Наконец-то прозревшая и переполненная любовью, Чэн Юй ночью отправилась в имение генерала. Она перелезла через стену, чтобы признаться братцу Ляню в чувствах… и обнаружила, что его нет.

Генерала не было дома. Отсутствовала и Тянь Бу.

К счастью, слуга у двери узнал в «небесной деве», перелезающей через стену, княжну Чэн Юй – иначе стража уже тащила бы ее в управу.

Слуга объяснил: генерал ушел на войну.

Вернувшись в пагоду Десяти цветов, Чэн Юй забросала вопросами Яо Хуана, больше всех озабоченного судьбой страны, военными делами и тому подобным, и, что важнее, во всем этом хорошо разбирающегося. Оказалось, несколько дней назад Гуйдань, зависимое государство Великой Си, обратилось за помощью: долгие годы они мирно сосуществовали с Шуанши, расположенным за горной цепью Тяньцзи, были, как говорится, словно речная и колодезная вода, что никак не мешают друг другу. Однако прежде добрый сосед вдруг воспользовался смертью старого владыки Гуйданя и смутой, воцарившейся при дворе после восшествия нового молодого государя. Огромное войско Шуанши пересекло горы Тяньцзи – естественный заслон, разделяющий два государства, – и напало на южные границы Гуйданя, вознамерившись его поглотить.

Если падет зависимое государство, кто поверит, что Великая Си по-прежнему сильна? Наглое вторжение Шуанши сильно разозлило Чэн Юня. Полный решимости дать захватчикам такой яростный бой, чтобы они еще лет тридцать не смели бросать вызов Великой Си, он отправил в поход сокровище их страны – Лянь Суна.

Пять дней назад генерал Лянь во главе стопятидесятитысячного войска выступил на восток, чтобы помочь Гуйданю.

Выслушав Яо Хуана, Чэн Юй оцепенела. Жестокость действительности потрясала. Княжна только что осознала, что любит Лянь Суна и это чувство взаимно. Она, как впервые влюбившаяся юная девушка, трепетала от счастья, полная ожиданий и любопытства. Сотня птиц пела у нее в груди. Но не прошло и дня, как птицы разлетелись, оставив лишь пустоту.

Яо Хуан, видя ее оцепенение, кашлянул:

– Что случилось?

Она не ответила. Затем, будто недовольная своей растерянностью, резко провела рукой по лицу.

– Ты в порядке? – снова спросил он.

Чэн Юй кивнула.

Война – дело серьезное. Какие бы чувства ее ни переполняли, сейчас нельзя отвлекать братца Ляня. Ни визитом, ни письмами. Все недоразумения, все признания придется отложить до его победоносного возвращения.

А пока… ей оставалось лишь терпеливо ждать в столице.

На следующий день Чэн Юй сама явилась во дворец навестить великую вдовствующую императрицу и осталась жить там, каждый день заботясь о бабушке, как почтительный ребенок.

Император Чэн Юнь всегда считал двоюродную сестру непоседливой обезьянкой – обычно уже спустя три дня во дворце она начинала умирать от тоски. Поэтому ее добровольное «заточение» вызвало у него подозрения. Он приказал евнуху Шэню наблюдать за ней неделю, но выяснилось лишь то, что княжна усердно читает сутры и переписывает священные тексты, не совершая ничего предосудительного.

Позже евнух доложил:

– Княжна переписала уже пять свитков. Она работает днем и ночью с небывалым усердием. Один свиток содержит молитвы о здравии великой вдовствующей императрицы, императрицы-матери и вашего величества. Другой – молитвы о победе в войне с Шуанши. – Затем добавил: – Но на остальных трех свитках нет посвятительных надписей, поэтому неизвестно, кому они предназначены.

Император не придал этому значения.

Тем временем военные донесения поступали во дворец одно за другим.

Когда армия Великой Си достигла границ Гуйданя, половина страны к северу от столицы уже оказалась под властью Шуанши. Внешний город пал, держался лишь внутренний[32]. Ключевые южные города тоже находились в осаде.

Армия Шуанши острым мечом рассекала Гуйдань, оставляя за собой реки крови, отрубленные головы и склонившихся перед захватчиками людей. Череда побед вознесла боевой дух воинов Шуанши на небывалую высоту, в то время как Гуйдань погружался во тьму отчаяния, подобную той, что накрывает землю после заката солнца.

Лянь Сун долго не думал. Он быстро разработал стратегию помощи по четырем направлениям: три генерала с основными силами должны были отбить ключевые города вокруг столицы, не только остановив, но и уничтожив «меч» Шуанши, а вместе с ним и решимость обнаглевших захватчиков.

В битве двух армий боевой дух имел большое значение.

Сам же генерал Лянь с двадцатитысячным отрядом сделал вид, что атакует обоз Шуанши, вынудив генерала Чжу Эрчжуна снять осаду столицы и отвести войска для защиты. Устроив засаду на его пути, генерал Лянь красиво завершил оборонительную войну за города Гуйданя.

Лянь Сун, сокровище Великой Си, не просто развернул «меч» Шуанши против них же – он уничтожил боевой дух их армии. С этого момента двухсотпятидесятитысячное войско захватчиков начало отступать.

Когда в Пинъане выпал первый снег, на стол императору легло донесение: великий генерал не только изгнал Шуанши из Гуйданя, но и вместе со стопятидесятитысячной армией совершил переход через горы Тяньцзи и встал у самых границ Шуанши.

Узнав об этом, Чэн Юй не выдержала и побежала к императору – расспросить о братце Ляне. Но государь совещался с чиновниками из ведомства церемоний и прогнал ее.

Княжна ждала снаружи, пока не вышли двое чиновников… но тут вошли советник правой руки, советник левой руки и глава военного ведомства. Поняв, что сегодня ее не пригласят, Чэн Юй задумалась… и отправилась домой, не замечая снега.

Когда княжна проходила мимо Императорского сада, ее остановила служанка. Почтительно склонившись, она произнесла:

– Ее высочество греет в беседке вино и просит княжну присоединиться.

Подняв глаза, Чэн Юй различила в беседке посреди сливовой рощи фигуру, сидящую в кресле. Несомненно, это была Яньлань. Чэн Юй знала ее не слишком хорошо, и они никогда не общались наедине. Зачем же она ее позвала? Заинтересовавшись, княжна после краткого раздумья последовала за служанкой.

– Садись, – коротко сказала Яньлань, укутанная в плащ на лисьем меху. В руках она держала грелку.

Чэн Юй молча заняла место напротив. На каменном столе стояла маленькая глиняная жаровня, на которой грелось вино. Служанка наполнила чашу, но княжна сделала лишь глоток и продолжала держать ее, согревая руки.

С момента приглашения Яньлань не проронила ни слова, никак не прояснив свои намерения. Чэн Юй, поджав губы, тоже не собиралась начинать беседу.

Тишину в беседке нарушал лишь булькающий звук кипящего вина в сосуде, выполненном в форме какого-то диковинного зверя. В воздухе сгущалось напряжение. Чэн Юй рассматривала снежные пейзажи за беседкой, ощущая на себе изучающий взгляд Яньлань.

Это был первый раз, когда Яньлань могла рассмотреть княжну так близко и пристально. Хунъюй сидела с редким изяществом, ее алый парчовый плащ струился по земле, подобно багровому туману. Ее тонкие пальцы, белые, словно фарфоровая чаша, которую Чэн Юй держала, лежали на коленях. Капюшон спал, открывая покрасневшее от холода лицо. Нежный румянец проступил на коже цвета снега, словно румяна, медленно просачивающиеся сквозь слой льда.

Яньлань задумалась.

Во дворце все говорили, что княжна Хунъюй обладает ослепительной красотой, которая покоряет города, но для Яньлань эти слова всегда оставались просто словами. Она не придавала им значения, ей было все равно. Не то чтобы она не видела красивых лиц. С каждым днем к ней возвращалось все больше воспоминаний. Даже прекрасные девы Девяти небесных сфер иногда мелькали в ее снах. Ярче всего она помнила богиню Хэ Хуэй, которой третий принц когда-то особенно благоволил. По сравнению с ней все земные красавицы казались дурнушками.

Но даже такую красавицу, как богиня Хэ Хуэй, третий принц оставил всего через пять месяцев. Поэтому, несмотря на то что великая вдовствующая императрица сватала Чэн Юй за его высочество, а все вокруг восхищались ее красотой, Яньлань никогда не воспринимала ее всерьез.

Она действительно ни разу не удосужилась внимательно ее рассмотреть. До того дня в Императорском саду, когда она узнала, что третий принц нарисовал Чэн Юй и они неожиданно очень близки. Это Яньлань потрясло.

Все эти дни девятнадцатая принцесса мучилась мыслью, что его высочество относится к Чэн Юй по-особенному. Но в глубине души она была уверена: княжна – лишь временное увлечение, подобно богине Хэ Хуэй, подобно всем красавицам, приходившим и уходившим из жизни третьего принца. В его вечности лишь Чан И была неповторима и незаменима.

Яньлань знала, что не должна пытаться их разлучить. Даже без ее вмешательства их связь не продлится долго: третий принц никогда не отличался постоянством, а Чэн Юй была всего лишь смертной. Просто Яньлань не смогла удержаться. Когда она увидела княжну Хунъюй в саду, ее первым порывом было послать за той служанку.

Девятнадцатая принцесса также понимала, что некоторые слова лучше не произносить. Но снова не сдержалась. Так монах, нарушивший главный обет – не убивать, – затем легко преступает и другие запреты – не воровать и не позволять себе лживых высказываний[33].

Когда слова, что не должны были прозвучать, сорвались с ее губ, она испытала облегчение.

– Я знаю, ты поселилась во дворце, чтобы получать вести о военной обстановке в Гуйдане и моем двоюродном брате, – сказала принцесса. – И знаю, что ты влюблена в него. Но вы не подходите друг другу. В его сердце есть место лишь для одной, и это не ты. Лучше оставь свои попытки сейчас, чтобы не страдать потом.

Чэн Юй подняла на нее глаза.

Яньлань заметила, как брови княжны чуть приподнялись – на мгновение в ее взгляде мелькнуло удивление. Затем Чэн Юй поставила чашу на стол и после паузы спросила:

– Это совет?

Девятнадцатая принцесса растерялась. Она ожидала, что княжна поинтересуется, кто же та единственная в сердце третьего принца – тогда можно было бы естественно направить разговор в нужное русло. Но вместо этого Чэн Юй спрашивала, совет ли это.

Конечно, это был не совет.

Казалось, в ясных глазах княжны можно было разглядеть каждую мысль. Но лишь Яньлань знала: на самом деле она совершенно не понимала, о чем сейчас думает Чэн Юй.

Принцесса сухо кивнула:

– Я делаю это ради твоего же блага.

Чэн Юй внимательно посмотрела на нее, словно пытаясь определить, насколько правдивы ее слова.

– Но мне любопытно, кто моя девятнадцатая сестра такая и, руководствуясь какими побуждениями, дает мне этот совет?

Хотя слова звучали как насмешка, бесстрастное лицо княжны делало их похожими на искренний вопрос.

Но это не было вопросом. Не дожидаясь ответа, Чэн Юй продолжила:

– Если просто как двоюродная сестра третьего братца Ляня… Мне кажется, ты слишком много волнуешься. О том, о чем тебе волноваться не дóлжно.

Хотя Чэн Юй говорила холодно, в ее голосе не было злобы. Тем не менее Яньлань мгновенно уловила оскорбительный намек. Она вдруг вспомнила, что, даже когда Чэн Юй была для нее лишь размытым образом, до нее доходили слухи – княжна никогда не спускала обид.

Подавив раздражение, Яньлань пропустила хладнокровный ответный удар мимо ушей и снова заговорила:

– Ты, наверное, думаешь, что раз он рисовал тебя, значит, ты для него особенная? – Она старалась казаться безразличной. – На самом деле это ничего не значит. Он рисовал многих. И ты не самая красивая среди них.

Чэн Юй приподняла веки, слегка нахмурилась. Яньлань не знала, задела она ее этими словами или нет.

Внезапно княжна Хунъюй спросила прямо:

– Ты тоже в него влюблена? Он и тебя рисовал?

Яньлань замерла.

– Я…

Чэн Юй видела ее насквозь, она ничего не могла спрятать. Девятнадцатую принцессу охватил невыносимый стыд, она судорожно сжала пальцами грелку. И промолчала, тем самым подтвердив догадку.

Она не знала, рисовал ли третий принц Чан И, но ее саму – никогда. Однако она не могла признаться в этом Чэн Юй, словно эта маленькая ложь была последним шансом сохранить остатки достоинства.

Княжна долго изучала ее лицо, затем кивнула:

– Он рисовал тебя. – Она выдержала паузу. – Я знаю, вы близки.

Чэн Юй перевела взгляд на снег, кружащийся за беседкой, внезапно будто бы с досадой нахмурилась и резко спросила:

– А целовал?

Яньлань остолбенела. Хотя нравы в Великой Си были довольно свободными, благородной девице не подобало столь легкомысленно ронять такие слова. Но юная девушка произнесла их без тени распущенности – с чистым, искренним любопытством, будто вовсе не осознавала, насколько неприлично они звучат.

Но неважно, слова или скрытые в них смыслы – они выбили у Яньлань почву из-под ног. Голова ее закружилась. Собравшись, она выдавила:

– Неужели двоюродный брат…

Принцесса так и не смогла договорить «целовал тебя?».

Но Чэн Юй, кажется, все поняла без слов – и даже больше. Потому что ее голос разом зазвучал легче и бодрее:

– Значит, он не любит тебя. – Затем уточнила: – По крайней мере, не так, как тебе хотелось бы.

Подумав, она уверенно заключила:

– Ты любишь братца Ляня, но он не любит тебя. Ты хочешь, чтобы я держалась от него подальше, поэтому остановила меня и сказала все это.

Чэн Юй слегка поджала губы, выражая разочарование, и добавила почти что с жалостью:

– Правда, сестра, это некрасиво с твоей стороны.

С этими словами она собралась уходить.

Яньлань, не веря своим ушам, остановила ее:

– Ты думаешь, я тебе завидую?

Увидев равнодушное выражение Чэн Юй, она вспыхнула:

– Я же сказала – в его сердце есть другая, и это не ты!

Принцесса выбрала отвратительный способ выразить презрение.

– Может, ты и права – я действительно завидую кое-кому. Но не тебе. – Она скривила губы в неискренней улыбке. – Ты не знала? Глубоко в его сердце есть место только для одной женщины. И это Чан И.

Яньлань не должна была говорить о Чан И при смертной. Но, видя, как спокойствие Чэн Юй сменяется изумлением, а затем полной растерянностью и опустошением, Яньлань ощутила радость от достигнутого успеха. А раз так, она не видела ничего плохого в упоминании Чан И.

Уязвленное самолюбие не давало отпустить Чэн Юй: та просто не могла уйти с высокомерием победительницы, вдобавок ко всему прочему жалеющей Яньлань. Эта жалость ранила девятнадцатую принцессу сильнее всего. Чэн Юй ничего не понимала, как она смеет ее жалеть?

– Двоюродный брат пришел в этот мир ради Чан И, – медленно, подчеркивая каждое слово, сказала Яньлань.

Ошеломленный вид юной княжны вдруг успокоил принцессу.

– Знаешь, почему мне даровали титул принцессы Тайань – принцессы Великого спокойствия? Потому что с моим рождением наводнения в Пинъане прекратились сами собой. С детства я рисовала небесные дворцы, и даже наставник государства говорил, что у меня судьба бессмертной. Отец сокрушался, что я родилась с больными ногами – иначе кто знает, каких высот могла бы достичь. Но мне все равно. Потому что Чан И была такой же.

Чэн Юй побледнела, и голос наблюдавшей за ней Яньлань зазвучал увереннее:

– Бог воды любил ее, поэтому ее рождение укротило стихию. Девять небесных сфер были ее домом, поэтому они перенеслись на ее рисунки. В прошлой жизни она пожертвовала собой, спасая других, и ее колени раздробил Оковный камень, поэтому она родилась с болезнью ног.

Удовлетворение разлилось по телу Яньлань, когда она увидела, как на лице Чэн Юй проступило недоверие и потрясение. «Вот так и должно быть», – подумала принцесса. Простая смертная, шестнадцатилетняя девчонка – она ничего не знала и не понимала. Ей не дóлжно держаться столь спокойно и надменно. Столь самоуверенно.

– Ты догадалась, да? – с легкой улыбкой спросила Яньлань и наклонилась в кресле так, будто собиралась поведать княжне секрет. – Да. В прошлой жизни я была Чан И. А двоюродный брат… он не простой смертный. Он – бог воды. И он пришел в этот мир ради меня.

Обычный человек счел бы такие слова безумием. Но Яньлань знала: княжна поверит. Ведь она и сама не была обычной смертной, для которых боги, демоны и духи бесконечно далеки. Все члены императорского рода знали, что Чэн Юй выжила только благодаря силам ста цветов и служат ей бессмертные духи.

И теперь, наблюдая, как от лица Чэн Юй отхлынула кровь, как исчез «нежный румянец, проступающий на коже цвета снега», как бледность кожи сменилась мертвенной белизной, Яньлань поняла – расстановка сил в их разговоре полностью изменилась.

Но Чэн Юй должна была не просто поверить ее словам. Она должна была убедиться полностью, должна была отбросить все сомнения. Потому что Яньлань говорила чистую правду.

Подперев щеку рукой, девятнадцатая принцесса продолжила:

– Во всем мире знают, что нрав бога воды свободен, как ветер и поток. На Небесах вокруг него всегда вились бессмертные красавицы. Но ни одна не продержалась дольше нескольких месяцев. – Она вздохнула. – Так что если ты думаешь, что он любит тебя… Ну, тешь себя надеждой, если хочешь.

Теперь Яньлань могла дышать свободно – в отличие от первой половины разговора, когда она то и дело задерживала дыхание, ни на мгновение не смея расслабиться.

Ресницы Чэн Юй медленно дрогнули, словно крылья раненых бабочек, беспомощно трепещущие на ветру.

– Что до того, любит ли он меня… – Яньлань медленно продолжила: – Я не знаю. Но когда-то он пожертвовал половиной своей силы, чтобы спасти меня. Отправив меня в мир смертных для восстановления, он сам последовал за мной. Чтобы защищать меня на пути взросления, он стал великим генералом нашей страны.

Дрожащие ресницы-крылья замерли. Застыло и лицо Чэн Юй. По его выражению Яньлань словно прочла будущее: пара раненых бабочек погибнет с приходом осени, и смерть эта будет тихой, болезненной и печальной.

– Похоже, Чан И действительно была для него особенной… – тихо произнесла Чэн Юй. Затем внезапно спросила: – Ты не обманываешь меня?

Этот вопрос удивил Яньлань – он обнажал слабость. Она бы никогда так себя не унизила. Но Чэн Юй, казалось, не осознавала, что ставит себя в невыгодное положение, и не беспокоилась, что проявленная слабость уронит ее в глазах Яньлань. Не дождавшись ответа, она с беспокойством переспросила:

– Ты ведь не обманываешь меня?

Яньлань откинулась в кресле и одарила ее своим отточенным до совершенства ледяным надменным взглядом.

– С какой стати я стала бы тебя обманывать? Если не веришь, спроси у самого генерала. Или у наставника государства.

Чэн Юй замолчала. В ее лице не осталось ни кровинки, бесцветны были и губы – ей будто нанесли смертельный удар. Сидящая с до боли прямой спиной, она напоминала хрупкую ледяную фигурку. Наконец княжна прошептала:

– Ты говоришь, что ты – Чан И. Но если ты и есть та, кого он любил всем сердцем… почему тогда он… – Ее голос дрогнул, она замялась, не находя нужного слова. – Почему он был так… добр ко мне?

Что-то вдруг сдавило грудь Яньлань. Ее раздражало, что даже в таком состоянии Чэн Юй умудрялась ее задеть.

– Потому что я не могу полностью вспомнить прошлое и стать той Чан И, которую он любил всем сердцем. Я очень его разочаровала.

Долгое время эта мысль мучила Яньлань. Но когда она увидела, как ранили эти слова Чэн Юй, ее собственная боль будто поутихла. Девятнадцатая принцесса, все так же подпирая щеку рукой, вздохнула и вдруг нашла в этой ситуации нечто забавное:

– Но чем сильнее он во мне разочаровывается, тем больше это доказывает, что никто не заменит ему Чан И, не так ли? – Она вздохнула и с поддельным сочувствием тихим нежным голосом добавила: – Оставь. Мы с тобой разные, ты всего лишь смертная. В эту игру с моим братом тебе не сыграть. Ты ее не потянешь.

За окном падал снег, фигура Чэн Юй постепенно растворялась в снежной пелене, пока совсем не исчезла в глубине сливового сада. Яньлань, полулежа в инвалидном кресле, смотрела на пустынный посеребренный сад и рассеянно грела руки у жаровни.

В этом словесном поединке она одержала безусловную победу. Казалось бы, ей стоило радоваться, но в глубине души она не чувствовала ничего, кроме холода. Она не знала почему. Неожиданно ей вспомнилась Чан И.

Обрывки воспоминаний о богине цветов были беспорядочно разбросаны в ее сознании. Принцесса не помнила, какой на самом деле была Чан И, но что-то подсказывало – та никогда не стала бы так коварно рвать связи третьего принца с другими.

Правильно ли она поступила?

На миг Яньлань охватило смутное ощущение собственной низости. Но она тут же нашла оправдание: она ведь не лгала Чэн Юй. Каждое ее слово было правдой. Она лишь предостерегла княжну от будущей сердечной боли – разве это не благодеяние?

Небожительница Чан И не совершила бы подобного, но это не значит, что их характеры различны. Просто Чан И не любила третьего принца так, как любит его Яньлань.

Она – Чан И, единственная, кто по-настоящему дорог его высочеству. Она любит его, и в ее действиях нет ничего предосудительного.

Яньлань выпивала чашу за чашей, ощущая, как хмель окутывает сознание.

В ночной час Крысы, когда в мире воцаряется полная тишина, Чэн Юй сидела у окна. На коленях у нее лежал свиток с сутрами, у ног тлели угли в жаровне. В приоткрытое окно падал свет дворцового фонаря из бараньей кожи. В желтоватом сиянии кружились снежинки. Прежде унылый вид за окном преобразился: жухлые деревья покрыл снег, и теперь они казались нефритовыми изваяниями неземной красоты.

Чэн Юй держала «Сутру основных обетов бодхисатвы Кшитигарбхи»[34], переписанную убористым почерком. Именно эту сутру следовало переписывать для избавления от бед. С тех пор как княжна поселилась во дворце, она переписала десять свитков. Первые три она писала кровью – говорили, что такие молитвы действеннее. Но к четвертому свитку обмороки от кровопотери стали слишком частыми, и пришлось перейти на обычную тушь.

Перед последней битвой при Гуйдане Чэн Юй вдруг охватило беспокойство, и она снова стала писать кровью. Этот кровавый свиток княжна закончила лишь сегодня на рассвете, и теперь он покоился у нее на коленях.

Чэн Юй задумчиво смотрела в окно. Вдруг в тишине ночи раздался хруст ветки, сломанной под тяжестью снега, что привело ее в чувство. Она опустила голову и начала медленно перелистывать сутру, с каким-то странным интересом останавливаясь на страницах, которые переписывала заново из-за ошибок, вызванных душевным смятением.

Но, не дочитав до конца, она захлопнула сутру и протянула ее к огню жаровни.

Если так подумать, все это было до смешного нелепо. Кроме первых двух свитков молитв за здравие великой вдовствующей императрицы, императрицы-матери, императора и сутр с молитвами о победе в войне, все остальные сутры она переписывала ради безопасности братца Ляня. То была ее молитва и упование, просьба к богам сберечь его. Но ему они оказались без надобности. Он – бог воды. Не смертный. Война людей для него – всего лишь игра, не представляющая опасности. И уж тем более ему не нужно, чтобы она переписывала сутры и молилась за него.

Чэн Юй не поверила всему, что сказала Яньлань. Она никогда не была из тех, кто доверяет только одному источнику. Принцесса говорила, что можно спросить у наставника государства – действительно, никто не знал Лянь Суна лучше него. Поэтому княжна пошла к нему, несмотря на снегопад.

Наставник государства, решив, что она хочет узнать о ходе войны с помощью его магии, встревожился и, не дожидаясь вопросов, решительно отказался:

– Судьбы человеческих государств предопределены Небом. Мы, даосы, можем направлять течение событий, но не вмешиваться в них силой чар. Разведывать военные дела на расстоянии – значит вмешиваться, за это последует кара Небес. Прошу вас, оставьте эти мысли.

Когда же Чэн Юй объяснила истинную цель визита, даос судорожно сглотнул:

– Пожалуй, небесная кара была бы легче… Можно я все же выберу ее?

Увидев застывшее лицо княжны, Су Цзи надолго замолчал, затем вздохнул:

– Сегодня вечером генерал назначил мне встречу. Может, вы спросите его сами?

Конечно, третий принц не вернулся из Шуанши – он общался с наставником государства через небольшой пруд в его имении.

Пруд покрылся тонким слоем льда. Наставник государства держал подобающий случаю фонарь – «Снежная ночь у реки». В его тусклом свете постепенно проявился водопад и мужская фигура. Наставник государства шагнул вперед, и Чэн Юй услышала, как он сказал:

– Ваше высочество третий принц.

Раньше в ее присутствии он всегда называл Лянь Суна «генералом».

«Ваше высочество». Не каждого удостаивают такого титула, и уж тем более редко услышишь такое из уст наставника государства. Среди смертных не было принцев с фамилией Лянь. Это уже многое объясняло.

Су Цзи посторонился, показывая Чэн Юй, и с трудом выдавил:

– Княжна пришла вечером, чтобы… чтобы…

– Я пришла, чтобы задать третьему братцу Ляню несколько вопросов, – спокойно произнесла Чэн Юй, прерывая наставника государства.

Она давно не видела Лянь Суна. Ей потребовалось немало времени и вся ее смелость, чтобы поднять глаза и взглянуть на ледяную поверхность. Но, возможно, из-за ночного мрака, а может, из-за снега, ей не удалось разглядеть его лицо в отражении. Все, что она видела, – лишь фигура мужчины в белых одеждах, спокойно стоящего перед водопадом. Однако это и правда был Лянь Сун.

И он молчал.

Однако Чэн Юй пришла не для того, чтобы вспоминать прошлое и искать в нем следы былой нежности. Глубоко вдохнув, она прямо спросила:

– Ты – бог воды, верно?

На мгновение между ними повисла тишина. Затем Лянь Сун спросил:

– Почему ты так говоришь?

Его голос звучал ровно, без удивления. Будто он давно был готов к тому, что она рано или поздно узнает правду. Или будто ее мнение и знание не имели значения.

– Ты бог воды, – ответила Чэн Юй вместо него. И знала, что ответ был правильным. У нее закружилась голова.

Лянь Сун не стал ни отрицать, ни объяснять, а лишь сказал:

– У тебя наверняка есть еще вопросы.

– Да. – Она попыталась улыбнуться, но губы словно одеревенели. – Второй вопрос… о Чан И.

Произнося это имя, она сама на миг застыла, а затем пристально вгляделась в ледяную поверхность и поэтому уловила, как его рука с веером дернулась, будто он вдруг крепко сжал рукоять.

– Была такая девушка… не смертная, богиня. Ты пожертвовал половиной своего совершенствования, чтобы спасти ее, верно?

Через тысячу ли разделявшего их пространства трудно было разобрать, изменилось ли его лицо. Лишь после паузы Лянь Сун коротко ответил:

– Да.

Чэн Юй резко закусила губу. Во рту появился привкус крови.

– А, – бессознательно откликнулась она, вспоминая слова Яньлань. Собравшись, княжна продолжила: – Яньлань – ее перерождение. Ты пришел в наш мир и притворился смертным… ради нее? – Чэн Юй незаметно облизала ранку. – И великим генералом стал тоже из-за нее?

Возможно, этот вопрос был проще предыдущего. Или же они были похожи: раз уж первый получил ответ, второй не стоил времени. Лянь Сун ответил:

– Да.

– Понятно… – бессмысленно пробормотала Чэн Юй, затем, будто бы движимая чистым любопытством, спросила: – А на Небесах у тебя в прошлом было много красавиц?

Немного помолчав, он снова повторил:

– Да.

Чэн Юй замерла на месте, не зная, что спросить еще. Порыв снежного ветра вызвал легкое головокружение – совсем как сегодня утром, когда она дописала последний знак кровавой сутры и резко поднялась со стула. Наверное, она слишком устала за этот день, да и на холоде простояла долго…

Очнувшись от задумчивости, княжна вспомнила про последний вопрос.

– Я… я такая же, как они? – Ее голос дрогнул. – Как те красавицы… я тоже просто развлечение?

Но почти сразу же перебила сама себя:

– Нет, не отвечай.

Проведя рукой по лицу, княжна случайно задела уголок глаза. На пальцах осталась влага.

– Я беру этот вопрос назад. Вопросов больше нет.

Подняв голову, Чэн Юй увидела обеспокоенный взгляд наставника государства. Она как ни в чем не бывало потерла лицо.

– Тут очень холодно… Я пойду.

На ледяной поверхности не отразилось ни единого движения. Княжна взяла фонарь из рук Су Цзи, больше не оглядываясь на пруд.

Ей было больно уже оттого, что она задала такой унизительный вопрос. Поэтому она не дала Лянь Суну ответить. Если бы она была не просто развлечением, он бы, конечно, возразил, чтобы не позорить ее слишком сильно. Но он промолчал. На все прочие вопросы генерал отвечал быстро и четко и только этот вдруг оставил без внимания.

«Как хорошо, – подумала Чэн Юй, – что я не позволила ему ответить».

Выходит, Яньлань не обманула ее. Девятнадцатая принцесса не солгала ни единым словом.

Нрав бога воды действительно был свободным, как ветер и поток, – бесчисленные красавицы сменяли друг друга, как косяки рыб в реке. Но все они служили способом убить время. Любил Лянь Сун лишь одну женщину – богиню по имени Чан И.

Вообще-то, имя Чан И она слышала и раньше. Древний кипарис у гробницы Южной Жань как-то упрекнул ее в невежестве относительно истории цветочных духов. Потому княжна расспросила Яо Хуана о прошлом и узнала всю историю Чан И.

Она ни мгновения не сомневалась в чувствах Лянь Суна к этой богине. Когда Яо Хуан рассказывал Чэн Юй историю их отношений, даже она тогда подумала: «Бог воды действительно любил ее».

В то время Чэн Юй задумалась и о богине Наланьдо, потому что из разговора с древним кипарисом знала: та тоже считала бога воды своим мужем. Тогда она даже восхитилась сложностью этого любовного треугольника.

Она и не думала, что сама сыграет роль в этой истории.

Яньлань была права: простая смертная не сумеет сыграть с богом, это ей не по силам. Ее роль – диковинка для развлечения. Какое у нее право надеяться занять сколь-нибудь важное место в жизни третьего небесного принца? У его высочества будет увлекательная жизнь, полная громких и знаменательных событий; возможно, он любит Чан И, но его заставят жениться на богине Наланьдо… Или в конце концов воля Небес согнет его собственную и он полюбит предназначенную жену, обретя семью в лице древней богини…

Но разве это имеет отношение к ней, смертной? По сравнению с ними она лишь пылинка.

Первая снежная ночь в Пинъане… оказалась слишком холодной.

К счастью, покои княжны хорошо прогрели, так что даже мороз, проникавший в приоткрытое окно, можно было терпеть.

Когда пламя лизнуло пальцы, Чэн Юй вздрогнула и очнулась от воспоминаний. Свиток выскользнул из рук, развернулся в воздухе и рухнул в жаровню. Кровь, высохшая на страницах, уже не алела – знаки казались бурыми, даже какими-то ржавыми. Сутра лежала в огне, словно старый ненужный инструмент, без сожалений отданный пламени.

Двадцать тысяч знаков обратились в пепел в одно мгновение. Лишь обложка и первая страница, свесившиеся за край жаровни, уцелели.

Чэн Юй наклонилась, чтобы поднять лежащие на земле обрывки, и собиралась выбросить их в жаровню, но ее взгляд случайно упал на слова «так слышал я»[35] и замер.

Слезы покатились сами собой.

«Что хорошего в любви?» – подумала она.

Той ночью Чэн Юй уснула только к часу Тигра. Сон ее был тревожным. Долгое время она лежала с закрытыми глазами, постепенно погружаясь в дремоту, не понимая – уснула она или все еще бодрствует. В сознании всплывали обрывки воспоминаний, смешанные со сновидениями.

То ей виделся Лянь Сун в мягком свете бронзовой лампы в форме журавля – его теплый взгляд, пальцы, которыми он стирал с ее ресниц слезы так осторожно, будто она была величайшей драгоценностью. То вспоминалась высокая терраса в усадьбе Сокровенных воспоминаний – как он стоял рядом с Яньлань и отвернулся, когда ее, запутавшуюся в поводьях, поволок за собой взбешенный жеребец. То горячий источник в глубине кленового леса и ледяной голос: «Больше не приближайся ко мне. Держись от меня подальше». И наконец, пруд в имении наставника государства, где на ледяной поверхности вдруг проступило его лицо, и когда она спросила: «Я тоже всего лишь развлечение?» – Лянь Сун нахмурился и с холодной усмешкой спросил в ответ: «А что же еще?»

На самом деле он не говорил таких слов, и Чэн Юй сама не знала, откуда взялся этот образ.

Она будто стояла на краю обрыва, и чья-то невидимая рука столкнула ее вниз. Мгновение невесомости – и вот она уже парит в тумане, тело легкое, а сердце пустое. Кажется, она понимала, что видит сон.

В тумане возникла Яньлань в инвалидном кресле. Прикрыв веки, она смотрела на нее с жалостью: «Ты всего лишь смертная. Мы с тобой разные».

Затем Чэн Юй с грохотом рухнула на землю – однако предполагаемой боли не последовало. Некоторое время она оцепенело лежала, затем собралась с силами и поднялась. Вокруг все так же белел туман. Под ногами ощущалась мягкая ненадежная поверхность: то ли вата, то ли трясина. Чэн Юй пошла вперед, проваливаясь то одной ногой, то другой. Просто брела вперед, сама не зная куда.

Внезапно туман рассеялся. Впереди появился свет, и в нем возникли две фигуры. Послышались голоса.

– С тех пор как Мо Юань запечатал врата Жому, прошло семьсот лет. Он не хочет, чтобы ты открыла их. Потому за эти сотни лет ты перепробовала все способы, но не смогла их открыть. Он желает удержать тебя.

Говорившая стояла к Чэн Юй спиной в нескольких чжанах от нее. Высокая и стройная, она была облачена в ярко-желтые одежды. Фигура казалась Чэн Юй знакомой, как и голос. Это было странное смутное чувство узнавания, которому она не могла найти объяснения. Дева в желтом продолжала:

– Сын Бога-Отца… Если он не захочет бороться, то просто останется в стороне. Но если решит сражаться – ты сама видела, как за семь веков он положил конец беспорядкам и объединил четыре клана. И если бы не ты, он давно установил бы свою власть над пятью кланами. Если он хочет удержать тебя – он тебя удержит. Даже если мы объединим силы, нам не открыть Врата, чтобы провести через них людей. Оставь все как есть.

Чэн Юй слышала каждое слово, но не понимала, о чем речь. Когда говорящая замолчала, женщина в белых одеждах напротив нее подняла голову, и княжна наконец разглядела ее лицо.

Она совершенно точно никогда не видела такого лица – ни во сне, ни наяву. Потому что такое прекрасное лицо невозможно забыть, даже будь оно тенью из грез.

Княжна невольно приблизилась, но ни одна из женщин не заметила ее присутствия.

– Ты давно не делала предсказаний. Увидела этот конец, не так ли?

Когда девушка в белых одеждах заговорила, внешние уголки ее глаз изогнулись в легкой улыбке.

Она была необычайно красива и холодна – будто высечена из снега и льда. Белые одежды, черные волосы и единственное украшение в них – заколка в виде фениксового пера из белого нефрита. Взглянешь на нее, и на ум придут образы гордой стойкой сливы-мэй в горах да стылой северной земли, где властвуют лишь холод и стужа.

Но в глазах… В глазах ее холода не было. Раскосые, с приподнятыми внешними уголками, – когда их обладательница улыбалась, они наполнялись завораживающей чувственностью.

– Ты знаешь, что я нашла способ открыть Врата. Но ты не хочешь моей смерти. – Девушка в белых одеждах вздохнула. – Однако никто не может воспротивиться воле Небес.

В ее голосе звучала почти беспомощность:

– Ты – богиня света и истины. Мудрейшая из мудрых, прозревающая судьбу. Ты лучше других знаешь: предначертанного не изменить. Ни тебе, ни мне… – Она на миг замолчала, устремив взгляд вдаль, а после выдохнула: – …ни Мо Юаню.

Затем красавица в белом быстро сменила тему:

– Я пришла, потому что знаю твое предназначение. Ты тоже его знаешь. Сотню тысяч лет ты скрывалась в горах Гуяо, не интересуясь мирскими делами, именно потому, что ты уже видела конец и сосредоточенно ждала, когда я приду, не так ли? – Она снова слегка приподняла уголки глаз, и это движение придало ее холодному облику очарования, за которым, впрочем, все так же таился клинок. – Почему теперь вдруг передумала?

Некоторое время между небом и землей слышался лишь свист ветра. Наконец девушка в желтых одеждах ответила:

– Для меня это нестерпимо.

Дева в белом будто бы с удивлением рассмеялась:

– Нестерпимо? Что же ты не можешь стерпеть? – Она неожиданно положила руку на плечо собеседницы, провела пальцами по черным, как вороново крыло, волосам девушки в желтом, приблизилась и с улыбкой сказала: – Ты, самая безжалостная в этом мире, ты, рожденная из света, ты, не ведающая ни семи чувств, ни шести желаний, вдруг не в силах молча смотреть, как я сама ищу себе погибель?

Ее ледяные черты преобразились, в них появилась милая игривость.

– Во всех мирах не было никого, с кем ты не могла бы расстаться. А теперь ты говоришь, что не можешь меня потерять. Значит, у меня больше нет сожалений.

Девушка в желтом пропустила ее насмешку мимо ушей и отстранилась.

– Правда нет сожалений? А как же Мо Юань?

Улыбка на лице второй девушки медленно угасла. Прошло достаточно много времени, прежде чем она ответила:

– Он… Я не задумывалась, жалею ли я о нем.

Она отступила на шаг, опустилась на каменную скамью и прижала руку ко лбу. Черты ее лица застыли, превратившись в ледяную маску.

– Я не могу сожалеть. И не смею.

Вслед за ее словами надвинулся густой туман, и обе девушки, которые только что разговаривали недалеко от Чэн Юй, исчезли. Мир вокруг погрузился в неопределенность. Оставшись одна в белесой пустоте, Чэн Юй на миг растерялась, но на этот раз не стала бродить наугад, проваливаясь на каждом шагу, а просто села. Вскоре туман рассеялся, и она увидела лунную ночь.

На крыше дома при серебристом свете луны она разглядела тех же двух девушек. Красавица в белом сидела, поджав ноги, а дева в желтом лежала. Поскольку последняя лежала на боку спиной к Чэн Юй, та по-прежнему не могла разглядеть ее лица.

Ледяная красавица держала в руке кувшин с вином и смотрела вдаль. Ее голос звучал задумчиво:

– Все случится завтра.

Девушка в желтом, не меняя позы, ответила:

– Говорят, через семь дней Мо Юань проведет над Девятью небесными сферами церемонию возведения в ранг небожителей. Интересно, состоится ли она после того, как мы откроем врата Жому?

Ее собеседница подперла щеку рукой. Казалось, она размышляла вслух:

– Новый Верховный бог неба и земли вправе пересмотреть ранги небожителей. – Она замолчала, затем лениво покрутила кувшин в пальцах. – Слышала, он предлагал тебе стать повелительницей цветов в новую эпоху?

– Я не согласилась, – равнодушно ответила девушка в желтом.

Дева в белом сделала несколько глотков, и румянец выступил на ее бледных щеках, хотя взгляд оставался ясным.

– Все сущее рождается из света и им питается. Он прав: во всех мирах нет более подходящей богини на роль повелительницы цветов. – Она наклонилась к лежащей и улыбнулась. – Хоть ты и отказала, он, конечно, не отдаст место богини цветов никому другому. Начало новой эпохи – время неспокойное. Важно, чтобы у всякого места имелся свой бог и у всякого бога имелось свое место. Так будет легче. Помоги ему.

Девушка в желтом все так же невозмутимо ответила:

– Я выбрала тебя, как я смогу помочь ему? Должность повелительницы цветов не так уж важна. Даже пустующая, она не поколеблет его власть над мирами. – Она внезапно перевернулась и села. – Погоди… Ты же не…

Собеседница прервала ее:

– Ты знаешь меня – я люблю доводить дела до совершенства. – Подбросив пустой кувшин, она ловко его поймала. – Если я не ошибаюсь, это первая большая церемония возведения в ранг со времен Паньгу и Бога-Отца. Все места дóлжно заполнить – тогда все будет безупречно.

Она спокойно улыбнулась:

– Ты же знаешь, послезавтра меня не станет. А раз шанса выжить нет, зачем беречь бессмертное тело?

Внезапно налетевший густой туман снова все поглотил. Лунный свет, беседующие за вином девушки, черепичные крыши – все исчезло. В мгновение ока сцена сменилась.

Над миром по-прежнему властвовала ночь, и на небе все так же висела луна, только была она кроваво-красного цвета. Повсюду бушевали огни, весь мир походил на огромную печь. Куда ни глянь, земля обратилась в выжженную пустыню, вселяющую ужас.

Но странно: Чэн Юй не чувствовала страха.

Перед ней стоял мужчина, они разговаривали. Княжна услышала, как из ее рта вылетают слова, смысла которых она не понимала:

– Когда бог умирает, в теле остается частица силы, защищающая бессмертную оболочку. Но Шао Вань, сжигая врата Жому пламенем нирваны феникса, отдала мне всю свою силу, не оставив даже частички, чтобы защитить свое нетленное тело. Поэтому, после того как я принесу себя в жертву Хаосу, обязательно останется глоток духовного дыхания.

Чэн Юй услышала, что голос говорившей немного охрип. Та тем временем сказала мужчине, лица которого Чэн Юй не видела:

– Он превратится в семя красного лотоса. Чжаоси, когда придет время, ты отнесешь его в мир богов и передашь высшему богу Мо Юаню.

Она помолчала, затем добавила:

– Просто скажи ему, что это повелительница цветов, которую Шао Вань выменяла для него ценой своего исчезновения. Посади семя, орошай его водой из духовного источника Куньлуня – так оно быстрее обретет форму и займет положенное место богини цветов. Надеюсь, он…

Она надолго замолчала.

Юноша по имени Чжаоси тихо спросил:

– Надеетесь, он… что?

– Надеюсь, он будет дорожить ею и беречь ее, – прошептала она.

После паузы юноша спросил:

– Кем будет это дыхание, в кого оно превратится? В вас, моя госпожа, или в досточтимую Шао Вань?

– Она будет собой, – услышала Чэн Юй спокойный ответ. – Она – это она, а не я и не Шао Вань. Она станет повелительницей цветов новой эпохи.

Каждое слово, обращенное к юноше, слетало с ее губ, но Чэн Юй ощущала лишь потрясение. Речь лилась, как родниковая вода, но она не узнавала ни одного имени, которое произносила, и никогда не бывала ни в одном месте, которое называла. Она не понимала ни единого сказанного слова.

Растерянность и тревога переполняли ее сердце, Чэн Юй отчаянно хотела спросить юношу: почему? Но вдруг до ее ушей донесся шум.

Яростный огонь, выжженная земля, кровавая луна и юноша перед ней – все внезапно исчезло. Чэн Юй резко проснулась.

За ширмой догорала оплывшая воском свеча, ее свет едва освещал покои. На миг княжна запуталась: сон это или явь? Не осталась ли она пленницей сновидения?

Прибежавшая на звук служанка со свечой объяснила, что близлежащий дворец Полного счастья загорелся, придворные бегают и зовут на помощь, потому так шумно. Но пламя удалось усмирить, огонь не пойдет дальше, так что опасность миновала.

Услышав это, Чэн Юй поднялась, набросила накидку и вышла во двор. Над красной стеной, ограждающей двор, виднелись отблески пламени – это горел тот самый дворец. Огонь еще был довольно силен, но на расстоянии казался безобидным – словно обессилевший хищник делает последние бесполезные попытки вырваться из ловчей петли.

Эта сцена показалась Чэн Юй смутно знакомой, словно она уже видела такой огонь во сне, но воспоминания были туманными и неясными.

Она долго стояла там, пытаясь вспомнить хоть что-то, но в памяти всплывали только вчерашние события. Вино, выпитое с Яньлань, и их короткая беседа, ночь, когда она увидела Лянь Суна и задала ему несколько вопросов, выяснив то, чего раньше не знала. Какая же она все-таки смешная: сожгла свиток с написанной кровью сутрой, а потом заснула. Возможно, спалось ей плохо, может быть, ей снилось что-то такое, от чего теперь у нее болела голова. Но что именно ей пригрезилось, княжна не помнила.

Лишь осталось странное чувство, будто она прожила тысячи жизней и прошла бесчисленное количество испытаний. Будто своими глазами увидела, как безбрежные моря сменились тутовыми рощами…

Она помнила, что, засыпая, ощущала растерянность и боль, но сейчас из ее сердца исчезли и печаль, и радость – осталась лишь сосущая пустота.

Чэн Юй бессознательно подняла правую руку и прижала ее к груди. Почему?