильно, что перед глазами поплыли темные пятна.
«Отец», — пронеслось в голове. «Студент Бауманки. Конечно, он вполне может быть здесь».
Алексей сделал непроизвольный шаг вперед. Правая рука сама собой дернулась, словно желая дотянуться сквозь толпу, схватить за плечо, заглянуть в глаза и проверить. Спросить имя. Потребовать показать студенческий билет. Это было инстинктивное, животное желание человека, выброшенного из своего времени, найти хоть один родной якорь в этом чужом мире.
— Лёша? — голос Анны пробился сквозь ватный купол.
Её рука твердо сжала его локоть. Морозов вздрогнул, словно от удара током. Он перевел дикий, расфокусированный взгляд на Анну. Её глаза были полны тревоги. Она проследила за его взглядом, посмотрела на смеющуюся компанию у фонтана, потом снова на него.
— Кого ты там увидел? — тихо, очень осторожно спросила она, видя, как мелко дрожат пальцы Морозова. — Ты белый как полотно.
Алексей сглотнул вязкую слюну. Разум начал мучительно, со скрежетом возвращать контроль над телом. Что он делает? К кому он собрался идти? Даже если это он — что он скажет? «Привет, папа, я твой сын из будущего, дай мне микросхем»? Он не может вмешиваться. Одно неосторожное слово, одно влияние на эту линию времени, и тот Морозов, который должен родиться в девяностых, может просто не появиться на свет. Это был закон, который он установил для себя с первого дня.
— Никого, — голос Алексея был хриплым, чужим. Он силой заставил себя отвернуться от фонтана и посмотреть прямо в глаза Анне. — Просто… показалось. Обознался. Похож на одного человека из моего… старого отдела.
Анна не поверила ни единому слову. Она внимательно всмотрелась в искаженное страхом лицо всегда уверенного в себе инженера, но расспрашивать не стала.
— Пойдем, посидим на скамейке, — мягко сказала она, увлекая его в тень деревьев, подальше от аллеи. — Нам нужно обсудить план на завтра. Как мы будем пробивать броню этих зеленоградских бюрократов?
Морозов тяжело опустился на деревянные рейки скамейки. Ему потребовалось еще несколько минут, чтобы унять дрожь в руках. Он посмотрел на портфель, лежащий у него на коленях. Там были схемы. Там была его война. Там было единственное, что имело смысл в этой реальности.
— Броню мы будем пробивать логикой, Аня, — произнес он, и с каждым словом его голос становился всё тверже. Уязвимость отступала, сменяясь холодной злостью на самого себя за минутную слабость. — Мы придем к ним не просить. Мы придем предложить им архитектуру, до которой они додумаются только через пять лет. Если они не полные идиоты, они поймут, что мы экономим им миллионы рублей на НИОКР. В обмен на жалкую сотню кристаллов К580. Это честная сделка.
Зеленоград встретил их совершенно иной атмосферой. Если парадная Москва пахла дорогим парфюмом, пылью и раскаленным асфальтом, то город-спутник, раскинувшийся среди сосновых лесов, дышал озоном и строгой, академической тишиной.
МИЭТ был цитаделью. Комплекс зданий из красного кирпича, соединенных стеклянными переходами, выглядел монументально. Внутри царил дух элитарности. По коридорам, выстланным безупречно чистым линолеумом, ходили люди с умными лицами. Здесь не было суеты владимирского НИИ. Здесь пахло дорогой мастикой для пола, свежей типографской краской методичек и легким флером западной науки, который просачивался сюда сквозь железный занавес в виде переведенных статей из IEEE.
До начала технического совета оставалось полчаса. Морозов отправился в приемную ректората оформлять пропуска, оставив Анну изучать информационные стенды. Громов и Тимофеев, маясь от безделья, забрели в местную курилку в конце длинного коридора.
Курилка МИЭТ была не просто местом, где дымили. Это был неформальный клуб, где вершились судьбы диссертаций. Возле открытого окна стояли трое молодых людей в идеально сидящих, явно импортных джинсах «Монтана» и вельветовых пиджаках. Это были местные аспиранты. Они курили ароматизированные сигареты и лениво обсуждали проблемы компиляции на больших машинах серии ЕС.
Громов, чувствуя себя в Калуге непререкаемым авторитетом, решил, что это отличный момент наладить горизонтальные связи. Он уверенно подошел к компании, доставая свои помятые сигареты «Ява».
— Доброе утро, коллеги, — бодро начал Евгений, чиркая спичкой. — Мы тут из Владимира приехали. Работаем над персональными микро-ЭВМ. Я вот сейчас планирую адаптировать CP/M под процессор К580. Пишу транслятор для Tiny BASIC. Удалось ужать интерпретатор до четырех килобайт, прикиньте?
Трое аспирантов медленно повернули к нему головы. В их взглядах не было ни удивления, ни интереса. Только холодное, энтомологическое любопытство.
Один из них, с аккуратной профессорской бородкой, выпустил струйку дыма в потолок и снисходительно улыбнулся.
— Tiny BASIC? Вы серьезно? Товарищ, это же игрушка для детских кружков радиолюбителей. Мы здесь, на кафедре вычислительных систем, работаем над структурным программированием на PL/1. Мы разрабатываем алгоритмы распределения времени для мейнфреймов, которые обслуживают Госплан. Зачем тратить время на восьмибитные калькуляторы, которые не могут держать в памяти даже простую матрицу данных?
— Но за этим будущее! — попытался защититься Громов, чувствуя, как краска приливает к лицу. — Персональная машина на столе каждого инженера…
— Будущее за терминальным доступом к суперкомпьютерам, — отрезал второй аспирант, стряхивая пепел в урну. — А ваши самоделки на микропроцессорах — это кустарщина. Извините, но у вас там, в провинции, видимо, плохо с академической литературой. Вы пытаетесь изобрести велосипед, причем деревянный.
Громов открыл рот, чтобы ответить, привести аргументы об архитектуре системной шины, о независимости периферии, но слова застряли в горле. Их снисходительный тон, эти дорогие джинсы, этот запах иностранного табака — всё это разом навалилось на него, раздавив его уверенность. Он вдруг почувствовал себя именно тем, кем они его назвали — нелепым провинциалом с деревянным велосипедом.
Олег, стоявший в стороне, молча взял Евгения за рукав и потянул к выходу. Громов не сопротивлялся. Он вышел из курилки ссутулившись, словно из него выпустили весь воздух.
Аудитория для заседаний технического совета была огромной, амфитеатром спускающейся к массивной кафедре из темного дуба. За длинным столом, накрытым зеленым сукном, сидела комиссия. Пять человек.
В центре — седой, грузный мужчина с лицом римского патриция. Это был проректор по науке. Слева от него сидел представитель отраслевого НИИ из министерства, сухонький человечек в строгом костюме. А на самом краю стола, вальяжно откинувшись на спинку стула и что-то записывая в блокнот, сидел Валерий Константинович Савельев. Заведующий кафедрой вычислительных систем МИЭТ.
Морозов стоял у доски, развернув ватман с принципиальной схемой «Сферы-82». Громов и Тимофеев сидели в первом ряду, бледные и напряженные. Анна осталась в коридоре — посторонних на техсовет не пускали.
Алексей говорил сухо, четко, сыпля терминами. Он рассказывал о единой системной шине, о мультиплексировании, о том, как их архитектура позволит подключать любую периферию. Он просил пятьдесят комплектов микропроцессоров К580 для сборки предсерийной партии, чтобы доказать жизнеспособность концепта.
Когда он закончил, в аудитории повисла тяжелая, гулкая тишина.
Проректор медленно снял очки, помассировал переносицу и посмотрел на Морозова, как на нерадивого студента.
— Вы закончили, товарищ Морозов? — его голос отразился от деревянных панелей. — Что ж. Это очень смело. Я бы даже сказал, дерзко. Вы нарисовали красивые квадратики на ватмане. Но скажите мне, где ваш расчет надежности по ГОСТу?
— Архитектура модульная, — спокойно ответил Алексей. — Надежность системы определяется…
— Я не спрашиваю про архитектуру, — перебил представитель министерства, наклоняясь к микрофону на столе. — Я спрашиваю про элементную базу. Вы просите фонды на К580. А вы знаете процент выхода годных кристаллов на заводе-изготовителе? Это стратегический ресурс. Он идет на станки с ЧПУ для оборонки. А вы предлагаете отдать их вам на… что? На опыты во владимирском подвале?
— Это не опыты. Это прототип персональной ЭВМ, которая…
— Которая не стоит в плане пятилетки! — громко перебил Савельев. Валерий Константинович встал, опираясь руками о стол, и с мстительным удовольствием посмотрел на Морозова. — Уважаемая комиссия. Я, как заведующий кафедрой, могу подтвердить. Товарищи занимаются откровенной кустарщиной. Их предыдущая модель, так называемая «Сфера-80», — это игрушка для школьников, собранная из отбракованных деталей. Теперь они хотят играть в серьезную науку за счет государственных фондов. Кто будет сопровождать производство этой вашей «Сферы-82»? Где технологические карты? Где стендовые испытания?
Савельев ударил в самую уязвимую точку. Он бил бюрократией по инженерии.
Громов, сидящий в первом ряду, вскочил.
— Но наша МикроДОС! Мы разрабатываем операционную систему, которая…
— Молодой человек, сядьте, — ледяным тоном приказал проректор. — Ваша операционная система не имеет акта приемки. Для нас она не существует.
Морозов смотрел на эти лица и понимал: это стена. Они не хотят слушать про прерывания, арбитраж шины или прямой доступ к памяти. Они мыслят лимитами, приказами и отчетами. Для них К580 — это галочка в плане, а не кремниевое сердце будущей революции.
— Вывод комиссии однозначен, — проректор надел очки, взял ручку и придвинул к себе бланк решения. — Тема не обеспечена технологически. Проект «Сфера-82» не утвержден отраслевым министерством в качестве приоритетного. Выделение опытной партии микропроцессоров К580 из фондов МИЭТ признать нецелесообразным. Заседание закрыто. Можете быть свободны, товарищи.
Они вышли из аудитории под мерный стук перекладываемых бумаг. Савельев даже не посмотрел в их сторону, он что-то оживленно обсуждал с министерским чиновником, пожимая ему руку.
В коридоре Морозов молча свернул ватман. Громов смотрел в пол, его плечи опустились. Олег механически протирал очки краем рубашки. Анна, увидев их лица, всё поняла без слов.
Их раздавили. Не инженерным гением. Их раздавили свинцовой тяжестью советского кабинета.
Вечер в номере гостиницы «Космос» был похож на поминки.
В окно на десятом этаже вливался неоновый свет проспекта Мира. По телевизору, стоящему в углу, диктор программы «Время» радостно рапортовал о прибытии иностранных спортивных делегаций. Громов сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Тимофеев мерил шагами небольшое пространство между креслом и тумбочкой. Анна заваривала чай кипятильником в стеклянной банке — сервизных чашек ни в номере Анны, ни в номере Морозова с компанией не нашлось.
— Сто сорок два, — глухо произнес Громов, не поднимая головы.
— Что? — не понял Олег, останавливаясь.
— Сто сорок два олимпийских Мишки мы встретили за сегодня. Я посчитал. Сто сорок два долбаных улыбающихся медведя. И ноль процессоров. Ноль, Олег! Нас вышвырнули оттуда, как сопливых студентов. Этот урод Савельев… он специально хотел нас закопать.
— Они правы, Женя, — тихо сказал Тимофеев, садясь в кресло. — По их бумажным законам они абсолютно правы. Мы приехали с голыми руками просить самый дефицитный чип в стране. У нас нет ни одобренной документации, ни техкарт. У нас есть только энтузиазм. А Госплан энтузиазмом не питается. Завтра поезд домой. Вернемся во Владимир и будем дальше клепать «Сферы» для школьников. На большее нам рассчитывать не стоит.
Морозов стоял у панорамного окна, прислонившись лбом к прохладному тонированному стеклу. Он смотрел на сверкающую огнями Москву, на бесконечный поток фар, текущий по проспекту. Город жил своей жизнью, готовый к празднику, равнодушный к проблемам провинциальных инженеров.
Слова Громова и Тимофеева тяжелыми камнями падали в тишину номера. Это было то самое болото отчаяния, в которое легко скатывались советские новаторы, разбившись о стену номенклатуры.
Алексей медленно закрыл глаза.
В памяти всплыл издевательский взгляд Савельева. Снисходительная ухмылка проректора. Холодные, мертвые глаза парней из курилки МИЭТа. Они считали себя хозяевами жизни. Они думали, что контролируют прогресс, потому что у них есть ключи от складов с кремнием.
Накопленная за весь день злость сменилась холодной, расчетливой ясностью.
Он не для того проделал весь этот путь, чтобы сдаться кучке старых пердунов в кабинетах. Он — системный архитектор. Он видел системы, которые этим академикам даже не снились. Он знает, как работает мир там, в будущем. И он знает, что знания — это самая твердая валюта из всех возможных.
— Хватит скулить, — голос Морозова прозвучал в тишине номера негромко, но с такой ледяной властностью, что Громов вздрогнул, а Олег перестал протирать очки.
Алексей отвернулся от окна и подошел к столу. Движением руки он сдвинул в сторону газеты, чашки и пепельницу. Достал из портфеля стопку абсолютно чистых, девственно белых листов бумаги формата А4. Щелкнул колпачком своей любимой чернильной авторучки.
— Мы совершили ошибку, — сказал он, глядя на притихших инженеров. — Мы пытались играть на их поле. Мы пришли просить милостыню на языке бумаг, отчетов и лимитов. В этой игре Савельев нас всегда обыграет, потому что он живет в этих бумагах. Это его болото.
Анна подошла ближе, держа в руках горячую банку с чаем, и внимательно посмотрела на лицо Алексея. Растерянность в его взгляде исчезла, сменившись холодным упрямством.
— Завтра утром, — Морозов придвинул к себе первый белый лист и провел на нем ровную, длинную линию, — мы вернемся в Зеленоград. Не на техсовет. Мы пойдем прямо в их лаборатории разработки. Туда, где сидят настоящие технари, а не чиновники.
Громов недоверчиво хмыкнул.
— И что мы им скажем? Нас на порог не пустят.
— Пустят, — Морозов начал быстро, уверенно набрасывать поверх линии перпендикулярные штрихи, формируя структуру сложнейшей временной диаграммы. — Я слышал, как комиссия спорила до нашего прихода. Я видел чертежи на их столах. МИЭТ бьется над той самой проблемой арбитража шины и прямого доступа к памяти, которую мы решили месяц назад. Они пытаются увязать микропроцессор с периферией на десятках микросхем мелкой логики, и система захлебывается в собственном шуме.
Алексей поднял взгляд на Олега.
— Олег, ты видеоконтроллером занимался? Занимался. Жень, ты транслятор бейсика писал? Писал. Завтра мы не будем просить у них К580. Завтра мы продадим им решение их главной проблемы, над которой их кафедра бьется уже полгода. Я нарисую им логику семафорного захвата магистрали, а ты, Олег, покажешь свою схему. Это сократит их плату втрое и уберет все коллизии.
Перо зашуршало по бумаге быстрее. Морозов выстраивал логику, которая в его времени считалась азбукой, но здесь, в тысяча девятьсот восьмидесятом, была сродни откровению.
— Мы обменяем знания на их кремний. Мы устроим им такой мастер-класс по системной архитектуре, что они сами принесут нам эти процессоры в зубах, лишь бы мы отдали им чертежи.
Громов медленно поднялся с кровати, наблюдая, как на белом листе под уверенной рукой Морозова заново вырисовывается та самая схема с салфетки, которая завтра должна стать их главным козырем.
Алексей бросил взгляд на залитую неоном Москву за окном. Этот город пытался его сломать, напугать призраками прошлого и задавить авторитетами. Но город не знал, с кем связался.
— Чайник заварился, Аня? — спросил Морозов, не отрываясь от чертежа. — Налей крепкого. Ночь будет долгой. К утру у нас должно быть оружие абсолютного поражения.
Где-то далеко внизу, по проспекту Мира, пронеслась милицейская сирена, но в номере на десятом этаже было слышно только злое, ритмичное шуршание пера, пишущего приговор столичному снобизму. Завтра они вернутся в Зеленоград. И они заберут свое.