На следующий вечер в квартире Морозова за раскладным столом в гостиной снова кипела работа. Тишину прерывали только мерное тиканье часов да сухой шорох грифеля по ватману.

Анна сидела, низко склонившись над расстеленным листом ватмана. Темная прядь волос в очередной раз упала ей на лоб, и она, не выпуская из пальцев мягкий карандаш, привычно сдула её в сторону. На столе, между чашками, возвышались стопки готовых эскизов.

Алексей стоял позади, скрестив руки на груди, и следил, как под уверенными штрихами рождается очередной разворот. На бумаге Главный Конструктор грозил гаечным ключом механическому псу, запутавшемуся в собственных шестеренках.

Анна вдруг остановилась. Рука с карандашом замерла над ватманом. Она со вздохом отложила инструмент и потерла уставшие глаза.

— Лёша, я сомневаюсь, — тихо произнесла она, глядя на свой рисунок с явным недоверием. — Посмотри на это объективно. Мы же собираемся печатать это в серьёзном приложении, под эгидой обкома и ДОСААФ. Там сидят суровые, взрослые мужики с бородами, которые мыслят категориями допусков, посадок и плановых показателей. А у меня тут… собачка. И профессор этот выглядит так, словно сбежал из детской сказки. Это слишком инфантильно. Журнал нас просто засмеёт, а кураторы завернут макет с пометкой «несерьёзный подход к кибернетике». Может, сделать их более строгими? Нарисовать нормального инженера в халате, стоящего у стойки ЭВМ?

Морозов обошел стол и сел на стул напротив неё. В желтоватом свете настольной лампы лицо Анны казалось особенно бледным и измотанным после долгого рабочего дня.

— Никаких стоек ЭВМ, Аня. И никаких суровых инженеров с квадратными челюстями, — твердо ответил Алексей, придвигая к себе ватман. — Оставь собачку в покое. Она идеальна.

В своей прошлой жизни Морозов часами наблюдал, как целые команды бились над тем, чтобы сложная техника казалась человеку дружелюбной. Они рисовали забавных помощников, превращали скучные инструкции в игру и долго спорили о том, где страх перед машиной сменяется любопытством. Индустрия давно поняла: если ты хочешь научить человека сложным вещам, ты не должен бить его по голове тяжелым томом технической документации. Ты должен взять его за руку и превратить обучение в игру.

Здесь, в восьмидесятом году, сама мысль о дружелюбной машине звучала бы странно. Советская техника создавалась инженерами для инженеров. Она была враждебной, угловатой и требовала от человека подстраиваться под машину. Читать инструкции. Заучивать команды. Страдать.

— Пойми одну вещь, — Алексей подался вперед, глядя прямо в глаза Анне. — Мы не для обкомовских начальников это рисуем. И не для бородатых академиков. Мы рисуем это для обычного пацана, который придет из школы, бросит портфель в угол и откроет нашу книжку. Если он увидит там только сурового инженера — он закроет её. Вспомни нашу «Папку учителя». Мы уже видели в школах: чтобы ребенок или учитель перестал бояться рубильника и начал думать, его не нужно пугать с первой страницы.

— А вот это, — Морозов постучал пальцем по механическому псу, — отличный психологический мостик. Мозг ребенка зацепится за этот образ. Ты создаешь для них безопасную, дружелюбную среду. Ты делаешь технику человечной. И это важнее любой идеальной схемы.

Анна слушала его, чуть приоткрыв губы. Затем она снова взяла карандаш и, коротко улыбнувшись, добавила механическому псу пару веселых искр, вылетающих из-под металлических лап.

— Знаешь, Морозов, — произнесла она, не отрываясь от работы. — Иногда мне кажется, что ты прилетел с какой-то другой планеты. Где все машины добрые, а люди разговаривают с ними на одном языке.

Алексей усмехнулся. «Если бы ты знала, насколько ты права», — подумал он, но вслух ничего не сказал.

Они просидели еще час, внося последние правки, стирая лишние линии и обсуждая шрифты для диалоговых облаков. Наконец, Анна аккуратно собрала листы в плотную картонную папку, завязала тесёмки и поднялась из-за стола.

— Ну вот, черновик рукописи собран, — она потянулась, разминая затекшую спину. — Теперь начинается моя часть производственного ада. Завтра я перепечатаю тексты набело и отдам знакомому верстальщику в нашей многотиражке, чтобы он собрал предварительный макет. А потом нам предстоит самое веселое: редколлегия и Главлит. Без штампа цензоров и утверждения редакции ни одна типография к этим листам даже не притронется.

— Редколлегию и цензуру я возьму на себя, — уверенно ответил Морозов, поднимаясь следом. — Завтра Наталья Сергеевна оформит наши художества как официальное «Методическое пособие по основам вычислительной техники». После этого я свяжусь с нашими кураторами в обкоме и ДОСААФ. Если на титульном листе будет стоять их гриф «Рекомендовано ЦК ВЛКСМ», цензоры из Главлита поставят печать без единого вопроса. Я обеспечу нам бюрократический щит, ты обеспечиваешь макет.

Анна улыбнулась, с искренним уважением оценив его деловую хватку.

— Договорились, товарищ архитектор. Пойду я, Лёш. Тебе тоже нужно выспаться. У тебя завтра… логистический апокалипсис.

Алексей проводил её до двери. Щелкнул замок, шаги стихли на лестнице. Квартира снова погрузилась в тишину.

Морозов вернулся в гостиную, подошел к окну и прислонился лбом к прохладному стеклу. Во дворе тускло горел единственный фонарь, выхватывая из темноты кусты сирени и скамейку. Уютный, мягкий процесс интеллектуального творчества закончился. Чай допит, карандаши отложены. Завтра теория должна была столкнуться с суровой, мозолистой практикой. Завтра ему предстояло упаковать и отправить первую сотню наборов для тех, кто прислал верные решения к задачам из журнала. И, глядя в темноту июньской ночи, архитектор из двадцать первого века впервые почувствовал тяжелую, гнетущую тревогу перед лицом советской почтовой реальности.

* * *

Воздух в подсобном помещении на заднем дворе КБ-3 резал глаза. Едкий, тяжелый запах плавящегося сургуча перебивал всё остальное. В углу, на дребезжащей электрической плитке с открытой спиралью, стоял помятый алюминиевый котелок. В нем медленно, с ленивым бульканьем пускала пузыри густая темно-коричневая масса, плюясь горячими каплями на металлический поддон.

Этим утром Алексею пришлось поработать руками. Он стоял над длинным дощатым столом в сером рабочем халате поверх рубашки. Перед ним громоздились стопки. Горы плотной, шершавой коричневой бумаги, пахнущей древесной пылью. Штабеля фанерных почтовых ящиков, от которых так и веяло занозами. И главное — драгоценная «начинка» будущих посылок.

Морозов сдвинул в сторону рулон жесткого почтового шпагата и посмотрел на лежащий отдельно от всех бумажный ярлык. На нем аккуратным, почти чертежным почерком был выведен адрес: «г. Свердловск, Дима Кориков».

Алексей провел пальцем по строчкам и невольно улыбнулся. Дима Кориков должен был получить свою посылку номером один. Это даже не обсуждалось.

Дверь подсобки со скрипом отворилась, впустив полосу утреннего света, в которой закружились пылинки. В помещение вошел Саша Птицын. Он нес деревянный лоток, из которого доносился легкий металлический лязг.

— Принес, Алексей Николаевич! — выдохнул Птицын, опуская лоток на край стола. Столешница жалобно скрипнула. — Орловские клавиатурные блоки. Металлическая подложка, сами клавиши и шлейф.

Алексей подошел ближе. Внутри лотка лежали ряды клавиатурных блоков. Настоящий дефицит.

— Отлично, Саш. Давай фасовать, время идет. До обеда нам нужно собрать и перевязать ровно сто коробок. Грузовик в час дня будет у эстакады.

Они начали укладывать комплектующие в первый фанерный ящик. На дно лег слой скомканной крафт-бумаги. Затем — клавиатурный блок. Рядом следовало разместить пакет с дефицитными радиодеталями: несколько микросхем ОЗУ и, самое главное, «мозги» — две прошитые ПЗУ.

Морозов взял в руки первый чип и задумался.

— Нужно во что-то мягкое воткнуть, — сказал Саша, оживившись. — Послушайте, у нас же в лаборатории вата медицинская есть! Или, еще лучше, от упаковок осциллографов вон в углу куски обычного белого пенопласта валяются. Давайте мы этот пенопласт порежем на кубики, воткнем в него микросхемы ножками, чтобы они не гнулись, и так в ящики положим?

Морозов резко обернулся. В его глазах мелькнула настоящая техническая паника.

— Стоп. Никакого пенопласта. И никакой ваты, Саш! Забудь эту идею, как страшный сон.

Птицын удивленно заморгал, поправляя очки.

— Почему? Мягко же. Ножки будут в безопасности.

— Ножки — да. А кристалл — умрет на первой же почтовой сортировке, — Алексей бросил чип на стол и подошел к куче мусора, чтобы вытащить оттуда лист пенопласта. Он разломил его пополам. В воздухе противно скрипнуло. Сразу несколько белых шариков прилипли к рукаву халата Птицына.

— Саш, это МОП-структура, — Морозов указал на прилипший мусор. — Обычная статика. Если мы воткнем чип в кусок электризующегося пенопласта, к моменту доставки выгорит вся логика. Мы отправим людям трупы.

Птицын хлопнул себя по лбу. В погоне за механической защитой он на секунду забыл про статику, едва не угробив плоды их труда.

— И что делать? — растерянно спросил молодой инженер, глядя на гору микросхем. — В бумагу заворачивать? Помнутся.

Морозов думал. В будущем существовала специальная антистатическая пена. Здесь её не было в природе. Нужен был изолятор, но такой, который не накапливает заряд. Точнее, нужен был проводник, который уравняет потенциал. Идея пришла мгновенно. Это был классический, грубый, но безотказный инженерный хак.

— Саш, беги в столовую. Или в ближайший хозяйственный. Мне нужна фольга. Алюминиевая фольга. Чем больше, тем лучше. И нож.

Через десять минут закипела новая, специфическая работа. Морозов нарезал белый пенопласт на аккуратные прямоугольники. Затем он отрывал кусок фольги и плотно, как конфету, оборачивал пенопласт, тщательно приглаживая края.

Получался серебристый, упругий брикет.

Алексей взял драгоценный чип и с легким хрустом вдавил его золотыми ножками прямо сквозь фольгу в пенопласт.

— Смотри, — продемонстрировал он результат Птицыну. — Ножки надежно зафиксированы в пенопласте. Им не страшна вибрация. А фольга физически закорачивает все выводы микросхемы между собой. Никакая статика туда теперь не проникнет. Хоть в шерстяной свитер этот брикет заворачивай — кристалл выживет.

Саша восхищенно присвистнул. Это было изящно. Из мусора и кухонной утвари они создали идеальную транспортную тару для высокотехнологичной электроники.

Процесс пошел быстрее. Резка, обертывание, щелчок — и очередной чип надежно упакован в блестящую броню. Они укладывали брикеты в фанерные ящики, перекладывая их плотными слоями бумаги, чтобы подложка клавиатуры не раздавила нежную микросхему.

Когда первый ящик был почти заполнен, Морозов вытер руки от алюминиевой пыли, подошел к сейфу в углу склада и достал оттуда тонкую картонную папку. Внутри лежала полиграфия.

Он подошел к столу и бережно вытащил первый экземпляр.

«Удостоверение Кибернетика».

Оно было напечатано на великолепной, плотной, чуть шероховатой бумаге цвета слоновой кости. От него исходил терпкий, волнующий запах свежей типографской краски. На обложке красовался строгий геометрический логотип и тяжелая синяя печать обкома ВЛКСМ. Внутри — пустые графы для фамилии и порядковый номер.

Алексей провел пальцем по выдавленному шрифту. Этот кусок картона был настоящим артефактом, весомым доказательством того, что увлечение паяльником и схемами — государственно важное дело.

Рядом легла «Анкета участника».

Алексей аккуратно, словно величайшую драгоценность, положил Удостоверение и Анкету поверх крафт-бумаги в первый ящик. Закрыл фанерную крышку.

— Давай гвозди, — коротко бросил он.

Глухие удары молотка разнеслись по подсобке. Первая посылка была готова. Оставалось девяносто девять.

* * *

К полудню склад превратился в филиал производственного ада. Окно подсобки было распахнуто настежь, но это не спасало от жары. Температура от работающей плитки поднялась до невыносимых пределов. Воздух дрожал. Запах сургуча въелся в волосы, в одежду, казалось, даже в саму кожу, оставляя во рту горьковатый смолистый привкус.

Морозов работал на автопилоте. Спина гудела от постоянного наклона над столом. Его пальцы, привыкшие к мягкому ходу клавиатуры ноутбука в двадцать первом веке, сейчас горели огнем. Ворсистый шпагат, которым нужно было крест-накрест перевязывать каждый фанерный ящик, не имел ничего общего с податливым пластиком. Он сопротивлялся, колол кожу жесткими волокнами, врезался в ладони до красных, саднящих полос. Саша Птицын стоял на другой стороне стола, тяжело дыша, и молча затягивал очередной узел, намотав шпагат на деревянную ручку молотка, чтобы не стереть пальцы в кровь.

Они работали в ритме конвейера. Уложить детали, переложить бумагой, бросить Удостоверение, заколотить крышку. Обмотать шпагатом. Натянуть. Завязать.

И вот, наконец, финальный этап.

Морозов взял со стола ту самую, первую коробку с наклеенным адресом Димы Корикова. Она была тяжелой, основательной. В ней покоился сплав инженерной мысли, бюрократических войн и ручного труда.

Алексей подошел к электрической плитке. Взял деревянную лопатку, зачерпнул из котелка тягучую, дымящуюся массу и капнул точно на перекрестие узлов шпагата на крышке ящика. Сургуч лег горячей, идеальной круглой лужей.

Не теряя ни секунды, Морозов схватил тяжелый латунный пломбиратор с гравировкой ДОСААФ и с силой впечатал его в горячую массу.

Раздалось тихое шипение. Сургуч податливо принял форму, застывая блестящей печатью, на которой четко проступили буквы аббревиатуры и пятиконечная звезда.

Алексей медленно поднял пломбиратор. Он замер, не отрывая взгляда от адреса на бумажке. Свердловск. Разговоры в кабинетах и строчки кода обрели материю — стали физическим объектом, который через неделю окажется на столе у талантливого пацана.

— Машина подана! — крик с улицы разорвал тишину подсобки, заставив Морозова вздрогнуть.

Во дворе оглушительно зарычал двигатель. За окном проплыл синий борт обшарпанного заводского грузовика ГАЗ-53. Завизжали тормоза, машина грузно сдала задом, впритирку подъехав к бетонной эстакаде склада.

— Давай, поехали! — скомандовал Алексей, подхватывая первый ящик.

Началась суета погрузки. Двое хмурых грузчиков в брезентовых рукавицах сноровисто подхватывали перевязанные шпагатом фанерные кубы и швыряли их в кузов. Птицын бегал туда-сюда, передавая коробки с конвейерной скоростью. Дерево стучало о дерево. Пыль поднималась с бетонного пола, мешаясь с сизым выхлопом грузовика.

Морозов стоял на краю эстакады, передавая последние посылки. Футболка под рабочим халатом взмокла от пота и прилипла к спине. Пальцы ныли, на указательном вздулась мозоль от шпагата.

— Всё! Сто штук! — крикнул один из грузчиков, вытирая лоб рукавицей. Он с лязгом захлопнул тяжелый железный борт кузова и закинул массивный крюк-задвижку. Металл ударил по металлу с оглушительным звоном, похожим на выстрел стартового пистолета.

Водитель в кабине перегазовал. Из выхлопной трубы вырвалось облако черного дыма. Грузовик дернулся, тяжело перевалился через выбоину в асфальте и медленно покатил к заводской проходной, увозя в своем чреве первую сотню наборов дефицитных деталей для сборки ЭВМ.

Алексей Морозов стоял на бетонной эстакаде, вытирая испачканные сургучом и пылью руки куском промасленной ветоши. Он смотрел вслед удаляющейся машине, пока её синий кузов не скрылся за поворотом, мелькнув между кирпичными корпусами НИИ.

Ветер шевелил его волосы. Воздух постепенно очищался от запаха бензина. Морозов устало прикрыл глаза. Физическая измотанность отступила перед огромным, пульсирующим чувством исполненного долга. Машина, которую он спроектировал не из кремния, а из бюрократических справок, почтовых квитанций и человеческого энтузиазма, сделала свой первый полный такт.

Прямо сейчас сто фанерных ящиков начинали свой путь по необъятной стране. Совсем скоро сто человек сядут за кухонные столы, разогреют паяльники и вдохнут жизнь в мертвые куски текстолита. И как только они это сделают, в этот самый двор хлынет обратная волна, которая навсегда изменит правила игры. Компьютерная революция официально вышла из-под контроля создателей и стала народной.