Чэн Юй никак не могла уснуть.

Она так и не смогла привести мысли в порядок и просидела всю ночь, скрестив ноги на кровати. Сон не пришел даже с рассветом.

Поскольку теперь княжна была занятой девушкой, изучающей и живопись, и моринхур, у нее не было времени на праздные размышления без уважительной причины. Поэтому она отправила Ли Сян сообщить учителям, что заболела.

Неожиданно это известие быстро дошло до императора, и дворцовый лекарь немедленно явился для осмотра – но, конечно, никаких недугов не обнаружил.

Император был потрясен: в прошлом месяце княжну уже закрывали дома за прогулы, а теперь Хунъюй осмелилась сказаться больной. Государя впечатлила ее дерзость. В знак «восхищения» он снова запер ее на семь дней.

За это время ничего примечательного не случилось, разве что приходил Ляо Пэйин из академии Ханьлинь – за обещанным свитком с благопожеланием.

Изысканно одетый ученый Ляо надеялся снова увидеть Чэн Юй, но пробыл на первом этаже пагоды Десяти цветов совсем недолго, успев лишь полюбоваться пышными цветами и служанкой, которая принесла свиток.

Честно говоря, Ли Сян показалось, что после заточения княжна присмирела. Даже тройной объем заданий не вызвал у нее ни единой жалобы. Более того, каждый вечер после ужина она садилась на смотровой площадке седьмого этажа и играла на моринхуре до глубокой ночи. От ее игры всем хотелось свести счеты с жизнью, но никто не смел мешать княжне так усердно учиться.

Большинство предпочло сбежать – например, Чжу Цзинь воспользовался случаем, чтобы уехать с Яо Хуаном и Цзы Ютанем в загородное имение, оставив Ли Сян, личную служанку княжны, один на один с этим кошмаром.

Через два дня после окончания заточения пришел молодой лекарь Ли.

Едва переступив порог пагоды и услышав громкие звуки моринхура, он содрогнулся, торопливо вручил Ли Сян коробку сладостей и выбежал прочь, зажав уши.

На следующий день навестить княжну прибыли госпожа Ци и княжич Цзи. Они не зря занимались боевыми искусствами – эти гости продержались намного дольше лекаря Ли. Пока Чэн Юй самозабвенно играла, эта пара героев вытерпела целых две мелодии, успев между ними пересказать пару свежих сплетен.

О единственном более-менее важном событии рассказал княжич Цзи.

Сопровождая императора в угодьях Извилистых потоков, князь Цзи, отец Цзи Минфэна, узнал, что государь назначил советника правой руки, находящегося на должности великого ученого советника Чжаовэньгуаня[22], главным составителем нового собрания основополагающих текстов и исторических записок мудрецов древности. Узнал и преисполнился надеждой.

Князь Цзи считал, что их юго-запад – бездуховная пустыня, что его сын ничему путному там не научился и по сравнению со столичной знатью почти невежда. Он возжелал, чтобы его наследник как следует вымок в источнике просвещения, то бишь Пинъане, и пропитался духом учености местных мудрецов. Перед отъездом он слезно просил императора разрешить княжичу остаться в столице для участия в составлении собрания основополагающих текстов под руководством ученых Чжаовэньгуаня.

Император согласился.

Таким образом, хотя князь Цзи уже отправился обратно в Личуань, его сын остался в столице.

В знак милости государь поселил Цзи Минфэна в ныне пустующем дворце Десяти князей, что располагался на одной улице с домом Чэн Юй. Так они стали соседями.

Цзи Минфэн, достойный наследник семьи потомственных ученых, в двух словах разъяснил княжне и госпоже Ци, что отец оставил его в столице вовсе не во имя торжества образования. Княжеский дом Личуаня покорил юго-западных варваров, завершив большое дело. Ликующий император даровал роду Цзи управление над шестнадцатью племенами и пожаловал их семье киноварные письмена на железном свитке[23].

Но еще неизвестно, выказывал государь доверие или испытывал своих подданных, одарив их столь великой милостью и властью. Поэтому осторожный князь Личуаня под благовидным предлогом оставил любимого сына в столице в качестве заложника, дабы доказать преданность династии Чэн.

Пока княжич Цзи и госпожа Ци говорили друг с другом, Чэн Юй безмолвно сидела рядом, подперев подбородок рукой и глубоко погрузившись в свои мысли.

Молодая госпожа Ци, заметив ее отсутствующий взгляд, трижды окликнула подругу, прежде чем та рассеянно отозвалась:

– М-м?

– Что с тобой? – нахмурилась Ци Инъэр.

– Ничего… – безучастно ответила Чэн Юй.

Вскоре Ли Сян понадобилось перенести огромный цветущий куст в пагоду, и она попросила княжича Цзи помочь.

Когда девушки остались вдвоем, госпожа Ци снова спросила:

– Что случилось?

На этот раз Чэн Юй надолго замолчала, прежде чем неуверенно произнести:

– У меня есть подруга… Недавно она попала в одну ситуацию…

Ци Инъэр не первый день жила в мире рек и озер, во многих житейских перипетиях поднаторела, поэтому прекрасно знала: истории, начинающиеся со слов «у меня есть друг, с которым недавно кое-что случилось…», как правило, означают, что «кое-что» случилось с самим рассказчиком.

– О-о? – невозмутимо протянула она и деланно спокойно поинтересовалась: – И что же случилось с этой… подругой?

Нарочито опечаленно вздохнув, Ци Инъэр добавила:

– Может, мы сможем ей помочь?

Чэн Юй опустила глаза и снова надолго замолчала.

– У нее… у нее тоже есть друг. Этот друг… намного старше ее…

Пальцы княжны неловко сжали смычок.

– Она… она всегда считала его старшим братом… Но однажды… однажды…

Тут она внезапно запнулась.

Неизвестно, то ли из-за заикания, то ли по другой причине, но лицо Чэн Юй мгновенно залилось румянцем. Очевидно, ощутив, как горят щеки, она сама смутилась, а затем разозлилась на это смущение.

– Ладно… забудь… – буркнула она и снова подняла смычок, собираясь продолжить играть.

Хотя госпожа Ци не блистала познаниями в делах сердечных, она отнюдь не была глупа. По этим двум фразам она сразу поняла, что Чэн Юй говорит о себе и третьем господине Ляне.

Ци Инъэр изумилась и уже собиралась допросить подругу, но ее опередил мужской голос, раздавшийся от двери:

– Что случилось? Что он с тобой сделал?

В низком голосе звучал гнев.

Это был вернувшийся Цзи Минфэн.

Его неожиданное появление ошеломило Чэн Юй. Она замерла на мгновение, затем нахмурилась и кашлянула.

– Не со мной… Это история моей подруги… – Затем поспешила неловко сменить тему: – Разве княжич Цзи не помогал сестрице Ли Сян переносить цветочный горшок?

Цзи Минфэн резко сдвинул брови и не стал пояснять, что Ли Сян внезапно передумала и решила оставить цветок под ночной росой. Вместо этого он перефразировал свой вопрос:

– Так что же произошло в тот день? Что он сделал с твоей… подругой?

Чэн Юй опустила голову и принялась вертеть смычок в тонких пальцах.

То, что случилось в тот день, можно было бы обсудить с Ци Инъэр, но никак не с мужчиной.

– Ничего особенного… – медленно произнесла она, пытаясь завершить этот разговор. – Не стоит об этом говорить, княжич Цзи.

Цзи Минфэн замолчал.

После недолгой паузы он шагнул вперед.

– Если ты не хочешь говорить, я осмелюсь предположить.

Его лицо не выражало ровным счетом ничего, когда он продолжил:

– Ты хотела сказать, что твоя подруга всегда считала того человека старшим братом, но однажды он… пренебрег ее чувствами и позволил себе вольность?

Потрясенное выражение лица Чэн Юй стало лучшим подтверждением его догадки. Она могла и не отвечать.

Цзи Минфэн сделал еще шаг вперед и устремил взгляд на княжну. Его глаза потемнели.

– Что ты хочешь спросить? Как он на самом деле относится к твоей подруге? И как теперь ей следует с ним себя вести?

После той ночи Чэн Юй мучилась этими вопросами днями напролет. Она не ожидала, что княжич Цзи не только угадает недосказанное, но и поймет, что ее терзало.

Пораженная, княжна невольно выпалила:

– Откуда вы знаете?!

Выражение лица княжича Цзи стало откровенно неприглядным. Он сжал губы и не ответил.

Чэн Юй помолчала. Осознав, что объяснений не последует, она неуверенно предположила:

– О… Вы все это понимаете, потому что вы женаты, да?

Помедлив, она отбросила сомнения и прямо спросила обоих:

– Тогда как вы думаете… как моей подруге теперь следует относиться к тому… мужчине?

Госпожа Ци, переваривавшая услышанное, вздрогнула, услышав про женитьбу Цзи Минфэна.

– Княжич женат?!

В потемневших глазах Цзи Минфэна мелькнули потрясение и гнев.

– Я женат?! – Он так свел брови на переносице, что казалось, будто они срослись. – Кто тебе это сказал?

Чэн Юй растерялась.

В прошлом году, в последние дни в княжеском имении Личуаня, она слышала, как слуги говорили, что госпожа Цинь скоро войдет в дом женой.

Да и в этот раз Цзи Минфэн действительно привез Цинь Сумэй в столицу.

Она помнила, как несколько месяцев назад в лечебнице лекаря Ли назвала ее «госпожой Цзи», а та ее не поправила…

Чэн Юй недоуменно спросила:

– Разве госпожа Цинь Сумэй в прошлом году не вышла за вас замуж?

Цзи Минфэн отрезал:

– Я не брал ее в дом главной женой.

– А, значит, взяли в наложницы, – кивнула она. – Тоже хорошо.

Она уже собиралась закончить этот разговор, но Цзи Минфэн мрачно перебил:

– У меня нет ни жены, ни наложниц. В имении сыграли только одну свадьбу: старшая двоюродная сестра Цинь Сумэй вышла замуж за Цзи Минчуня.

– Да? – Чэн Юй замешкалась. – Значит, старший княжич женился? Что ж, поздравляю его.

Цзи Минфэн пристально смотрел на нее и ничего не говорил.

Княжне показалось, что он желал услышать другой ответ, но ей не терпелось поскорее закончить этот странный разговор и вернуться к главному, поэтому она не стала углубляться в размышления, а снова спросила:

– Так как же, по-вашему, моей подруге теперь вести себя с тем… другом?

Цзи Минфэн судорожно вздохнул, будто ему резко перестало хватать воздуха, отвернулся и холодно бросил:

– Не знаю.

Госпожа Ци понимающе посмотрела на него, затем так же понимающе – на Чэн Юй.

Увы, в таких делах от нее и правда было мало проку, так что ей оставалось лишь откровенно признать:

– Честно говоря, я в таком не очень разбираюсь… – Но она предложила: – Может, спросишь как-нибудь Сяо-Хуа?

Чэн Юй сильно разочаровалась. Сяо-Хуа… Она отлично ее знала: полный хаос в голове, мечтает найти настоящую любовь. Да этот цветочек сама просила у нее советов – какую же помощь она могла предложить?

Княжич Цзи неожиданно спросил:

– А ты? Как бы ты хотела, чтобы твоя подруга теперь относилась к тому мужчине?

Именно потому, что она не могла разобраться в своих мыслях и это здорово выбивало ее из колеи, она и спрашивала других!

Чэн Юй сжала смычок:

– Я не знаю…

Она подумала и спросила княжича:

– А вообще… как люди обычно реагируют в таких ситуациях?

Цзи Минфэн, глядя на нее, медленно ответил:

– Они испытывают ненависть. – Он сжал губы в тонкую линию и добавил: – Ненависть к этому мужчине.

Его ответ ошеломил Чэн Юй. Спустя долгое время она неуверенно произнесла:

– Нет необходимости ненавидеть…

– Тогда если не ненависть, то хотя бы отвращение?

Чэн Юй вспомнила ту ночь.

Она испытала потрясение, растерянность, страх… и, возможно, много других невысказанных чувств, но среди них точно не было ненависти или отвращения.

Неужели первое, что испытывают люди в такой ситуации, – это отвращение?

Она нахмурилась:

– Разве… обязательно испытывать отвращение? – Княжна слабо воспротивилась: – Необязательно же сразу отвращение…

Подняв глаза, она встретилась с ледяным взглядом Цзи Минфэна.

Но тут же княжич внезапно закрыл глаза и, словно не в силах больше выносить этот разговор, резко отвернулся.

– Княжич Цзи, что с вами? – растерянно спросила Чэн Юй.

Он стоял спиной, потирая виски. Когда Цзи Минфэн наконец заговорил, его голос прозвучал хрипло:

– Я неважно себя чувствую… Мне нужно идти.

Кроме как по улице Саньюань от пагоды Десяти цветов до имения Ци добраться было нельзя. На углу этой улицы стояла небольшая винная лавка, где хозяйка Се Седьмая вела скромную торговлю и обслуживала лишь постоянных гостей. Ци Инъэр как раз была таким завсегдатаем и однажды даже привела сюда княжича Цзи выпить.

На закате, покинув пагоду Десяти цветов, госпожа Ци проходила мимо винной лавки, и Се Седьмая, стоявшая за стойкой, ее заметила. Хозяйка поспешно вышла госпоже Ци навстречу и рассказала, что тот самый молодой господин, который приходил с ней раньше, заказал крепкое вино «Одна весна», уже опустошил шесть кувшинов и восемнадцать пиал и явно не собирается останавливаться. У господина на поясе меч, и смотрит господин так, что леденеет все внутри и отпадает какое-либо желание его увещевать, но, если он продолжит в том же духе, дело может кончиться плохо… Хозяйка уже отправила служанку в имение Ци за помощью, но, к счастью, случайно встретила саму госпожу Ци на улице и теперь умоляла ее забрать своего друга.

Хорошо знавшая это место, Ци Инъэр поднялась на второй этаж и вошла в боковую комнату у лестницы. Там у окна действительно сидел Цзи Минфэн, допивавший очередной кувшин. На столе из вяза перед ним уже валялось несколько опорожненных сосудов.

Госпожа Ци прекрасно понимала, почему Цзи Минфэн топит горе в вине, но как его утешить, не знала. Постояв немного, она вздохнула, села рядом и, налив себе чаю, принялась чистить арахис, решив хоть немного скрасить одиночество этого несчастного.

Княжич Цзи молча пил еще некоторое время, затем повернулся к госпоже Ци и неожиданно спросил:

– После моего ухода А-Юй, оставшись с вами наедине, наверняка говорила о девичьих секретах куда свободнее, чем при мне. Может, она рассказала вам что-то еще?

После его ухода подруги действительно беседовали, но вряд ли это можно было назвать «девичьими секретами»…

Ци Инъэр считала себя военным человеком. В последнее время она с головой ушла в усовершенствование метательных огненных шаров, и, хотя Чэн Юй не разделяла ее одержимости, столь опасные штуки ее тоже весьма интересовали. Поэтому, чтобы взбодрить подругу после ухода Цзи Минфэна, госпожа Ци поделилась с ней своими новыми чертежами «бамбукового Огненного ястреба» и даже показала под установленной Ли Сян завесой несколько взрывов.

На вопрос княжича Цзи, говорила ли Чэн Юй что-то еще, можно было ответить, что да, – например, она предложила заменить камешки в бамбуковых ястребах на металлическую стружку, чтобы усилить мощность взрыва… Но вряд ли именно это хотел услышать Цзи Минфэн.

– Например? – осторожно спросила Ци Инъэр. – О чем, как вы думаете, А-Юй могла бы мне рассказать?

Княжич Цзи, глядя в окно, равнодушно ответил:

– Например, о том, что она наконец осознала: на самом деле ей нравится третий господин Лянь.

Госпожа Ци на мгновение замялась. Княжич Цзи сидел с очень мрачным видом, и ей было неловко признаваться, что они с А-Юй не обсуждали ничего, кроме пороховых снарядов. В то же время ее удивило, почему Цзи Минфэн столь безрадостно смотрит на ситуацию. Немного подумав, она осторожно произнесла:

– Честно говоря, я не замечала, чтобы А-Юй испытывала к вам особые чувства.

Эти слова, очевидно, ранили его. Цзи Минфэн посмотрел на нее со сложным выражением лица. Госпожа Ци собралась с мыслями и продолжила:

– Но я также не вижу, чтобы она питала нежные чувства к генералу. К вам обоим она относится, скорее, как к другу и старшему брату… Да, она выделяет третьего господина Ляня, но…

Что ж, Ци Инъэр судила о себе верно: она совершенно не умела утешать. Каждое ее слово лишь глубже вонзало нож в сердце княжича Цзи, но госпожа Ци этого не заметила и искренне предложила:

– На мой взгляд, А-Юй еще не разобралась в своих чувствах, так что у вас с генералом вполне себе равные шансы. Вместо того чтобы топить горе в вине, почему бы вам не воспользоваться моментом и не открыть ей свое сердце? Что думаете?

Цзи Минфэн равнодушно ответил:

– Раз даже вы заметили ее особое отношение к третьему господину Ляню, тут не о чем разговаривать.

Госпоже Ци почудилось, будто в его словах сквозило пренебрежение, но, прежде чем она успела это осмыслить, Цзи Минфэн продолжил:

– Третий господин Лянь вел себя с ней бесцеремонно, но она не рассердилась – лишь немного смутилась и задумалась. Пусть я не знаю ее до мелочей, но понимаю, что для нее это значит. Единственная, кто пока не осознает этого, – она сама.

Цзи Минфэн обычно был немногословен, но под хмелем говорил больше. Госпожа Ци задумалась – в его словах действительно имелся смысл.

Княжич Цзи осушил еще полкувшина и снова заговорил:

– Дело не в том, что я не хочу открыть ей свои чувства. Просто сейчас у меня нет ни права, ни возможности это сделать.

Ци Инъэр претило видеть этого мужчину в таком унынии, так что она попыталась ободрить княжича:

– Может, все же попробуете?

Но Цзи Минфэн будто не услышал ее. Прижав к груди кувшин с вином, он сидел у окна, устремив взгляд на луну, едва появившуюся на темном небе, и, кажется, глубоко ушел в свои мысли. Спустя долгое время он тихо сказал:

– В прошлом году А-Юй какое-то время очень ко мне тянулась… а я настойчиво ее отталкивал. Однажды мне сказали, что, если я оттолкну ее, однажды пожалею. Я не придал этому значения.

Княжич усмехнулся:

– Оказалось, тот, кто это сказал, был прав. Теперь я сожалею каждый день. Горько. Бесконечно.

Госпожа Ци подняла взгляд и увидела, что он закрыл глаза. На его лице не было и тени страдания, но в голосе звучала явная боль.

Она тоже посмотрела на луну и подумала, что Цзи Минфэн, должно быть, сильно пьян, раз говорит с ней так откровенно. В трезвом состоянии он никогда бы не позволил себе таких признаний. Он не из тех, кто любит давить на жалость, а эти слова звучали слишком уж жалко. С тяжелым вздохом госпожа Ци решила, что пора отвести его обратно во дворец Десяти князей.

После той ночи в имении генерала Тянь Бу наконец снова увидела Чэн Юй лишь в двадцать восьмой день девятого месяца – на празднике Цяньнин, дне рождения императора Чэн Юня.

На этот праздник простые люди собирались за семейным столом, а вечером любовались фейерверками. При дворе же церемонии были куда пышнее: рано утром глава ученых чиновников – советник правой руки – и глава военных чиновников – великий генерал – сопровождали чиновников седьмого ранга и выше в государственный храм на горе Большая Яотай молиться за здравие императора. Затем они возвращались во дворец, чтобы поднести имениннику вино долголетия. После чего следовали песни и пляски, которые месяц отрабатывали танцоры и музыканты школы Цзяофан[24], что подчиняется ведомству церемоний. Вечером же все оставались в Императорском саду любоваться фонарями. Словом, день был насыщенный.

Тянь Бу заметила княжну Хунъюй возле хранилища сутр. Недавно настоятель храма, великий наставник Хуэйсин, обрел утраченные тысячу лет назад «Рассуждения Будды о тридцати семи движущих силах»[25], но не мог определить, подлинные они или поддельные, и потому просил третьего господина Ляня помочь с этим делом. Поэтому после молебна Тянь Бу сопровождала третьего господина и наставника Хуэйсина в хранилище сутр, где они ненадолго задержались.

Выйдя оттуда, она сразу увидела Чэн Юй, которая в полном церемониальном облачении княжны стояла под деревом гинкго и смотрела вверх, на его крону.

Этому дереву в государственном храме была почти тысяча лет. Его ствол не обхватили бы и несколько человек, а крона раскинулась подобно крыльям птицы Пэн[26]. В преддверии зимы листья опадали, устилая землю золотым ковром, – зрелище и впрямь стоящее. Лазурное небо, золотое дерево и девушка в одеждах цвета цин – три чистых и ярких цвета. Древнее, будто возвышающееся над всем суетным, дерево и хрупкая прекрасная девушка создавали редкую по выразительности картину.

Третий принц тоже заметил Чэн Юй. Хотя ее господин не остановился, Тянь Бу уловила, когда он на миг замедлился, прежде чем сделать следующий шаг.

Наставник Хуэйсин вел их как раз в сторону гинкго. Звук приближающихся шагов заставил княжну обернуться. Когда она увидела, кто идет, на ее искусно накрашенном, что было редкостью, лице отразился испуг и она тут же отвернулась. Ее служанка недоуменно взглянула на них, что-то шепнула госпоже, но та лишь покачала головой и вдруг, словно спасаясь от стихийного бедствия, подхватила подол и бросилась прочь. На пороге хранилища она споткнулась и едва не упала.

Сердце Тянь Бу дрогнуло. Она вспомнила, как после той ночи, проводив Чэн Юй в пагоду Десяти цветов, она спросила третьего принца, как ей следует вести себя с княжной, если та придет снова. Тогда он ответил, что Чэн Юй больше не появится.

Хотя его высочество так сказал, Тянь Бу ему не поверила. С тех пор как она начала служить во дворце Изначального предела, она повидала немало красавиц, мечтавших привлечь внимание третьего принца и потому стремившихся в его дворец. Но чтобы какая-то красавица, понравившаяся принцу, сама всеми правдами и неправдами пыталась от него отделаться? Такого она не встречала никогда. Впрочем, Тянь Бу и не видела, чтобы его высочеству вообще кто-либо искренне понравился.

Однако после той ночи, как и предсказывал ее господин, юная княжна действительно больше не появлялась в имении генерала. А судя по сегодняшней сцене, Чэн Юй не просто отвергла чувства третьего принца – она, кажется, испытывала к нему настоящий ужас и отвращение.

Их господин, родившийся в пучине Сияющего моря, безупречный и горделивый бог воды, привыкший смотреть на мир свысока, – прежде лишь он судил других, придирчиво отмечая в окружающих дурное. Разве мог кто-то осмелиться судить его? Да и кто вообще был достоин его судить?

Но Чэн Юй осмелилась.

Простая смертная – и осмелилась.

Воистину это был день невообразимых открытий. Тянь Бу боялась даже взглянуть на выражение лица третьего принца.

Тем временем настоятель Хуэйсин, часто видевший княжну в храме вместе с великой вдовствующей императрицей, обеспокоился ее внезапным бегством. Извинившись перед генералом Лянем, он поспешил проверить, все ли в порядке.

Только тогда Тянь Бу осмелилась снова посмотреть на своего господина. Тот с бесстрастным видом кивнул, не проронив ни слова, и после ухода монаха неторопливо направился к дереву гинкго.

Он встал на то самое место, где только что стояла Чэн Юй, холодно окинул взглядом огромную крону, а затем молча вышел за ворота хранилища сутр.

Тянь Бу почувствовала, что с момента появления Чэн Юй третий принц отстранился и внутренне заледенел еще сильнее. Возможно, ее страх разозлил его. Помощница по наитию понимала: его высочеству не нравилось, что княжна его боится. Возможно, это его даже сильно разочаровало. Но то были лишь догадки.

Ясно было одно: весь этот день на лице третьего принца не появлялось и тени улыбки. Временами он хмурился, словно о чем-то размышлял. Но о чем именно – Тянь Бу не знала.

Поскольку праздник был императорским, после возвращения из храма вся знать и чиновники собрались во дворце. В такой день даже те, кто редко пересекался друг с другом, могли случайно встретиться. Поэтому во время вечернего праздника фонарей в Императорском саду они снова увидели Чэн Юй.

Тянь Бу сопровождала третьего принца по дороге, украшенной светящимися фонарями, направляясь к восьмиугольной беседке, в которой их ждал наставник государства Су Цзи.

Его высочество был крайне разборчив в выборе окружения, и обычные слуги его не устраивали, поэтому он всегда брал с собой только Тянь Бу. Однако на дворцовых праздниках присутствие одной служанки выглядело неуместно, поэтому в таких случаях Тянь Бу обращалась в личного помощника или слугу на подхвате. Она бывала во дворце бессчетное количество раз и знала в лицо большинство чиновников. Потому, ступив на дорогу, она сразу узнала человека, беседовавшего с Чэн Юй у группы фонарей в виде журавлей, – это был Ляо Пэйин, ученый академии Ханьлинь.

Одаренный Ляо Пэйин славился своим высокомерным нравом. Тянь Бу видела его несколько раз, и в ее памяти он остался угрюмым молодым мужчиной, который если и общается с кем-либо, то кое-как, ровно столько, сколько того требуют приличия. Но сегодня господин Ляо ее поразил. Даже с такого расстояния было видно, как он оживленно жестикулирует и как сияет его обычно бледное, словно траурное, лицо. Чэн Юй улыбалась, и, судя по ее слегка прикрытому рукой рту, что-то из его слов ее удивило. Ногти тонких и белых пальчиков княжны были выкрашены в алый. Когда такая девушка вот так подносит руку ко рту, она выглядит одновременно и невинно, и очаровательно – очень в ее духе. Даже удивленная, Чэн Юй не переставала улыбаться, явно наслаждаясь беседой.

Заметив приближающихся, княжна рассеянно подняла взгляд и, узнав их, мгновенно побледнела. Однако на этот раз она не убежала, а лишь застыла на месте, бросая тревожные взгляды по сторонам. Когда они приблизились, ее глаза наконец остановились на третьем принце – в них читались страх и смятение, будто она боялась его приближения, но все же заставляла себя оставаться на месте. Когда между ними оставалось не больше трех шагов, Тянь Бу услышала, как Чэн Юй едва слышно прошептала:

– Старший братец Лянь…

Ее бледные щеки слегка порозовели от этих слов.

Хотя она позвала его на грани слышимости, Тянь Бу не сомневалась, что третий принц ее услышал. Однако он не остановился. Будто не замечая Чэн Юй, он прошел мимо с каменным лицом. Ляо Пэйин, собиравшийся было поклониться, растерянно пробормотал:

– Генерал, должно быть, спешит? Или не заметил княжну и вашего покорного слугу?

Тянь Бу тоже удивилась, замешкалась, но, увидев, что господин уже ушел вперед, поторопилась его догнать.

Тянь Бу не удержалась и взглянула на своего господина – его лицо оставалось холодным и непроницаемым, как и в последние дни. Она украдкой оглянулась на Чэн Юй: та, только что зардевшаяся от неожиданной близости его высочества, снова побледнела, а в глазах ее, казалось, застыл намек на тоску. В ночи одиноко мерцали огни фонарей, отбрасывая причудливые тени. Замершая в этом свете, Чэн Юй словно не слышала очередной фразы Ляо Пэйина, лишь безучастно смотрела вслед удаляющимся фигурам, будто так и не поняла, что только что произошло.

Примерно через десять дней после праздника Цяньнин Хуа Фэйу услышала от матушки Сюй, хозяйки дома Драгоценных камений, совершенно ошеломительную весть: молодой господин Юй вновь объявился и выкупил на постоянной основе Чэнь Цзяонян, звезду башни Сна небожителя. Цзяонян славилась своими танцами, и пока господин Юй был в сознании, он наслаждался музыкой и представлениями, а напившись, засыпал у нее на коленях, просыпался и снова пил – короче, тратил на нее бешеные деньги, предаваясь безудержному веселью.

Стоит отметить, что, по мнению посторонних, после того как в двенадцать лет молодой господин Юй потратил на Хуа Фэйу девять тысяч лян серебром, став легендой весенних домов, его пыл к подобным развлечениям заметно поостыл. Вместо этого он с головой ушел в игру цуцзюй, из которой его было не вытащить, и лишь изредка наведывался в дом Драгоценных камений к Хуа Фэйу. Поэтому многие считали, что молодой господин Юй почти что отошел от дел в мире весенних домов.

Однако матушка Сюй из дома Драгоценных камений придерживалась иного мнения. Она всегда возлагала на Чэн Юй большие надежды, твердо веря, что та еще сможет превзойти себя на поприще мотовства. Поэтому она постоянно наставляла Хуа Фэйу, чтобы та получше ублажала молодого господина Юя, дабы он ежедневно являлся тратить деньги именно в их заведении.

Кто бы мог подумать, что то, чего не смогла добиться Хуа Фэйу, удалось Чэнь Цзяонян из башни Сна небожителя! Можно себе представить, как разорвало от возмущения матушку Сюй.

Хуа Фэйу невероятно заинтересовалась этой историей. Она знала, что Чэн Юй вышла из заточения, но и слышала так же, что та по-прежнему учится не покладая смычка. Как под неусыпным надзором Чжу Цзиня и при такой учебной нагрузке ей удавалось выкраивать время на содержание весенней девы? Хуа Фэйу не могла не восхититься. Но затем она вспомнила: ведь молодой господин Юй на самом деле девушка, и Чэнь Цзяонян тоже девушка. Чем же могут заниматься две девушки?

Хуа Фэйу решила лично навестить Чэн Юй в пагоде Десяти цветов, чтобы во всем разобраться.

Однако, прибыв в пагоду, Хуа Фэйу застала самый разгар скандала. Оказалось, Чжу Цзинь, узнав о похождениях Чэн Юй в весенних домах, так разозлился, что едва не умер от ярости.

Зная, что для Чэн Юй, этого гения, проведшего добрую половину своих шестнадцати лет дома взаперти, такое наказание уже не представляло угрозы, он в отчаянии махнул рукой и запер ее в «тихой» комнате[27], приказав стоять на коленях: мол, когда колени распухнут, а кожа заболит, может быть, это хоть чему-то ее научит.

Когда Хуа Фэйу проникла в «тихую» комнату, ее сердце сжалось при виде подруги, неподвижно стоявшей на коленях на холодном мраморном полу. Сбегав наверх, она стащила для нее мягкую подстилку. Чэн Юй с благодарностью устроилась на ней и, убедившись, что за ними никто не наблюдает, тут же развалилась в непринужденной позе, принявшись болтать с Хуа Фэйу.

В отличие от госпожи Ци, простоватая Хуа Фэйу была непревзойденным мастером задушевных бесед. Уже через пару фраз она ловко вывела разговор на тему Чэнь Цзяонян.

– А, это… – Чэн Юй нахмурилась. – Я просто хотела понять, как выглядят по-настоящему влюбленные люди.

Она замолчала, затем неожиданно вздохнула с неподдельной усталостью:

– Раньше я сомневалась… нравлюсь ли я кое-кому.

Поскольку их с Хуа Фэйу привычные беседы всегда вращались вокруг девичьих тайн, Чэн Юй чувствовала себя с ней куда раскованнее, чем с госпожой Ци.

Сяо-Хуа округлила глаза.

– Так ты выкупила Цзяонян, чтобы проверить, ревнует ли тот человек? – Не дожидаясь ответа, она одобрительно кивнула. – Неплохой способ. Обычно мы так и проверяем чувства – если человек влюблен, он обязательно заревнует…

Но тут ее осенило.

– Погоди-ка, – нахмурилась Хуа Фэйу, – чтобы вызвать ревность, разве не нужно было выбрать мужчину?

Внезапно ее лицо исказилось в ужасе. Она потрясенно прикрыла рот ладонью.

– Т-ты… ты что, заподозрила, что госпожа Ци влюблена в тебя?! И… и ты тоже испытываешь к ней чувства, поэтому нарочно выбрала такую красавицу, как Цзяонян, чтобы… чтобы досадить госпоже Ци?!

Не в силах усидеть на месте, Хуа Фэйу соскользнула со стула на пол, бормоча:

– О небеса!

Чэн Юй выглядела еще более потрясенной.

– Между мной и Сяо-Ци ничего такого нет! – Подумав, она нервно добавила: – И с Цзяонян – тоже! Цзяонян влюблена в молодого ученого, – поспешно объяснила Чэн Юй. – Сейчас они как раз копят серебро, чтобы выкупить ее из весеннего дома и быть вместе. Каждый раз, когда я навещаю Цзяонян, я беру с собой этого ученого.

Княжна безупречно соединила причины и следствия для подруги:

– Тот ученый влюблен в Цзяонян, так? Вот я и хотела понаблюдать, как они ведут себя друг с другом. Сравнив это с тем, как ведет себя со мной Лянь… кхм, один человек, я смогла бы понять, нравлюсь я ему или нет. Так я рассуждала.

Хуа Фэйу, которая уже начала переживать, с облегчением выдохнула.

– Ну и что? – с участием спросила она, снова усаживаясь на стул. – Ты потратила столько серебра, столько времени наблюдала. Как думаешь, он тебя любит?

Чэн Юй вдруг задумалась. Через некоторое время она произнесла со странным выражением лица:

– Знаешь, стоит Цзяонян лишь украдкой взглянуть на того ученого, как он тут же краснеет. А если они говорят чуть дольше, он начинает заикаться от смущения.

– Я-я тоже такая! – закивала Хуа Фэйу. – Когда вижу того, кто мне нравится, я веду себя точно так же!

Княжна будто призрака увидела. Помолчав, она мрачно пробормотала:

– Значит, этот человек точно не испытывает ко мне чувств. Ведь он никогда не краснеет и не смущается при виде меня.

Весь любовный опыт Хуа Фэйу ограничивался легкомысленными книжками. Прикрыв рот рукой, она с видом опытной искусительницы уверенно заявила:

– Конечно! Если человек по-настоящему влюблен, как он может не краснеть?! – Она с недоумением уставилась на Чэн Юй: – Он даже не краснеет при виде тебя: с чего ты вообще решила, что ему нравишься? Ты и вправду наивная. – Хуа Фэйу покачала головой с видом огорченного наставника. – Повелительница цветов, ты, право, глупенькая девушка!

Чэн Юй на мгновение остолбенела. В комнате воцарилась тишина.

– Но он поцеловал меня, – с трудом выдавила она наконец, отстаивая свое право не считаться «глупенькой девушкой».

Однако Хуа Фэйу, видавшая всякое в мире любовных утех, лишь снисходительно покачала головой:

– Ты слышала когда-нибудь такую поговорку? «Золото и серебро по природе своей – не деньги, но деньги по природе своей – это золото и серебро». С мужчинами та же история. Если он тебя любит, то, следуя своей природе, захочет поцеловать. Но сам поцелуй по природе своей не значит, что поцеловавший мужчина тебя любит.

Когда она это произнесла, ее лицо озарилось светом мудрости.

Чэн Юй не знала, что и сказать.

– Если он не испытывает ко мне чувств… – сухо произнесла она, – тогда зачем он меня поцеловал?

Хуа Фэйу махнула рукой:

– Ну, конечно же, потому, что ты красивая!

Княжна задумалась и не нашла, что возразить. Она неподвижно сидела на мягкой подстилке, растерянная и подавленная, ее взгляд блуждал в пустоте.

Устав от разговора, Хуа Фэйу налила себе чаю, затем подлила его и Чэн Юй. Внезапно ее осенило, и она возмущенно воскликнула:

– Но как он посмел воспользоваться нашей повелительницей! Такого надо проучить! – Она с жаром повернулась к подруге: – Чжу Цзинь уже разобрался с ним? Если нет, я могу сделать это вместо тебя!

Чэн Юй слабо махнула рукой:

– Не надо. – Бросив на нее взгляд, она добавила: – Ты его не одолеешь.

Сяо-Хуа вспыхнула:

– Да кто этот бессмертный, которого я не смогу победить?

Чэн Юй помолчала:

– Лянь Сун.

Хуа Фэйу поперхнулась чаем:

– О… Да, не смогу.

Затем она замерла, переваривая полученные сведения. Ее рука дрогнула – чашка со звоном разбилась о пол. Чэн Юй бессознательно отпрянула назад.

Хуа Фэйу застыла с изящно поднятым пальцем, ее глаза округлились от потрясения.

– Повелительница… ты хочешь сказать, что это… это генерал Лянь поцеловал тебя?!

Чэн Юй осторожно вытерла чайные брызги с юбки.

– Угу. Ты права: золото по природе своей – деньги, но деньги – это не золото. Значит, его поцелуй не означает любви. Просто я красивая. – Она тяжело вздохнула. – Он часто бывает в кварталах удовольствий: и в доме Драгоценных камений, и в саду Приятной зелени, и во дворе Весенних забав… Наверное, целовал и тебя, и Цзянь Мэн из двора Весенних забав, и Цзинь Саньнян из сада Приятной зелени… Ничего особенного. Я просто надумала лишнего.

Сяо-Хуа поспешно ее поправила:

– «Золото и серебро по природе своей – не деньги, но деньги по природе своей – это золото и серебро». И генерал Лянь меня не целовал!

Потрясенная, она горячо схватила Чэн Юй за плечи:

– Но если это генерал Лянь поцеловал тебя, повелительница цветов, то ты определенно должна придать этому значение! Он наверняка влюблен в тебя! Поверь мне, это правда!

Княжна медленно повернула к ней голову и слегка прищурилась.

– Разве ты не говорила, что «как золото по природе своей – не деньги, но деньги – это золото»? Следовательно, если мужчина любит, он, естественно, поцелует, но поцелуй еще не означает любви?

Хуа Фэйу впечатлилась памятью подруги, но сейчас было не время выражать восхищение вслух. Она подняла палец и таинственно покачала им.

– Это правило работает для обычных мужчин. Но для мужчин, помешанных на чистоте, – нет. Ты должна знать, генерал Лянь… – она понизила голос, – он вот такой помешанный. Чистейшей пробы.

То, что братец Лянь любит чистоту, Чэн Юй знала. Она вспомнила их первую встречу: он вошел в ее беседку прямо с грязной дороги, но его белые сапоги остались безупречно чистыми. Как он этого добился – загадка, но тогда она определенно восхитилась.

Позже ей дважды довелось видеть, как он сражается. Особенно запомнился случай в горах Малая Яотай, где он убил огромных змей. Вся пещера была залита кровью, но он умудрился найти единственное чистое место и спокойно засучил рукава, до которых не долетело ни капли крови. Это зрелище оставило в ее памяти неизгладимый след.

Поэтому княжна согласилась:

– Да, братец Лянь действительно очень щепетилен в вопросах чистоты. Но чтобы до такой степени…

Внезапно Чэн Юй вспомнила ту ночь в имении генерала, когда Лянь Сун без лишних слов прижал ее к земле на берегу горячего источника…

От неожиданного воспоминания ее лицо мгновенно залилось румянцем. Но именно этот неуправляемый поток мыслей заставил ее усомниться в словах Хуа Фэйу. Ведь если бы братец Лянь действительно был помешан на чистоте, разве стал бы он так небрежно прижимать ее к земле? Конечно, нет! Приличный безумец сначала ответственно постелил бы на пол белоснежное одеяло, чтобы во всех смыслах не запятнать свою репутацию чистоплюя…

Хуа Фэйу не заметила сомнений подруги и с полной убежденностью продолжала:

– Из-за своего помешательства генерал Лянь терпеть не может, когда к нему прикасаются. Не то что поцеловать девушку – даже приблизиться к ней больше, чем на семь чи, для него невозможно!

Чэн Юй еще больше усомнилась:

– Врешь. Насколько я знаю, я, Яньлань и сестра Тянь Бу – все мы оказывались к нему ближе семи чи.

Сяо-Хуа всегда мыслила необычно, поэтому кивнула:

– Если он подпустил вас так близко и не оттолкнул, значит, вы для него особенные.

Княжна искренне считала, что Хуа Фэйу несет чушь. Потирая лоб, она сказала:

– Утверждать, что третий братец Лянь терпеть не может прикосновений – несусветная глупость. Если я не ошибаюсь, он завсегдатай весенних домов. – И задала убийственный вопрос: – Если он действительно так ненавидит близость девушек, зачем тогда вообще ходит в эти заведения?

Впервые с тех пор, как Чэн Юй начала воспринимать Лянь Суна как мужчину, а не как старшего брата, ей пришло в голову осознание: он – настоящий повеса, частый посетитель домов утех. Если бы он был ей братом – это не имело бы значения. Но если он… тут возникала серьезная проблема. Чэн Юй остолбенела.

Хуа Фэйу, не замечая ее смятения, невпопад ответила:

– Чем занимается генерал Лянь в весенних домах – прекрасный вопрос. – Она заколебалась, кашлянула. – Вообще-то, я не собиралась рассказывать тебе об этом, повелительница цветов, – она устремила взгляд вдаль, лицо ее посерьезнело, – ведь мы, цветочные девы, тоже дорожим своей репутацией. – Затем Сяо-Хуа украдкой взглянула на Чэн Юй. – Но ты ведь моя повелительница, и, если это касается твоей судьбы, я обязана тебе помочь! – С непоколебимой решимостью она заявила: – Я должна вас свести!

Чэн Юй выслушала ее, но не поняла ни единого слова. Окончательно решившись, Хуа Фэйу сперва заметила:

– Генерал Лянь действительно наш частый гость. Можно сказать, что после тебя, повелительница, он самый важный посетитель нашей матушки Сюй в доме Драгоценных камений.

Княжна не нашлась, что на это ответить. Воспоминания вызвали у Хуа Фэйу бурю чувств.

– Генерал Лянь действительно щедрый гость, не разочаровавший ожиданий наших хозяек. Говорят, он три ночи подряд провел в саду Приятной зелени, балуя богиню пипы Цзинь Саньнян; что был очарован изяществом Цзянь Мэн из двора Весенних забав и подарил ей подвеску со змеиным узлом[28] и сюйяньским нефритом[29], которую завязывают на рукояти меча; что генерал Лянь восхищался моим пением и однажды задержался в доме Драгоценных камений, пропустив утреннее собрание с императором! – Хуа Фэйу сделала паузу. – И это правда: генерал действительно провел три ночи у Цзинь Саньнян, подарил Цзянь Мэн подвеску для меча и из-за меня опоздал на собрание.

Подстилка жалобно затрещала под пальцами Чэн Юй и порвалась. Спокойно, но с опасным блеском в глазах княжна посмотрела на подругу:

– Ты точно пришла нас свести, а не похоронить мои надежды на счастье?

Хуа Фэйу запнулась.

– Но! – Она посмотрела на Чэн Юй взглядом «не надо так торопиться». – Когда генерал оставался у Цзинь Саньнян, я приложила много усилий, чтобы выяснить подробности. Оказалось, в то время у генерала появилось свободное время и он сочинил мелодию для пипы, которую Цзинь Саньнян должна была разучить и исполнить для него.

Сяо-Хуа неторопливо продолжала свой рассказ:

– Эта мелодия была невероятно сложной. Когда Саньнян наконец ее выучила, то радостно послала за генералом. Генерал пришел в сад Приятной зелени, послушал и… пришел в ярость от того, как «убого» она исполнила его мелодию. Взбешенный, он остался у нее. Саньнян три дня переучивала ту мелодию под его неусыпным надзором. Она спала всего по четыре часа в сутки. Три дня и три ночи непрерывных упражнений – у нее пальцы кровоточили… Кровоточили! Лишь когда на третий день она наконец достигла совершенства и снова исполнила пьесу, генерал слегка смягчился и отпустил бедную Саньнян.

С тяжелым вздохом Хуа Фэйу подвела итог:

– Вот и вся история о том, как генерал «три ночи подряд провел в саду Приятной зелени, балуя богиню пипы Цзинь Саньнян».

У Чэн Юй не было слов. Подруга успокаивающе улыбнулась:

– Не волнуйся, история с Цзянь Мэн не такая кровавая. Дева Цзянь Мэн славится своим танцем с мечом, – пояснила она, оживленно жестикулируя. – Половина поэтов Поднебесной посвящали ей стихи. Так вот, однажды генерал посетил двор Весенних забав и заказал ее знаменитый танец «Встревоженный лебедь». Цзянь Мэн с гибким мечом под названием Легкая пыль в белоснежных одеждах была нежна и прелестна, словно ночь в лунном свете. Барабаны забили, она начала танец… Так кружится снег в струящемся ветре, так лебедь летает, встревоженный чем-то![30] Но не успела она сделать и пары движений, как генерал ее остановил. Он нахмурился и сказал: «Ярко-красная кисть гибкого меча не сочетается с ритмом барабанов».

С каменным лицом она продолжила:

– Генерал заставил всех ждать, пока его служанка не сплела на месте семнадцать разных кистей всех возможных цветов. Затем заставил музыкантов играть, а Цзянь Мэн – примерять каждую кисть. Это продолжалось четыре часа! Наконец он выбрал красно-коричневую подвеску со змеиным узлом и только тогда разрешил Цзянь Мэн снова выйти на сцену и исполнить свой танец.

Хуа Фэйу многозначительно посмотрела на Чэн Юй:

– Самые придирчивые ценители обращают внимание лишь на соответствие вида меча манере танца. Но чтобы цвет кисти должен был сочетаться с ритмом барабанов?! – Она безнадежно развела руками. – Я хоть и была влюблена в генерала Ляня прошлой весной, но иногда всерьез задумывалась: а не болен ли он?

Чэн Юй подумала, что Сяо-Хуа, которая прошлой весной была влюблена в генерала Ляня, а этой осенью уже увлеклась каким-то монахом, вряд ли имеет право судить, болен генерал или нет. Да и она сама, посещавшая весенние дома лишь ради хого с цветочными девами, тоже не лучший судья в этом вопросе.

Но, выслушав все эти истории, княжна вдруг начала понимать, почему братец Лянь так себя ведет. В конце концов, он всегда был невероятно придирчив – во всем без исключения.

Чэн Юй откашлялась, поудобнее устроилась на подстилке и попыталась его оправдать:

– Все лучшие музыканты и танцоры Пинъаня собраны в ваших четырех цветочных домах. У братца Ляня просто исключительно высокие требования. Наверное, он заставлял вас переделывать только для того, чтобы насладиться совершенным исполнением.

Она вспомнила, как братец Лянь спрашивал, умеет ли она танцевать и петь, и ее озарила новая мысль. Чэн Юй села прямо, скрестила руки на груди и нахмурилась.

– Думаю, он искренне увлечен искусством песни и танца. – Помолчав, она отвернулась. – Вот же ж, я ведь ничего этого не умею. Лучше всего у меня получается играть на моринхуре. Может, мне стоит поучиться?

Хуа Фэйу тут же пригрозила ей:

– Нет уж! Если научишься, он будет мучить тебя так же, как нас! – На ее лице отразился ужас пережитого, она даже содрогнулась. – В тот раз, когда генерал Лянь провел со мной больше всего времени, он вызвал меня на рассвете и велел петь. Несколько фраз мне не удавались, он хмурился и заставлял перепевать. Я повторила песню пятнадцать раз, пока он не остался доволен. Пятнадцать! – Она посмотрела на Чэн Юй со сложным выражением лица. – Так и появились слухи, что он из-за меня опоздал на утреннее собрание.

Выслушав разоблачение «любовных подвигов» братца Ляня, Чэн Юй испытала облегчение. Она не смогла сдержать улыбку, но, опустив голову, прикрыла ее и, потирая нос, лишь равнодушно произнесла:

– А…

Хуа Фэйу, погруженная в свои мысли, серьезно предупредила:

– О том, что я сегодня поведала тебе, повелительница, нельзя никому рассказывать. – Ее лицо исказилось от печали. – Если станет известно, что такой завидный мужчина, как генерал Лянь, столько раз вызывал нас, но ни разу не прикоснулся… Нам не жить. Придется либо повеситься на белом шелке в три чи[31], либо броситься в реку Байюй. – На глазах у нее выступили слезы. – Ты ведь знаешь, какие строгие требования предъявляют к нам, цветочным девам…

– Угу…

После ухода подруги Чэн Юй перебрала в памяти сегодняшний разговор. Сначала она была не в духе и говорила мало, но даже так беседа вышла оживленной и приятной.

Слушать одну Хуа Фэйу было все равно что смотреть целое представление. Воистину звезда сценических страданий.

Хотя эта, как обычно ненадежная, «звезда» потеряла нить разговора, так и не вспомнив, что изначально хотела помочь Чэн Юй разобраться в чувствах, – именно этот несвязный поток сознания внезапно прояснил мысли княжны, двадцать дней пребывавшей в смятении.

Она прозрела.

Братец Лянь действительно ее любит.

Прозрение ощущалось необычно: будто тучи рассеялись и лунный свет залил землю, осветив все в ее душе; будто удушливый зной внезапно сменился освежающим ливнем, омывшим ее с головы до ног. Теперь она ясно понимала, что мучило ее все эти дни.

Почему братец Лянь избегал ее?

Наверное, потому что любил, а она видела в нем лишь старшего брата, и это его злило. Поэтому он не хотел, чтобы она обо всем узнала.

Но если не хотел, зачем тогда поцеловал ее той ночью?

Наверное, потому, что любовь трудно скрывать.

А если не сдержался и поцеловал, почему тогда велел ей держаться подальше?

Наверное, увидев ее испуг и растерянность, решил, что она не может принять его чувства. Разочаровался и сказал первое, что пришло в голову.

Чэн Юй сама задавала вопросы и сама же отвечала на них. Чем больше она размышляла, тем больше крепла уверенность – все именно так. Уголки ее губ вновь дрогнули в намеке на улыбку.

Ей нравилось такое объяснение, такая последовательность причин и следствий, такие ответы на мучившие ее вопросы. Потому что за двадцать дней самокопания она все яснее понимала: она любит братца Ляня.

Княжна не глупа. Просто никогда раньше не любила и не знала, каково это. Но когда Цзи Минфэн сказал ей, что девушки должны испытывать отвращение, если мужчина ведет себя неподобающе, а она, вспоминая ту ночь с братцем Лянем, после того как первый испуг рассеялся, снова и снова ощущала лишь смущение и робость, – тогда она начала догадываться, что творится с ее сердцем.

Она выкупила Чэнь Цзяонян, чтобы понять, как выглядит настоящая любовь. Она не только желала разгадать чувства братца Ляня – она хотела осознать, как назвать свою привязанность к нему.

«Когда тот ученый видит Цзяонян, он краснеет – это и есть любовь», – объясняла она Хуа Фэйу. Чэн Юй на каком-то глубинном уровне понимала: когда Цзяонян бросала на ученого полный чувств взгляд, сердце того бешено колотилось. Потому что в ночь праздника Цяньнин, в окружении мерцающих фонарей, ее собственное сердце вело себя точно так же при виде Лянь Суна.

В тот вечер в свете фонарей ее сердце лихорадочно стучало. Чэн Юй растерялась, когда он приблизился, – и одновременно жаждала его приближения. Щеки сами собой залились румянцем. А когда он прошел мимо, не удостоив ее взглядом, то ощущение падения в ледяную прорубь возникло не только из-за разочарования.

Теперь она наконец поняла: она любит братца Ляня. Просто была слишком глупа и медлительна.

Как она могла не догадаться раньше? Почему братец Лянь для нее такой особенный? Почему она хочет быть для него единственной? Все просто – она любит его и хочет обладать им безраздельно.

Насколько же она плохо соображает, раз приняла это чувство за привязанность к брату? Ведь даже с родным братом Чэн Юнем они и вполовину не так близки!

Они с братцем Лянем должны были стать парой влюбленных, но из-за ее глупости и медлительности между ними возникло такое недопонимание.

Чэн Юй вылетала из пагоды Десяти цветов, на ходу натягивая обувь. Ли Сян как раз выходила из главного зала и по наитию бросилась остановить госпожу:

– Княжна, ваше наказание еще не закончилось! Куда же вы?

Но ее проворная госпожа уже вскочила на коня.

– Некогда объяснять! Я должна срочно сказать братцу Ляню, что мы созданы друг для друга!

Ли Сян ошарашенно застыла.