Прошло ровно двадцать пять дней с того дождливого вечера в башне Цзяндун. Император вдруг вспомнил, что Чэн Юй уже больше месяца обучается живописи, и пожелал увидеть ее успехи. Наставник дал ей задание: за десять дней написать три картины – осенний вид, лесные цветы и птицы, придворные красавицы.

Наставник больше самой Чэн Юй боялся, что та скверно справится с заданием и навлечет на себя гнев государя, поэтому перестал приходить в пагоду Десяти цветов, чтобы не отвлекать княжну. Более того, он уговорил и учителя игры на моринхуре сделать перерыв. Воистину забота наставника велика, как горы!

Чэн Юй написала картины за два дня.

Теперь она сидела в зале для занятий, хмуро разглядывая свои творения и размышляя: не посетить ли ей снова имение генерала под предлогом необходимости совета? Чэн Юй слышала, что Яньлань часто использует этот повод, и Лянь Сун никогда не отказывает. Видимо, он считал живопись достойным занятием.

Все эти двадцать с лишним дней Чэн Юй пряталась от генерала Ляня, но причина заключалась вовсе не в том, что княжна «еще не все обдумала», как она сказала молодой госпоже Ци. На самом деле Чэн Юй все обдумала еще в тот дождливый вечер у башни Цзяндун.

Она слишком привязалась к Лянь Суну, считала его особенным, близким человеком и наивно полагала, что он относится к ней так же. Поэтому, когда он перестал искать встреч, ее охватили тревога, разочарование и боль.

Но для Лянь Суна она, возможно, никогда не была кем-то важным. Возможно, он считал ее просто знакомой, с которой можно выпить чаю, когда есть время, и помочь, когда ей плохо. А вот когда времени нет, конечно, генералу уже не до нее. Точно так же, как сама Чэн Юй, когда на нее наваливались дела, и не вспоминала о том, чтобы пойти устроить бой сверчков с Ху Шэном из их команды по игре в цуцзюй.

Чэн Юй неправильно понимала их отношения с Лянь Суном, вообразила, что они в самом деле бесконечно близки, словно брат и сестра.

Но вины Лянь Суна в этом не было. Хотя это он предложил ей назваться сестрой – вероятно, это была лишь шутка. Позже он не раз давал понять, что не хочет быть ей братом, но она никогда не воспринимала его слова всерьез.

Когда нужно было услышать, Чэн Юй не услышала. А когда не стоило – услышала. Во всем виновата она.

Осознание принесло не столько стыд, сколько разочарование и боль. Как если бы в ветреную и дождливую ночь внезапно погасла единственная разгонявшая мрак свеча и бесконечная чернота хлынула на княжну со всех сторон, сопровождаемая леденящими душу завываниями ветра за окном. А тепло и свет, что были мгновение назад, оказались иллюзией.

Боль и страх были так сильны, что в ту ночь Чэн Юй сжала одеяло и беззвучно плакала в темноте до самого утра.

Она не знала, как теперь смотреть Лянь Суну в глаза. Встреча с ним стала бы встречей с разрушенной прекрасной мечтой. Вот почему Чэн Юй не хотела его видеть.

В последнее время она часто вспоминала, как жила до того, как ей исполнилось пятнадцать лет. В отличие от других девушек, Чэн Юй никогда не стремилась повзрослеть. Возможно, даже тогда она смутно понимала: взросление принесет много горя.

Княжна думала, что, разобравшись в своих чувствах, сможет спокойно принять холодность Лянь Суна, совсем как в дни, когда княжич Цзи заявил, что не хочет с ней дружить. Тогда она и впрямь расстроилась, но вскоре печаль утихла.

Чэн Юй с детства никому не навязывалась. И никогда не цеплялась за то, что не могла получить.

Но, по мере того как дни шли за днями, а фигура в белом и впрямь уходила из ее жизни все дальше и дальше, Чэн Юй ощущала не облегчение и покой, а всепоглощающий страх. Впервые в жизни ей захотелось вцепиться в кого-то изо всех сил. Она даже думала: если ему не нравится, что она привязывается к нему слишком сильно или же слишком от него зависит, княжна постарается держаться на подобающем расстоянии, как и положено случайным знакомым.

Она не хотела, чтобы он уходил дальше.

Она не могла позволить ему уйти дальше.

В начале часа Змеи Чэн Юй с тремя картинами вышла из дома.

В имении генерала наставник государства докладывал Лянь Суну о событиях, произошедших при дворе за двадцать дней его отсутствия в Пинъане. Третий принц только что вернулся и переодевался.

За это время при дворе, по сути, ничего значительного не случилось. Самым заметным событием стало двадцатидневное отсутствие самого наставника государства, который якобы заболел и не мог присутствовать на собраниях. И даже эта «болезнь» была их собственной выдумкой: пока Лянь Сун отлучался, наставнику государства приходилось изображать его на собраниях двора, поэтому самому Су Цзи пришлось «заболеть».

Император по привычке каждый день вел бесчисленное множество дел и казался весьма занятым, но по большей части разбирал пустяковые донесения. Наставнику государства почти не о чем было докладывать, поэтому он кратко изложил столичные вести и с нетерпением ждал рассказа третьего принца о том, что тот обнаружил во время своей поездки.

Двадцать дней назад его высочество покинул город из-за послания от владыки Загробного мира Се Гучоу.

Третий принц просил у Се Гучоу книгу перерождений повелителя людей Абуто, но его эпоха отстояла от их на двести десять тысяч лет. Даже владыка Загробного мира не мог так быстро отыскать нужные записи среди бесчисленных свитков. Поэтому вместо запрошенного Се Гучоу прислал с гонцом записи своей матери, где также упоминались события времен Абуто. Владыка передал, что, пока не найдена требуемая книга, он предоставляет эти записи третьему принцу для ознакомления. Наставник государства подумал, что Се Гучоу и правда бог во всех смыслах.

По удивительному совпадению в записях говорилось о том, как четыре божественных посланника Цзу Ти помогли своей госпоже создать магический строй для ритуала жертвоприношения Хаосу.

Хотя Цзу Ти принесла себя в жертву в этом мире, она желала распространить благодать на все мириады миров. Поэтому перед жертвоприношением она создала магический строй Единого пути, способный на короткое время соединить другие миры с этим. Именно благодаря этому строю жертва богини Цзу Ти стала благословением для всех миров смертных.

Магический строй состоял из двадцати одной точки и трех узлов, которые назывались Око, расположенных в двадцати четырех местах по всем сторонам земли этого мира. Каждая точка и узел охранялись духами. Особенно ценно было то, что в присланных страницах четко указывалось их расположение.

Хотя магический строй Единого пути давно не задействовали, в его точках и узлах могли сохраниться следы, ведущие к местонахождению богини Цзу Ти. Именно поэтому Лянь Сун, получив записи, немедленно покинул город.

Когда третий принц передал наставнику государства все столичные дела, тот на мгновение остолбенел. Ведь он точно помнил, что просто пришел к третьему принцу узнать про исторические записи Южной Жань. Как же он стал главным помощником третьего принца в поисках богини Цзу Ти? Су Цзи не знал, что и думать.

Но Лянь Сун пояснил, что в его дворце Изначального предела на Небесах давно не хватает толкового чиновника. Когда земные дела принца будут завершены, он намерен забрать наставника государства с собой. Раз уж тому все равно предстоит служить ему, какая разница – начать сейчас или через несколько десятков лет?

Услышав, что даже после вознесения ему придется горбатиться на третьего принца, Су Цзи испытал глухое отчаяние. Он вдруг засомневался в смысле своих многолетних духовных практик.

Однако спорить было бесполезно. За двадцать дней отсутствия Лянь Суна наставник государства почти смирился. Он решил, что это очень даже благородно: помочь его высочеству в поисках богини Цзу Ти, а после защищать ее от посягательств богов, демонов, темных и духов-оборотней, пока божественная сущность досточтимой богини не пробудится. К тому же третий принц обещал переложить это дело на Верховного владыку Дун Хуа, как только тот выйдет из затворничества. Им предстояло трудиться не так уж долго.

Теперь в зале для занятий Лянь Суна наставник государства с надеждой смотрел на третьего принца, который, переодевшись, пил чай.

– Ваше высочество, за эти дни вы, должно быть, обследовали все двадцать четыре точки и три Ока магического строя. Нашли что-то?

Су Цзи спросил прямо, и третий принц ответил так же прямо:

– Я нашел спящего Сюэ И.

Вот только проблема состояла в том, что наставник государства совершенно не понимал, кто или что такое Сюэ И? Человек или вещь какая? Что дает эта находка? Лицо Су Цзи приняло глуповатое выражение.

Лянь Сун взглянул на него:

– В эпоху первозданного хаоса богиня Цзу Ти родилась из света в горах Гуяо в Срединных топях. За свою жизнь она одарила своим благословением четырех божественных посланников: цветок гибискуса Инь Линя, девятицветный лотос Шуан Хэ, тутовое дерево Сюэ И и повелителя людей Ди Чжаоси. Девятицветный лотос Шуан Хэ находился в горах Малой Яотай – это был один из узлов магического строя Единого пути. Тутовое дерево Сюэ И спит там, где расположено второе Око – в степях Цянли.

И спокойно добавил:

– Когда Цзу Ти создавала строй, она, вероятно, поручила трем своим посланникам охранять три Ока. Но в последнем из них, в лесу Даюань, я не нашел и следа цветка гибискуса Инь Линя.

Хотя наставник государства совершенно не разбирался в древней истории Небесного клана, он воспитывал покойного императора… Конечно, и покойный император не был знатоком древней истории богов, но зато был болтуном, который безостановочно нес чушь. Поэтому Су Цзи умел быстро соображать и приспосабливаться к обстановке лучше кого бы то ни было. Он сразу заметил несостыковку в словах третьего принца:

– Почему ваше высочество уверен, что на страже третьего Ока стоит непременно божественный посланник, причем именно цветок гибискуса Инь Линь, а не другой посланник – повелитель людей Чжаоси?

Его высочество нахмурился. Наставник государства догадался, что это движение бровей означает «какой же ты дурак». Его сердце сжалось, но он держался.

Третий принц сказал:

– Повелитель людей – это титул. Как ты думаешь, сколько людей его удостоилось?

В голове даоса мелькнула догадка.

– Значит, повелитель людей Чжаоси и повелитель людей Абуто…

Великий генерал кивнул:

– Один и тот же человек. На языке Южной Жань повелителя людей называли Абуто, но в исторических записях богов единственный повелитель людей именовался Чжаоси, и был он одним из посланников богини Цзу Ти.

Наставник государства просиял:

– В древних книгах Южной Жань сказано, что, когда богиня Цзу Ти совершала жертвоприношение, повелитель людей вел народ к поклонению у алтаря… Если в то время он уже выполнял другие обязанности, значит, третий узел не мог находиться под его охраной.

Не успел он закончить, как его высочество одной рукой развернул на столе чертеж магического строя. Разумеется, это мог быть только чертеж магического строя Единого пути, восстановленный третьим принцем по записям, присланным Се Гучоу.

Су Цзи с любопытством наклонился и увидел, как третий принц взял угольный карандаш и соединил двадцать одну точку, образовав два пересекающихся круга. Два Ока располагались в серединах этих кругов, а третье – ровно в сердце строя, в точке пересечения, обозначая середину всей фигуры.

Третий принц указал на последнюю точку:

– Здесь находится лес Даюань. Общеизвестно, что если в древних магических построениях узлы охраняются истинными божествами, то сильнейший из них стоит на страже самого важного места. Инь Линь был главным среди четырех посланников богини Цзу Ти. Если два других Ока охраняли Шуан Хэ и Сюэ И, то третий, срединный, не мог защищать никто, кроме гибискуса Инь Линя.

Наставник государства кивнул в знак понимания, но тут же осознал другую проблему:

– Ваше высочество только что сказал, что девятицветный лотос Шуан Хэ и тутовое дерево Сюэ И до сих пор спят у узлов строя, но цветок гибискуса Инь Линь исчез… Вы подозреваете, что это связано с возрождением богини Цзу Ти?

Лянь Сун надолго замолчал, прежде чем ответить:

– Если этот мир – тот самый, где развоплотилась богиня Цзу Ти, где был создан магический строй Единого пути и где спят ее посланники… то где, по-твоему, наиболее вероятно ее возрождение из света?

– Конечно, в этом мире, – не задумываясь ответил даос.

Третий принц улыбнулся:

– Но, если богиня Цзу Ти уже возродилась, хотя и не пробудилась полностью, заняв свое место в сонме богов, ее сила должна быть ощутима. Почему же мы ничего не чувствуем?

Наставник растерялся:

– Может быть, она не возродилась по-настоящему?

Его высочество снова улыбнулся:

– «Погаснет Чжаоси, увянут Шуан и Сюэ, не отзовется божественная владычица, опадет цветок гибискуса». Это значит, что, если их госпожа лишена сознания, свет Чжаоси угаснет, девятицветный лотос Шуан Хэ и тутовое дерево Сюэ И завянут, а цветок гибискуса Инь Линь опадет. Так что, если бы Цзу Ти не возродилась, я увидел бы лишь увядший лотос и засохшее тутовое дерево, а не цветы, настолько полные жизни. К тому же Инь Линь должен был бы оставаться в лесу Даюань, а не исчезать бесследно.

Су Цзи задумался, затем его осенило:

– Ваше высочество полагает, что, возможно, цветок гибискуса Инь Линь уже пробудился первым, нашел возрожденную богиню Цзу Ти и теперь пребывает при ней? И именно из-за его вмешательства вы не можете почувствовать ее божественную силу?

Третий принц тем временем дописал на схеме построения два знака и заметил:

– А ты подающий надежды юноша.

Хотя наставник выглядел старше Лянь Суна, с учетом того, что по небесным меркам его высочеству было больше сорока тысяч лет, Су Цзи и впрямь мог считаться «юношей». Так что наставника государства замечание принца не смутило, а даже воодушевило:

– Значит, вы попытаетесь сперва найти Инь Линя?

– Найти Инь Линя так же трудно, как и саму Цзу Ти, – равнодушно ответил третий принц, не отрываясь от чертежа.

Су Цзи продолжил предлагать идеи:

– Раз Инь Линь уже пробудился, Шуан Хэ и Сюэ И, возможно, тоже скоро очнутся? Они же тоже посланники богини Цзу Ти – наверняка между ними есть какая-то связь. Если внимательно наблюдать за Шуан Хэ и Сюэ И, может быть, они, проснувшись, приведут нас к богине?

Лянь Сун все так же небрежно ответил:

– Инь Линь намного сильнее их. Пока существует Цзу Ти, даже если в этом мире останется лишь ее дыхание, он сможет сохранять ясное сознание. А вот два других посланника не пробудятся до ее возвращения в сонм богов. Поэтому наблюдать за ними бессмысленно. – И спокойно добавил: – Раз Инь Линь уже рядом с Цзу Ти, за ее безопасность можно не беспокоиться. Сейчас нам остается лишь ждать книгу перерождений от Се Гучоу.

Наставник государства проникся еще большим восхищением:

– Ваше высочество говорил, что у богов не сохранилось полных записей о досточтимой Цзу Ти, но, кажется, вы знаете о ней все.

Третий принц даже не поднял головы.

– Возможно, потому, что у меня есть один друг, с которым я часто разговариваю. Он старше самой Цзу Ти, но пока не собирается развоплощаться. Он по-прежнему прекрасно себе живет на Девяти небесных сферах, слывет ходячим трактатом Небесного дворца и живым ископаемым всех земель.

Су Цзи выразил легкую зависть, и его высочество загадочно улыбнулся:

– Если после достижения просветления тебе не понравится служить в моем дворце Изначального предела, я могу направить тебя к нему.

Наставник государства сначала принял скромный вид – мол, ему очень неудобно, а затем сразу признался, что не имеет других увлечений, кроме сладостей и чтения книг, и к этому всезнающему другу третьего принца он уже проникся глубочайшим почтением. Если его высочество соизволит представить его, как же он сможет отказаться… и так далее.

Третий принц многозначительно кивнул:

– Хорошо.

Много лет спустя, служа в Рассветном дворце у Верховного владыки Дун Хуа, наставник государства внезапно вспомнил этот момент и пролил на закате горькие слезы запоздалого сожаления.

Но тогда Су Цзи был еще молод, а молодые люди всегда наивны, еще не знают, сколько в этом мире ловушек и ям…

Когда Тянь Бу вошла в зал для занятий, третий принц и наставник государства как раз завершили виток разговора о магическом строе Единого пути. Су Цзи тут же обернулся к помощнице, в то время как Лянь Сун, склонившись над столом с угольным карандашом, что-то правил в чертеже, не поднимая глаз.

Тянь Бу приблизилась и тихо доложила:

– Княжна уже месяц не посещала имение, но только что она принесла три картины. Она просит у вас наставлений. Это задание от учителя живописи, которое впоследствии будет представлено императору для проверки. Если государь останется недоволен, он вовсе велит ей не выходить из дома и учиться за закрытыми дверями. Княжна ужасно боится, что ее снова запрут. Она слышала, что вы искусны в живописи, и потому пришла испросить совета. Она надеется: ваши указания помогут доработать картины таким образом, чтобы они полностью устроили его величество.

Тянь Бу помолчала, а потом добавила:

– Я ответила княжне, что вы по-прежнему заняты и мне требуется спросить вашего разрешения. Сейчас она ожидает в саду восточного двора.

Докладывая, помощница внимательно наблюдала за выражением лица своего господина. Однако Лянь Сун все так же стоял, не разгибаясь, над свитком, разложенным на столе в зале для занятий. Он не поднял головы, и карандаш в его руке не замер. Тянь Бу, кажется, поняла, что происходит.

Небожительница, служившая третьему принцу десятки тысяч лет, на самом деле никогда не задумывалась, почему тот охладел к Чэн Юй. Ведь еще на Небесах ни одна из богинь не оставалась рядом с господином дольше пяти месяцев. Поэтому, когда Лянь Сун начал избегать Чэн Юй, верная помощница сочла это вполне обычным делом, лишь слегка посочувствовав юной княжне.

В дни, когда княжна ежедневно осаждала имение, Тянь Бу казалось, что ее господин испытывает к ней крепкую привязанность – это было необычно, ведь прежде третий принц никогда не тосковал по богиням, которых высылал прочь из дворца. Но спустя месяц, судя по нынешней ситуации, ее господин стал тем равнодушным и бесстрастным принцем, какого она знала, и, кажется, в самом деле не питал к Чэн Юй никаких особых чувств.

Она вновь мысленно посочувствовала юной княжне. Не дождавшись указаний, Тянь Бу осторожно предложила:

– Тогда я передам княжне, что вы заняты военными делами и у вас нет свободного времени, так что ей стоит найти другого наставника.

С этими словами она встала и уже отступила к двери, когда услышала голос господина:

– Картины пусть оставит, а сама уходит.

Тянь Бу замерла, а затем неуверенно протянула:

– Вы имеете в виду…

Лянь Сун по-прежнему не поднимал головы.

– Узнай, какие именно требования государь предъявляет к ее работам.

Когда Тянь Бу отправилась выполнять приказ, сердце ее переполняли сомнения. Господин позволил княжне оставить картины – значит, хотел ей помочь. Но вместе с тем велел ей уйти – значит, явно не желал видеться. Тянь Бу совершенно запуталась, не понимая, что господин думает о юной княжне.

Наставник государства стоял у стола в раздумьях. Когда ранее третий принц покидал столицу, он предупредил его, что, когда Су Цзи будет выдавать себя за него, то должен держаться от Чэн Юй подальше. Тогда даос решил, что его высочество просто не вынесет мысли о близости княжны с самозванцем, и мысленно обвинил его в мелочности. Но теперь, кажется, все оказалось сложнее.

Когда служанка произнесла «княжна», наставник, стоявший рядом, заметил, как вдруг напряглось прежде спокойное лицо третьего принца и как на миг замер угольный карандаш у него в руке.

Даос своими глазами видел, насколько близки третий принц и Чэн Юй, но, после того как служанка доложила о гостье, его высочество велел ее выпроводить. Это было очень странно.

Су Цзи хотел было спросить, что происходит между принцем и Чэн Юй, но, уже открыв рот, вовремя вспомнил, что он, вообще-то, даос. Какой приличный даос проявляет чрезмерное любопытство к чужим сердечным делам?

Вспомнив о подобающем даосу самообладании, наставник государства смущенно закрыл рот.

На следующий день Чэн Юй проснулась поздно, потому что, к счастью, домашнее задание было выполнено и ни один учитель не мучил ее, поэтому она смогла понежиться в кроватке. Едва поднявшись, княжна узнала, что полчаса назад ее навещала некая девушка, которая, застав ее спящей, оставила три бамбуковых трубки для свитков. Ли Сян отнесла их в зал для занятий.

Чэн Юй безо всякого выражения на лице прошла туда, распахнула двери и увидела на столе из золотого дерева наньму три знакомых трубки – те самые, что вчера она вручила Тянь Бу.

Если третий братец Лянь принял ее картины, он не вернул бы их без изменений. Вероятно, внутри, помимо ее работ, были его исправления и указания.

Вчера, когда она приходила в имение генерала, Лянь Сун велел ей лишь оставить картины, отказав во встрече. Чэн Юй, хоть и испытала разочарование и некоторое уныние, утешила себя мыслью, что он действительно занят и нет ничего странного в том, что он не хочет с ней видеться. Случайное знакомство как оно есть. Немного погрустив, княжна успокоилась.

Однако, когда Чэн Юй взглянула на эти три трубки, ее сердце сжалось.

Если бы третий братец Лянь и вправду был так занят, как говорила его служанка, неужели он смог бы за ночь исправить все три ее работы? Либо он, несмотря на занятость, поставил ее дело на первое место, либо… он вовсе не был занят.

Конечно, сейчас она уже не могла самонадеянно предполагать, что верна первая мысль. А значит, ответом была вторая.

Чэн Юй наконец осознала: возможно, Цзи Минфэн был прав с самого начала – Лянь Сун действительно избегал ее.

Она никогда не думала, что тот может ее избегать. Почему? Неужели она ему опротивела?

Воспоминания о том, как Лянь Сун целый месяц делал вид, что ее не существует, обрушились на нее, заставив ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть. Да, это действительно походило на неприязнь.

Но если он действительно возненавидел ее, почему вчера взял картины?

Чэн Юй постояла у входа некоторое время и после мгновения растерянности вдруг разозлилась.

Целых два месяца! Из-за холодности и отстраненности Лянь Суна она металась между надеждой и страхом так долго, волновалась так долго, печалилась так долго, боялась принять решение так долго. Все это время Чэн Юй думала, что ее тоска и печаль вызваны лишь тем, что она неправильно поняла свои отношения с Лянь Суном, что она сама глупа и на самом деле он ни в чем не виноват. Поэтому, даже когда ей было горше всего, она не сердилась на него, а лишь испытывала мучительную боль от невозможности к нему приблизиться.

Но если с самого начала это он избегал ее, если это он намеренно отдалялся от нее… Лянь Сун должен был понимать, что княжна не каменная, что она все чувствует и что ей будет больно.

Чэн Юй столько времени называла его старшим братцем Лянем, и даже если она слишком надоедала ему своей привязанностью – что бы там ни было, – если она ему опротивела и он больше не хотел, чтобы она приближалась к нему, то мог бы сказать ей об этом прямо. Она заслуживала хотя бы этого.

Княжна была и зла, и опечалена, но не заплакала, лишь лицо ее заледенело. Не позавтракав, она оседлала Персика и поскакала в имение генерала. На самом деле, оба дома находились недалеко друг от друга, и раньше, когда она собиралась к Лянь Суну, всегда прогуливалась пешком. Но сегодня Чэн Юй мчалась на коне, потому что не могла ждать ни мгновения – ей нужно было все прояснить.

Однако, добравшись до имения генерала, она снова не застала Лянь Суна. Тянь Бу, увидев ее мрачное лицо, очень удивилась и мягко сообщила, что господин ранним утром отправился в гарнизон. Заметив усмешку на лице Чэн Юй, помощница все так же вежливо заверила, что не лжет.

– Если у госпожи действительно есть чрезвычайно важное дело, по которому ей срочно нужно увидеть ее господина, она может отправиться за ним в лагерь. – Сказав это, она спокойно посмотрела на Чэн Юй.

В тот момент княжна внезапно почувствовала опустошение. Некоторое время она молчала, затем, ничего не ответив, развернула коня и направилась прочь.

Но Чэн Юй не поехала в гарнизон и не вернулась в пагоду Десяти цветов. Весь день она бесцельно каталась на лошади по улицам. К ночи княжна наконец повернула домой и увидела у входа в пагоду Ли Сян, которая беспокойно озиралась по сторонам.

Заметив госпожу, Ли Сян поспешила навстречу и многословно рассказала о том, что сегодня император вдруг неузнанным покинул дворец и заглянул в пагоду Десяти цветов. Он ждал ее в зале для занятий, но, не дождавшись, ушел. На удивление, государь не рассердился, а лишь забрал с собой три ее трубки с картинами.

Чэн Юй вдруг вспомнила, что так и не открыла те трубки, которые вернула Тянь Бу. Подумав, она решила, что внутри лишь ее ученические работы с пометками третьего братца Ляня. Если император откроет их, то поймет, что она ходила к нему за советом. Но что тут такого? Разве это не означает лишь то, что она усердна в учебе, скромна и любит задавать вопросы? Поэтому Чэн Юй не слишком переживала. А насчет того, почему император забрал бамбуковые трубки… Видимо, ему понравились ее работы и он решил, что она досрочно выполнила задание.

Через три дня Чэн Юй получила повеление явиться во дворец, где ее проводили в беседку у озера Тайхэ в Императорском саду.

Она перекинулась парой слов с евнухом-проводником и узнала, что император не только принял ее работы, но и собрал картины нескольких принцесс. Как раз сегодня у него появилось свободное время, и Чэн Юнь созвал их всех в беседку, чтобы оценить картины и указать на недостатки.

Войдя в беседку, Чэн Юй мельком окинула взглядом присутствующих. Самая младшая – двадцать девятая принцесса, самая старшая – шестнадцатая. Десяток принцесс, каждая внешне не похожа на другую, но кое-что их все же объединяло: все они вступили в возраст, подходящий для обсуждения брака. Чэн Юй на миг застыла. «Вот оно что, – подумала она, – а я-то удивлялась, с чего это государь вдруг озаботился моими успехами в музыке и живописи. Оказывается, он проводит «подготовку к замужеству» для этих принцесс[10] и попутно вспомнил обо мне. Выходит, это из-за них я пострадала!»

В Великой Си придавали большое значение шести искусствам. Если принцессы не преуспевали в стрельбе, управлении колесницей и вычислениях – это еще куда ни шло. Но если они были слабы в каллиграфии, ритуалах и музыке – это уже и впрямь был позор для императорского дома. Однако какое это имеет отношение к ней, княжне, которая все равно рано или поздно отправится к варварам, чтобы скрепить союз двух народов браком? Что за злосчастная судьба?! Чэн Юй оставалось лишь сидеть на месте, скрипя зубами от злости в ожидании императора.

Хотя… на что она вообще могла злиться? Ведь, по правде говоря, это принцессы пострадали из-за нее.

Император никогда не задумывался о том, что, выйдя замуж, принцессы могут опозорить его, коль окажутся недостаточно хороши в каллиграфии, живописи, понимании церемоний и музыке. Он всегда считал, что даже грубое воспитание принцесс во дворце должно найти понимание – ведь у него больше сотни младших сестер, а это действительно слишком много. Да и учителей музыки и живописи для Чэн Юй он нанял вовсе не из страха, что она опозорит императорский дом после замужества, как говорил раньше. Все дело в том, что Чэн Юнь хотел свести свою двоюродную сестру со своим великим генералом, а по слухам, генерал предпочитал девиц, искусно играющих на цине, великолепно пишущих картины, обладающих изящным обликом и потрясающих превосходными манерами.

Мудрому государю, который правит, находясь на вершине мира, дóлжно в совершенстве освоить искусство соблюдения равновесия сил. Потому даже женитьбу своего великого генерала император рассматривал как дело государственной важности. Но проблема заключалась в том, что Чэн Юнь и вправду был усердным и просвещенным правителем, да еще и настоящим мужчиной. Как такому прямому и бесхитростному мужлану день за днем ломать голову над тем, как бы свести людей и сыграть свадьбу? Потому он и поручил это дело главному евнуху Шэню.

Евнух Шэнь, как человек дотошный, отлично понимал, что император хочет устроить все тихо и незаметно, без лишних глаз. Иначе, если дело не выгорит, он не только поставит в неловкое положение уже однажды опозоренную отказом княжну, но и навредит репутации императорской семьи. Потому, взвесив все за и против после того, как государь забрал картины Чэн Юй, евнух Шэнь и предложил такой план: за три дня собрать старые работы трех десятков принцесс на выданье, а сегодня пригласить их всех в беседку на воде. Всем объявят, что на этой встрече будут оценивать картины принцесс, а на деле же эта встреча всего лишь возможность для любящего живопись генерала краем глаза увидеть выдающееся мастерство княжны Хунъюй.

Император охотно поддержал эту идею.

В начале часа Обезьяны император наконец появился в беседке. Чтобы придать представлению правдоподобия, он привел с собой не только великого генерала, но и одного из ученых академии Ханьлинь[11], советников левой и правой руки, глав ведомств податей и общественных работ, да еще и наставника государства.

Привел он их совершенно естественно, а по окончании собрания небрежно обронил:

– Сегодня я велел Ляо Пэйину вместе со мной оценить рисунки принцесс. Среди вас, почтенные, есть немало искусных живописцев, так что вы как раз сможете вместе со мной наставить моих сестер на путь истинный.

Даже у советников левой и правой руки, этих старых лисов в человечьем обличье, предложение не вызвало ни малейших подозрений.

Свита проследовала за Чэн Юнем в беседку.

Войдя, император увидел множество коленопреклоненных юных девушек, но с первого взгляда Чэн Юй среди них не разглядел. Он заметил лишь девятнадцатую принцессу Яньлань, которая из-за болезни ног не могла преклонить колени и потому стояла одна. Государь милостиво разрешил всем подняться и занять свои места и только тогда заметил Чэн Юй, сидящую в одиночестве в самом углу, у левого края.

По старшинству и титулам так и полагалось: она была младшей, да и к тому же единственной княжной среди принцесс, потому согласно церемониалу ей и впрямь отводилось место в конце. Но императора беспокоило другое. Генералу он, конечно, окажет честь сидеть рядом, а беседка так велика: если один будет сидеть во главе стола, а вторая – на другом его конце, им придется изо всех сил напрягать зрение, чтобы хотя бы увидеть друг друга, а если у кого-то зрение окажется не очень, то тут уж и напрягать его нет смысла, все равно ничего не увидит…

Чэн Юнь потер переносицу:

– Хунъюй, подойди сюда. Садись рядом с Яньлань.

Поскольку ее девятнадцатое высочество Яньлань единственную из присутствующих принцесс удостоили титула и ее статус был выше, чем у прочих сестер, даже будучи младше шестнадцатой принцессы, она занимала самое почетное место. Чэн Юй же хоть и была всего лишь княжной, зато у нее единственной имелся не только титул, но и собственный удел. Так что император, оказавший ей милость в столь незначительном вопросе, как рассадка, не вышел за рамки приличий.

Чэн Юй поблагодарила государя и с явной неохотой двинулась к указанному месту.

На мгновение в беседке воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким перезвоном подвесок на поясе ее наряда. Княжна была облачена в платье «удержавшее небесную деву»[12]: широкие рукава, розовый атлас в основании, прикрытый сверху белой кисеей. Тонкую, как ивовый прутик, талию подчеркивал пояс, расшитый серебряными цветущими ветвями. Когда Чэн Юй шла, легкая и изящная, то напоминала цветущую по весне вишню, колеблемую ветром.

Император всегда был доволен внешностью Чэн Юй. Он украдкой посмотрел на великого генерала и заметил: взгляды всех присутствующих были прикованы к Чэн Юй, и только его генерал опустил глаза, о чем-то задумавшись. Чэн Юнь нахмурился.

Неожиданная встреча с Лянь Суном в беседке застала Чэн Юй врасплох. Когда она его увидела, все мысли вымело у нее из головы, но в этой пустоте вдруг отчетливо прозвучал голос: «Какая, однако, удача, Чэн Юй. Не ты ли хотела задать ему вопросы?»

Когда княжна осознала, что сегодня ей наконец представился шанс припереть Лянь Суна к стенке и добиться ответов, ее разом накрыло гневом и обидой, тщательно подавляемыми все эти три дня. Ей не терпелось поскорее пережить эту бессмысленную встречу в беседке, чтобы наконец преградить Лянь Суну путь и вытянуть из него правду – даже если и силой.

Чэн Юй всегда была такой: она ненавидела колебаться и терпеть не могла метаться между надеждой и страхом.

Отчего же она вдруг утратила эту решимость?

Быть может, оттого, что Лянь Сун, прекрасно зная о ее присутствии, поскупился одарить ее даже мимолетным взглядом? Когда император велел ей подойти, она все это время искоса наблюдала за ним и точно знала – он ни разу на нее не посмотрел.

А может, причиной стало то особое слово, что Яньлань сказала ему? В беседке не хватало сидячих мест, и, пока евнухи подносили стулья, император вынес на суд чиновников рисунки шестнадцатой и семнадцатой принцесс. Напряжение, витавшее в воздухе, ненадолго рассеялось. В тот момент наставник государства, стоявший рядом с Яньлань, держа картину хрупкой сливы, написанную семнадцатой принцессой, пригласил генерала оценить работу. И Лянь Сун подошел.

Чэн Юй услышала, как Яньлань нежно окликнула его:

– Братец.

Лянь Сун слегка наклонился к сидящей принцессе, чтобы лучше услышать ее. Затем до Чэн Юй донеслись тихие слова Яньлань:

– Я представила императору-брату только ту картину, «Осеннюю лунную ночь», которую написала под вашим присмотром. Она мне показалась самой удачной. Остальные сестры, кажется, принесли по две-три работы. Если император-брат будет недоволен, вы ведь замолвите за меня словечко, правда?

Да… Именно в этот момент Чэн Юй внезапно расхотелось спрашивать Лянь Суна о чем бы то ни было.

Все точно так же, как три дня назад, когда княжна, собрав всю свою решимость в кулак, отправилась в имение генерала, чтобы выяснить отношения, но ее вновь отвергли. Разочарование того дня нахлынуло на нее с удвоенной силой, принеся с собой еще больше усталости и горечи.

Внезапно ее охватила такая безысходность, что все вокруг показалось бессмысленным. Такова была истина: Лянь Сун предпочел наблюдать, как Яньлань пишет картину, но не удостоил Чэн Юй даже взглядом. Как бы там ни было, его отношение к ней стало очевидно. Так о чем же спрашивать?

Поэтому, когда Яньлань снова заговорила с Лянь Суном, Чэн Юй даже не стала прислушиваться. Она просто сидела в оцепенении, ощущая пустоту внутри и саднящую боль в горле. Однако годы жизни при дворе под присмотром вдовствующей императрицы и самого императора выработали в ней привычку: даже если ты измотана и опустошена, нельзя просто сидеть и смотреть в одну точку. Потому она повернула голову и взяла из чаши мандарин в меду.

Только тогда княжна заметила, как семнадцатая и восемнадцатая принцессы перешептываются, украдкой поглядывая в сторону Яньлань и Лянь Суна.

Чэн Юй на мгновение застыла, затем не раздумывая отклонилась назад, чтобы не загораживать им обзор. Семнадцатая принцесса удивленно взглянула на нее, после чего что-то прошептала восемнадцатой. Чэн Юй стало любопытно, и она прислушалась.

– Подумать только, она сегодня особенно нарядилась, а он даже не посмотрел на нее. Все время разговаривает с девятнадцатой сестрой. Знатно она сегодня опозорилась.

Услышав слова сестры, восемнадцатая принцесса опасливо посмотрела в сторону Чэн Юй, но, встретив взгляд княжны, тут же отпрянула. Видимо решив, что та не могла их услышать, она собралась с духом и заискивающе улыбнулась.

Чэн Юй повертела мандарин в ладони, затем подняла голову и незаметно окинула беседку взглядом. И действительно, многие принцессы неотрывно смотрели в их сторону. Кто-то наблюдал за ней, кто-то за Яньлань и Лянь Суном.

Она почти забыла об этом. Но поведение семнадцатой и восемнадцатой принцесс вдруг напомнило ей…

Точно… Их с Лянь Суном связывает кое-что еще.

Он – генерал, который когда-то отказался на ней жениться.

Она – княжна, которую он отверг.

И сегодня был первый раз, когда они показались вместе на людях.

Великая вдовствующая императрица, движимая состраданием, строго запретила как-либо упоминать при дворе о ее связи с Лянь Суном. Великая вдовствующая императрица была властной и грозной женщиной, поэтому действительно никто не осмеливался говорить о них с великим генералом вслух. Однако взгляды, которыми ее сейчас одаривали, были красноречивее любых слов.

Чэн Юй поленилась разбирать, кто смотрит на нее с чистым любопытством, кто – с насмешкой, а кто – со злорадным ожиданием знатного развлечения. Все это было до боли знакомо. Ее эти взгляды не оскорбляли и даже особо не злили. Во дворце никогда и никому не жилось просто. Она с детства привыкла к мелким пакостям и интригам.

Княжна еще раз перекатила мандарин в ладони. С одной стороны, принцессы казались невыносимо скучными, с другой – она сама, сидя здесь и предаваясь бессмысленным размышлениям, тоже не занималась ничем полезным.

Внезапно до ее ушей вновь донесся голос Яньлань:

– …В картине «Хрупкая слива» семнадцатой сестры мазки изящны и красивы, это прекрасная работа…

Не успела она договорить, как раздался смех наставника государства:

– Сегодня принцесса необычайно великодушна! Помнится, в прошлом году я приобрел свиток «Три друга в зимнее время»[13] и пригласил генерала полюбоваться им вместе. Тогда ваше высочество изволили сказать: «Виден изобретательный творческий замысел, но нет духовной силы». Или я ошибаюсь, генерал?

Лянь Сун не ответил сразу. Но что бы он ни сказал, Чэн Юй не желала этого слышать. Она уже нашла себе занятие: сосредоточенно чистить мандарин, который так долго вертела в руках.

Пытаясь отвлечься, княжна старательно отделяла белые волокна, но не успела она очистить и половину мандарина, как вдруг к ней с неуклюжей поспешностью подошел какой-то юнец и заговорил:

– Ваш покорный слуга Ляо Пэйин, ведающий составлением государственной истории в академии Ханьлинь, давно восхищается талантом княжны. Слышал, ваша каллиграфия в стиле синкай[14] есть воплощение свободы и непринужденности незаурядного человека, истинное наследие самого Цзин-гуна[15]. Я также увлекаюсь каллиграфией и не смел надеяться, что сегодня мне посчастливится предстать перед вами. В следующем месяце у моей матушки день рождения, поэтому я осмелюсь просить вас написать для нее свиток с пожеланием мира и благополучия. Не соизволите ли вы выполнить мою дерзкую просьбу?

Чэн Юй слышала имя этого Ляо Пэйина, ученого из академии Ханьлинь. В прошлом году он занял третье место на государственных экзаменах, был известным молодым талантом из области Цзяннань. Ходили слухи, что он красив, как нефрит, но при этом совершенно не приемлет условностей. Чэн Юй с удивлением обнаружила, что слухи не врут: этот господин Ляо и вправду обладал весьма смелыми манерами незаурядного человека. Раз император пригласил его сегодня оценивать картины принцесс, то для всех присутствующих, включая ее саму, он выступал в роли наставника. И вот он, почтительно склонившись, просит у нее каллиграфию… И впрямь, условности для этого человека – пустой звук.

Чэн Юй серьезно посмотрела на этого господина Ляо, отложила мандарин, вытерла руки и неспешно ответила со всей положенной скромностью:

– По правде говоря, почерк княжны Хунъюй зауряден, но раз уж вы оценили его столь высоко, осмелюсь представить на ваш суд скромный плод моих усилий. Через три дня свиток доставят к вам домой, господин.

Ученый почтительно поклонился в знак благодарности и с улыбкой произнес:

– Как я смею обременять уважаемую княжну? Поскольку это я прошу свиток, то, разумеется, через три дня сам явлюсь за ним в пагоду Десяти цветов. Слышал, в вашей обители собрано множество диковинных цветов и растений. Я уже давно мечтаю их увидеть. Даже если я смогу лишь взглянуть на пагоду снаружи, это уже будет для меня величайшей честью.

Ляо Пэйин был хорош собой, и речь его звучала приятно. Как гласит поговорка, «рука не поднимется ударить улыбающегося человека», поэтому, хотя сегодня Чэн Юй и была не в духе, его болтовня не вызвала у нее раздражения. Она уже собиралась ответить, как вдруг в нескольких шагах от них раздался бесстрастный голос Лянь Суна:

– Господин Ляо, не желаете ли взглянуть на эту картину с хрупкой сливой?

Наставник государства перевел взгляд с Чэн Юй на третьего принца, затем посмотрел на Ляо Пэйина и тут же подхватил:

– Верно! Ведь именно господина Ляо император назначил оценивать картины, это его прямая обязанность. Мы же здесь лишь как случайные зрители. Господин Ляо, выскажите же нам ваше драгоценное мнение.

С этими словами он с неестественно широкой улыбкой принял из рук Лянь Суна свиток с изображением сливы и протянул его Ляо Пэйину.

Чэн Юй уставилась в пол, ни разу не взглянув в их сторону. Она лишь услышала, как Ляо Пэйин смущенно пробормотал:

– Прошу прощения за нерадивость. Благодарю вас, достопочтенные, за напоминание.

Затем он торопливо шепнул ей:

– Тогда я приду в пагоду Десяти цветов за каллиграфией через три дня?

Чэн Юй кивнула и снова принялась чистить мандарин.

Вскоре евнухи принесли стулья, император милостиво разрешил садиться, досточтимые чиновники заняли свои места, и, разумеется, ни о каком хождении туда-сюда и вольных беседах уже не могло быть и речи. Наконец-то все начали всерьез оценивать картины.

Император, восседая на возвышении, приказал слугам развернуть свитки с работами их высочеств, чтобы все присутствующие – и чиновники, и сидевшие ниже принцессы – могли их видеть.

Чэн Юнь неспроста пригласил Ляо Пэйина оценивать картины. На самом деле в господине Ляо мучительной смертью умирал художник, которого поглотила служба при дворе и заботы о хозяйственном благосостоянии страны. В свое время еще не достигшего совершеннолетия господина Ляо признали «первым талантом Цзяннани». Помимо того, что он обладал огромными знаниями и выдающимися способностями к стихосложению, он прекрасно писал картины. Его творения хвалил сам великий Ду-гун, Совершенномудрый Живописец. Тот говорил, что «одним росчерком кисти он исчерпывает всю красоту мира», и пророчил: если господин Ляо посвятит живописи еще десять лет, то превзойдет его самого.

Поэтому сегодня Ляо Пэйин выступал в роли главного судьи, и остальные чиновники не решались вставлять свои замечания. Чуть зазеваешься – и выставишь себя самодовольным дураком, размахивающим топором у ворот Лу Баня[16]. Что уж тут скажешь? Никто не хотел потерять лицо. Только наставник государства, который считал себя вне мирских условностей и потому не трясся над репутацией, изредка позволял себе сказать пару слов, увидев особенно занятные работы.

Чэн Юй вообще не чувствовала себя сколь-нибудь сопричастной к этому собранию, поэтому, когда начался разбор картин, в отличие от принцесс, готовящихся встретить врага во всеоружии, оставалась равнодушной и отстраненной.

Но когда Ляо Пэйин по императорскому повелению приступил к оценке работ, Чэн Юй вновь убедилась в его беспримерной прямолинейности. Пусть перед ним сидели принцессы, родные сестры императора, он и не подумал щадить гордость императорского дома. Оценив около двадцати картин, он выявил великое множество недостатков – то тушь слишком густая, то с тушью порядок, зато непорядок с мазками, то рука живописца нетверда, то избыток чернил заглушает суть. Даже «Осенняя лунная ночь» Яньлань не удостоилась его одобрения.

Когда слуги развернули свиток девятнадцатой принцессы, Чэн Юй из любопытства внимательно его рассмотрела. Мазки были изящны и плавны, по густоте тушь легла безупречно. Возможно, достичь такого мастерства она смогла бы лишь спустя три-четыре года тренировок. Но даже эту превосходную, казалось бы, работу Ляо Пэйин рассматривал недолго, а затем вздохнул:

– Девятнадцатая принцесса – искусная ремесленница.

Яньлань мгновенно побледнела. Слово «ремесленница» задело ее за живое.

И все же, несмотря на то что этот маленький чиновник разнес в пух и прах работы десятка принцесс, император нисколько не рассердился, а лишь усмехнулся:

– Если ты будешь настолько строг, дражайший Ляо, мои сестры вовсе разочаруются в живописи и завтра же побросают кисти. Как тогда быть?

Ляо Пэйин, однако, прямо выразил свое несогласие:

– В «Книге ритуалов»[17] сказано: «Осознав недостатки, можно исправить себя». Ваше величество, вы вкладываете столько сил в обучение принцесс живописи именно для того, чтобы они могли увидеть свои недостатки, выправить их и так стать сильнее. Раз вы поручили мне оценить их работы, я не смею льстить или лгать, сводя ваши усилия на нет. Да, я говорю прямо, но уверен: принцессы не перечеркнут из-за этого все старания вашего величества.

Император шутливо отругал его:

– На все-то у тебя есть ответ! Я сказал тебе слово – ты мне в ответ целую речь!

Государь принял из рук евнуха Шэня чашку чая, сделал глоток и будто невзначай добавил:

– Ты нашел много изъянов в работах принцесс, и я с тобой согласен. Однако на днях я забрал у Хунъюй несколько ее картин, они мне понравились. Может, ты сможешь и их оценить?

Только что очищенный мандарин выскользнул у Чэн Юй из рук и закатился под стол.

Она прекрасно знала, каков уровень ее работ. Неужели император решил при всех выставить ее посмешищем? Что она ему такого сделала?!

Чэн Юй подперла голову рукой. Да, это будет трудно вынести. Княжна мысленно молилась, чтобы Ляо Пэйин пощадил ее – хотя бы из благодарности за обещанную каллиграфию.

Свиток медленно развернули.

В беседке вдруг воцарилась гробовая тишина. Рядом раздался сдавленный вздох.

Княжна раздраженно подумала: «Неужели все так ужасно? Когда разбирали ваши работы, я хотя бы не ахала!»

Прошло несколько мгновений, прежде чем ученый Ляо заговорил. Если прежде он говорил звонко и четко, то теперь бормотал себе под нос, будто не в силах поверить в происходящее:

– Мой учитель говорил, что я «одним мазком исчерпываю всю красоту мира». Но сегодня я осознал… Все эти годы я лишь гнался за славой. Если чья кисть и впрямь способна вобрать красоту всего сущего…

Он сделал паузу и затем твердо закончил:

– …то это кисть княжны.

Чэн Юй вздрогнула и резко подняла голову. Ее взгляд скользнул по развернутому свитку. Основной цвет был красным. Но среди ее трех работ – две в стиле «шуймо»[18] и одна «гунби»[19] – не было ни одной, где использовались бы кармин или киноварь!

Она в изумлении уставилась на императора:

– Император-брат, это не моя работа!

Государь на мгновение замер, затем беспомощно покачал головой и рассмеялся:

– Твой учитель велел тебе изобразить придворную красавицу, а ты в итоге нарисовала себя. Теперь стыдно признаваться? Я взял эти картины в твоем доме. На них нет ни печати, ни подписи. Если их нарисовала не ты, то кто?

Чэн Юй, наконец поняв, что имел в виду император, в ужасе уставилась на тот самый свиток «гунби», который мельком увидела раньше. Теперь она осознала, почему все ахнули.

На картине была изображена девушка, играющая в цзицзюй.

Одетая в яркое красное платье, она сидела на гнедом скакуне, левой рукой сжимая поводья. Правая рука была скрыта, и только часть позолоченного расписного наконечника клюшки виднелась из-под брюха лошади. Судя по всему, состязание только что завершилось.

Выражение лица девушки было расслабленным, будто она, чуть склонив голову, прислушивалась к чьим-то словам. Полуприкрытые ясные глаза, алые губы изогнуты в легкой улыбке, застывшей на губах и походившей на бутон цветка, который вот-вот должен был распуститься, – девушка выглядела настолько живой, что, казалось, еще мгновение и она сойдет со свитка.

Чэн Юй не отрываясь смотрела на картину.

Эта девушка была ею.

Она и впрямь недавно играла в цзицзюй.

Да, в угодьях Извилистых потоков она часто в него играла.

Но не припоминала, чтобы когда-либо надевала красное платье.

Точнее… У нее вообще не было такого платья – сшитого из шелка и кисеи, алого, словно пламя.

Все взгляды устремились на Чэн Юй, а она все еще пребывала в оцепенении. Император сказал, что взял картину у нее дома… Значит, он забрал те три свитка, что вернула Тянь Бу…

И тут раздался спокойный мужской голос:

– Действительно, эту картину написала не княжна.

Это был очень знакомый голос. В голове у Чэн Юй загудело. Она резко подняла голову и увидела, как молодой мужчина, который сегодня почти что и не открывал рот, снова заговорил:

– Ее написал я.

И на огромную беседку обрушилась тишина.

Наставник государства, сидевший во главе стола слева, снова внимательно посмотрел на свиток. Еще когда слуги разворачивали изображение девушки, играющей в цзицзюй, Су Цзи сразу понял, чья это работа. Поэтому, услышав признание Лянь Суна, он, в отличие от остальных, не сильно-то удивился.

Хотя все знали, что великий генерал любит живопись и пишет картины сам, мало кто видел его работы – даже император. Потому совершенно естественно, что никто не распознал ни манеру нанесения мазков, ни выбор цвета, ни способы построения и воплощения замысла, столь характерные для Лянь Суна.

Наставник государства восхитился своей проницательностью и хорошей памятью. Ведь едва увидев картину, он сразу вспомнил, когда и где третий принц запечатлел этот момент.

Должно быть, более двух месяцев назад, после состязания между Великой Си и Уносу в угодьях Извилистых потоков.

В то время Су Цзи тоже был там. Его высочество, откинувшись на спинку сиденья, подперев голову рукой, наблюдал за княжной Хунъюй на поле и вдруг ни с того ни с сего произнес:

– Она должна надеть красное.

Да, эта картина не была точным отражением действительности. На ней княжна была одета в дивное и чарующее красное платье, хотя в тот день на ней точно было белоснежное одеяние из кисеи – незапятнанное, бесконечно далекое от всего мирского и чувственного.

Даос поразился собственному открытию и невольно взглянул на Лянь Суна. Тут-то Су Цзи и заметил, что, пока он прокручивал ситуацию у себя в голове, все присутствующие по-прежнему не сводили глаз с генерала.

Советники левой и правой руки, умудренные годами, старались не выказывать излишнего любопытства, но даже они не смогли полностью скрыть удивление.

Наставник государства их понимал.

Ведь прошло меньше полугода с тех пор, как великий генерал отказался жениться на княжне. После такого-то события вполне разумно, что даже если эти двое не возненавидели друг друга до глубины души, то, по крайней мере, они определенно не могли быть близки. Кто бы мог подумать, что великий генерал напишет ее портрет, да еще с такой тщательностью и восхищением?

Советники левой и правой руки – важные сановники, помогающие в управлении государством. В их обязанности вменялось проявлять осмотрительность и сохранять строгую последовательность в мыслях, а не уподобляться уличным сказителям. Откуда у них взяться такому буйному воображению?

Император тоже явно был ошеломлен. После долгого молчания он один за другим задал Лянь Суну два вопроса, которые прямо-таки переполняла бездна намеков:

– Почему вы нарисовали Хунъюй? И как эта картина оказалась у нее?

Чэн Юй прекрасно понимала, что может означать, когда мужчина рисует портрет женщины, но не могла и мысли допустить о том, что такое толкование применимо к ним с Лянь Суном.

Она была одновременно потрясена и смущена, а когда услышала вопросы императора, подумала: «Он, наверное, разозлился из-за того, что ошибся со свитками и опозорился перед придворными – и теперь срывает злость на Лянь Суне. Но ведь он не виноват!»

– Это не вина Лянь… то есть великого генерала!

Не дав Лянь Суну подняться для ответа, княжна резко вскочила на ноги. Прежде чем кто-либо успел опомниться, она уже опустилась на колени перед императором:

– Это я отнесла свои учебные работы генералу, чтобы он указал на ошибки!

Чэн Юй говорила быстро, сочиняя на ходу:

– Одним из заданий учителя было изобразить придворную красавицу. Видимо, моя работа вышла настолько плохой, что исправлять было нечего, поэтому генерал нарисовал новую картину, чтобы я могла ее изучить и использовать в качестве образца для последующей работы! Однако служанка, которая принесла свиток, не объяснила этого, и я подумала, что генерал просто вернул мою работу не глядя. Поэтому даже не открыла трубку с картиной… которую потом, к несчастью, забрал старший брат-император!

Ее сообразительности хватило лишь на такое объяснение ситуации, но, к своему удивлению, княжна сама почти поверила в этот рассказ.

Украдкой взглянув на императора, она увидела, что тот ухмыляется, но не выглядит рассерженным. Это придало ей смелости.

– Ведь это старший брат-император сам забрал картины без спроса! Так что нельзя обвинять нас в обмане государя!

Его величество отхлебнул чаю и воззрился на нее.

– Вы с моим генералом, оказывается, так близки. – Затем с преувеличенным любопытством добавил: – Но я вот чего не пойму: почему из всех красавиц Поднебесной генерал выбрал нарисовать тебя? Что скажешь?

«Значит, император-брат не злится». Чэн Юй вздохнула с облегчением. Подумав мгновение, она ответила:

– Наверное, потому что мы знакомы. Так проще рисовать.

– Неужели? – переспросил император.

Чэн Юй кивнула:

– Именно так.

Государь прищурился:

– А разве я спрашивал тебя?

– Я…

Чэн Юй бросила взгляд на Лянь Суна, который уже давно встал со своего места и стоял так уже некоторое время. И тут же отвела глаза, кашлянув:

– Тогда… может, великому генералу есть что добавить?

Княжна ощутила, как взгляд Лянь Суна скользит по ее профилю. Она не могла определить, был ли он ледяным или пылающим, ведь уже давно усвоила: палящее солнце может обжечь, но и лютый холод – тоже.

Когда его взгляд задержался на ее щеке, она услышала:

– Нет.

Всего одно слово. Которое никак нельзя трактовать.

Чэн Юй поджала губы и посмотрела на императора взглядом «я же говорила». И, в случае если он не понял, добавила:

– Вот видите, великому генералу нечего добавить.

Император посмотрел на Лянь Суна, стоящего рядом, затем на нее – и рассмеялся:

– Ну ты и хитрюга! – И с напускной строгостью добавил: – Раз великий генерал, такой выдающийся живописец, согласился тебя наставлять, впредь ты должна усердно у него учиться.

Потом он обратился к остальным:

– На сегодня достаточно. Надеюсь, принцессы учтут замечания и продолжат усердно практиковаться. Можете идти.

Принцессы почтительно поклонились, проводили императора и свиту взглядом и стали расходиться. И, когда ушли даже принцессы, в беседке осталась одна Чэн Юй.

Дело было уже под вечер, осеннее солнце давно скрылось и не могло согреть воздух. В опустевшей беседке задул холодный ветер. В голове княжны наконец прояснилось.

Теперь она отчетливо видела противоречие в поведении Лянь Суна.

Два долгих месяца он избегал ее, отказывался от встреч, словно стремился отдалиться – но в то же время втайне написал ее портрет. И неважно, с какой целью он отослал ей эту картину – как образец или что-то еще, в конечном счете он ее прислал.

Что это значило?

Прежде Чэн Юй с отчаянием думала: «Если он хочет держаться от меня подальше – пусть будет так». Они постепенно отстранились друг от друга, и она не собиралась доискиваться до причин.

Но тогда она еще не видела картину. Сидя на холодном ветру, Чэн Юй почистила еще один мандарин. И подумала: им с Лянь Суном все же нужно поговорить.

В тот день наставника государства попросту разрывали на части.

Сначала Яньлань перехватила его на дороге, по обочинам которой росли плакучие ивы и вишни.

Смертельно бледная, она спросила:

– Третий принц и княжна Хунъюй давно знакомы, верно? И его странное поведение в последнее время… связано с ней?

Су Цзи знал ответ, но, вспомнив, как дóлжно вести себя приличному даосскому монаху, сдержался и сухо бросил:

– Откуда мне знать? Я даос!

Затем у ворот Линхуа его перехватил Ляо Пэйин.

От волнения ученый заикался, но с большим напором спросил:

– Чувства великого генерала к княжне Хунъюй… безответны, да? Между ними ничего не может быть… верно?

По случаю, наставник государства знал ответы и на эти вопросы, но, вспомнив, как должно вести себя приличному даосскому монаху, сдержался и сухо бросил:

– Откуда мне знать? Я даос! Чтоб вас!

А затем советник левой руки перехватил его у лавки сладостей за пределами дворца.

Задавая вопрос, многомудрый сановник прибегнул к тактике «поднять шум на востоке, а удар нанести на западе»:

– Сегодня император, кажется, весьма благосклонно отнесся к сближению княжны Хунъюй и великого генерала. Неужели генерал наконец одумался и решил заключить с ней счастливый союз?

Ответ на этот вопрос наставник государства мог только предположить. Вспомнив, как должно вести себя приличному даосскому монаху… он на этот раз не сдержался и смиренно обратился к советнику с встречным вопросом:

– Почему вы все думаете, что даос должен разбираться в подобных вещах? Что вы себе вообще о даосах навоображали?!

Той же ночью Чэн Юй перелезла через стену в задний двор имения великого генерала.

Нравы в эпоху Великой Си царили вольные. Нередки были случаи, когда, подобно Чжун-цзы, влюбленные перелезали через стены[20]. На эти случаи приверженцы благопристойности, как правило, закрывали глаза. Разумеется, только если отчаянные влюбленные на эти самые глаза не попались и не опозорили всю семью.

Но загвоздка была вот в чем: обычно это молодые повесы перелезали через стену к девушкам, а не наоборот. Даже во времена самых свободных нравов при правлении Тай-цзуна никто о подобном не слыхивал.

Можно сказать, Чэн Юй стала первопроходцем в этой области.

Лянь Сун любил тишину и покой, поэтому в имении и так было мало стражников, а задний двор не охранялся вовсе. Еще в сумерках Чэн Юй поручила госпоже Ци разведать обстановку.

Та, выросшая на военных картах отца, даже нарисовала план заднего двора, чтобы Чэн Юй могла легко найти спальню и зал для занятий Лянь Суна.

К несчастью, даже с картой в руках Чэн Юй быстро заблудилась.

К счастью, в эту ночь Лянь Сун тоже не сидел ни в спальне, ни в зале для занятий.

К еще большему счастью, блуждая впотьмах, Чэн Юй наткнулась на рощу алых кленов – и в самой глубине обнаружила Лянь Суна, который, не раздеваясь, сидел в горячем источнике.

Свет в роще был тусклым. Хотя на небе сияла луна, ее света не хватало, а каменные фонари у кромки воды лишь скудно освещали окрестности. Поэтому Чэн Юй, стоявшая в отдалении, смогла разглядеть лишь фигуру молодого мужчины в белых одеждах, расслабленно прислонившегося к краю источника.

Черты его лица оставались скрыты во тьме. Но по одной лишь манере сидеть она безошибочно узнала Лянь Суна.

Чэн Юй сделала несколько шагов вперед, приблизившись к краю источника. Когда она ступала вышитыми туфельками по опавшим алым листьям, те тихо хрустели. Ночь была темна, а кленовая роща безмолвна, поэтому даже эти едва слышные шорохи пугали.

Однако молодой мужчина на другом конце источника даже не изменил позы: он полулежал, облокотившись на край водоема и подперев голову рукой. Он даже не шелохнулся и не поднял голову, словно не знал, что кто-то проник в кленовую рощу или, напротив, знал, кто к нему пришел, и нарочно не обращал внимания.

Чэн Юй замерла у воды. Стоять пришлось долго.

Когда она поняла, что Лянь Сун явно не собирается с ней говорить, она нахмурилась и первая нарушила тишину:

– Третий братец Лянь, ты думаешь, если притвориться, будто не замечаешь меня, то я постою немного и уйду сама, да?

Она помолчала.

– Прямо как у ворот твоего имения… или на состязании у тетушки… Ты сделал вид, что не видишь меня, и, пусть меня это расстроило, в итоге мне ничего не оставалось, кроме как уйти самой.

Только сейчас до Чэн Юй дошло: все эти два месяца, когда они случайно сталкивались, он вполне себе ее видел и просто притворялся, что не заметил ее.

Точно так же, как сейчас.

Осознание этого больно кольнуло сердце, но Чэн Юй сразу сделала вид, что ей все равно. В конце концов, она приложила столько усилий, даже вломилась в имение великого генерала их страны вовсе не для того, чтобы давать волю чувствам.

– Я знаю… – продолжила она, но голос неожиданно сорвался, и Чэн Юй прокашлялась, пытаясь вернуть ему твердость. – Я знаю, ты избегаешь меня. Ты не хочешь меня видеть.

Признавать это вслух было невыносимо трудно, поэтому к концу фразы ее голос снова дрогнул. Она снова кашлянула:

– Но… почему?

Над водами источника поднимался тонкий слой пара, слабо подсвеченный каменными фонарями, отчего лишь сильнее казалось, что все происходит не наяву.

Чэн Юй невольно прошла еще несколько шагов вдоль края.

Отступать перед трудностями было не в ее характере.

Нахмурившись, княжна подумала: если братец Лянь сегодня снова решит ничего не объяснять, она не отпустит его просто так.

Когда между ними осталось лишь несколько шагов, он наконец заговорил.

– Почему? – тихо повторил ее вопрос Лянь Сун, и она замерла на месте.

Молодой мужчина поднял голову. Его голос звучал спокойно, почти отстраненно:

– Ты такая умная. Разве ты еще не догадалась?

Чэн Юй застыла.

Лянь Сун редко хвалил ее. Обычно, когда она самодовольно кичилась своей сообразительностью, он всегда над ней подшучивал. И вот теперь, впервые за все время, он назвал ее умной – но именно в такой момент.

«Ты такая умная. Разве ты еще не догадалась?»

Не догадалась.

Да, она искала ответ, но разве он не опроверг все ее предположения одной своей картиной?

Теперь, когда расстояние между ними сократилось, Чэн Юй наконец могла рассмотреть его как следует. И сдвинула брови еще сильнее.

– Не догадалась. Я совершенно запуталась.

Княжна бессознательно сжала пальцы правой руки в кулак, спрятав его в длинном широком рукаве, затем прижала руку к груди. Лишь слегка надавив, она почувствовала мгновенное облегчение – и в этот миг глубоко вдохнула, прежде чем продолжить:

– Цин Лин как-то сказала мне: «Человеку безо всякой причины может просто опротиветь другой человек». Я думала… может, я слишком навязчива и потому начала тебя раздражать? Но…

Она всмотрелась в отражение его холодного, отрешенного лица и спросила с искренним недоумением:

– Но если я так противна тебе, третий братец Лянь… зачем тогда ты меня нарисовал?

Молодой мужчина посмотрел на нее и безразлично ответил:

– Я рисовал многих. Не только тебя.

Его голос остался ровным, без малейших колебаний.

Такого ответа Чэн Юй не ожидала. Она замерла и лишь спустя долгие мгновения смогла выдавить:

– Но…

Она не знала, что сказать.

Подул ночной ветер, и алый лист, сорвавшись с ветки, опустился ей на лоб. Наконец она пришла в себя.

– Даже если так… – прошептала она, затем неуверенно добавила: – Разве мы рисуем человека… не потому, что он нам нравится? Не потому, что он нам не противен? – Чэн Юй с трудом сглотнула, прежде чем закончить: – Может, ты и рисовал многих… но только тех, кто был тебе по душе? Ты ведь не рисовал тех, кого ненавидел?

Лянь Сун отвел взгляд, словно ее слова показались ему слишком наивными и глупыми, и равнодушно бросил:

– Пейзаж или человек – не имеет значения. Это всего лишь мазок кисти. Полчаса работы. Стоит ли искать скрытые смыслы?

Пальцы Чэн Юй снова сжались на груди, будто пытаясь пробиться сквозь ребра, чтобы унять болезненно ноющее сердце.

Она потерянно замерла, словно только сейчас осознавая смысл его слов.

– Значит… все, что ты сказал… это подтверждение, что изначально я догадалась верно? – Чэн Юй медленно обдумала полученный ответ. – Я тебе и впрямь надоела… и поэтому ты меня избегал?

Хотя это и был вопрос, Чэн Юй говорила так уверенно, что стало ясно: она не ждала ответа.

Поэтому Лянь Сун и не ответил.

– Если ты писал картину без всякого умысла, зачем отправил ее мне? – После долгого молчания она снова задала вопрос, и в ее голосе вновь зазвучала робкая надежда: – Разве ты не боялся, что я неправильно пойму? Или, может, в глубине души ты…

– Тянь Бу перепутала свитки.

Надежда погасла, как огонек догоревшей свечи. Ее краткая вспышка предвещала не рассвет, а долгую ночь.

Чэн Юй едва слышно произнесла:

– А…

В роще воцарилась гробовая тишина.

Снова поднялся холодный ветер, отчего пламя в каменных фонарях затрепетало. Эти то вспыхивающие, то гаснущие во тьме огоньки походили на лодки, потерявшиеся в море, – одинокие, печальные, беспомощно отдавшиеся на волю волн и течений.

Чэн Юй не отрываясь смотрела на пламя, пока ее глаза не начали слезиться от яркого света. Наконец она тихо спросила:

– Ты не обманываешь меня?

Лянь Сун нахмурился, словно ее вопросы начали его раздражать, но все же ответил:

– Нет.

Она кивнула, притворившись, что это короткое слово ее не задело, но через мгновение потребовала:

– Поклянись.

Молодой мужчина сдвинул брови еще сильнее, в его голосе зазвучал намек на недовольство:

– Твоя навязчивость раздражает. Это на тебя не похоже.

Лицо Чэн Юй резко побледнело, но, даже услышав такие резкие слова, она не ушла. Княжна опустила голову, на мгновение застыв в оцепенении, затем прикусила губу и прошептала:

– Ты не хочешь клясться… значит, ты все же…

Лянь Сун, казалось, окончательно устал от этого разговора и безжалостно указал ей на выход.

– Ты можешь идти.

Чэн Юй безмолвно простояла на месте целую вечность, но Лянь Сун больше не произнес ни слова. Наконец она тихо сказала:

– Я поняла.

Она сделала два шага, но внезапно остановилась. Ее голос дрожал, когда она прошептала:

– Но я все же хочу попробовать еще раз.

Как и ожидалось, Лянь Сун не ответил.

Но и Чэн Юй не обернулась. Вместо этого она достала что-то из рукава, внимательно рассмотрела, затем осторожно прикусила кончик пальца и мазнула по той вещице кровью.

Княжна стояла спиной к источнику, голос ее звучал едва слышно, будто она истратила все силы, чтобы продержаться здесь так долго.

– Этот талисман дал мне Чжу Цзинь… Сказал, что клятвы на нем самые действенные… – Она говорила, будто бы обращаясь к самой себе: – Раз третий братец Лянь не хочет клясться… я дам клятву вместо него. В эту тихую прекрасную ночь пусть боги станут свидетелями… Если третий братец Лянь солгал хоть в чем-то… то пусть в этой жизни Чэн Юй…

Но жизнью Чэн Юй поклясться не успела.

Бумага с талисманом внезапно вспыхнула у нее в пальцах, и в тот же миг страшная сила грубо утянула ее в воду. Взлетели брызги.

Чэн Юй по наитию попыталась уцепиться за край источника, но ее вдруг крепко схватили за талию, резко развернули в воде и, сжав запястья, вдавили в стенку источника.

Капли воды скатывались по налобной повязке, затуманивая зрение. Княжна с усилием заморгала, и лишь тогда перед ее глазами проступили очертания крепкой мужской груди.

Взгляд Чэн Юй скользнул по мокрому белому шелку, облепившему эту грудь, по круглому воротнику одежд, на котором темной нитью вышили гладью узоры жимолости. Посмотрела выше – белоснежный воротник нижней рубахи, затем подбородок, губы, переносица и, наконец, глаза.

Те самые глаза, что мгновение назад выражали крайнюю степень равнодушия, теперь пылали яростью. И в голосе, до этого звучавшем спокойно и ровно, теперь угадывалась надвигающаяся буря:

– О чем ты только думала?

Чэн Юй прислонилась спиной к стенке источника. Ее руки крепко держал Лянь Сун, прижав их к мокрому камню по обе стороны от нее. Поза была явно неудобной, но Чэн Юй не пыталась вырваться. И на его гнев ответила не сразу. Под его пристальным взглядом она опустила голову и спустя долгое время выдохнула:

– Лжец.

Это слово будто вернуло ей смелость, а вместе с ней нахлынули обида и ярость. Чэн Юй резко подняла глаза.

– Какой же ты лжец! – выкрикнула она. – Это все ложь, что ты избегал меня, потому что я тебе «надоела» и что рисовал ты меня «просто так»! Будь это правдой, ты не запретил бы мне клясться! Значит, ты отдалился от меня вовсе не по той причине, что назвал! Зачем ты обманул меня?!

После того как Чэн Юй махом выплеснула всю накопившуюся в груди горечь, ее глаза покраснели от боли и гнева. Кожа княжны отличалась белизной, поэтому, когда на ней проступал румянец, та казалась почти прозрачной. Сегодня Чэн Юй не наносила макияж, и капли воды, осевшие на ее ресницах, походили на слезы, переполнившие глаза, – воистину искусное творение природы.

Но естественная красота девушки, казалось, не произвела на молодого мужчину никакого впечатления. На сей раз она не погасила ярость, нарастающую в его взоре.

Казалось, ее слова сильно его задели. Лянь Сун посмотрел на нее сверху вниз и произнес низким голосом:

– Тебе просто нравится меня принуждать, да?

В его взгляде мелькнула тень, янтарные глаза потемнели. Из глубины его зрачков на княжну глянул мрак, от этого взгляда мужчины все внутри обращалось в лед. Лицо Лянь Суна, казалось, окаменело от гнева.

Чэн Юй никогда не испытывала на себе такого давления. Под этим гнетом, от которого перехватывало дыхание, она медленно обдумывала его слова: использовать талисман Чжу Цзиня для клятвы – это принуждение. Допытываться до правды – тоже принуждение…

Его внезапная вспышка означала лишь то, что Лянь Сун терпеть не может, когда его к чему-либо принуждают.

Но почему он отказывался назвать истинную причину? Разве у нее нет права знать? Или…

Чэн Юй вдруг успокоилась.

Выпрямившись, она встретила его взгляд и четко произнесла:

– Ты намеренно отдаляешься от меня, холодно ко мне относишься, но не говоришь почему. Не потому, что я недостойна узнать причину, а потому, что… мне нельзя ее знать. Верно?

Она широко раскрыла глаза, не желая упустить даже малейшую перемену в выражении его лица. И, заметив мелькнувшее в его взгляде замешательство, кивнула сама себе:

– Значит, так и есть.

Снова запрокинув голову, Чэн Юй посмотрела на мужчину перед собой и вновь отчетливо сказала:

– Тебе не нужно меня прогонять. Раз уж я догадалась до этого, то не уйду, пока не получу правдивый ответ.

Чэн Юй не знала, как он отреагирует на ее слова. Лянь Сун был зол, возможно, он просто вышвырнет ее за ворота имения. При этой мысли княжна, не раздумывая, ухватилась за его рукав – и только тогда заметила, что он уже не держит ее запястья.

Лянь Сун опустил взгляд на ее пальцы, вцепившиеся в ткань.

Спустя некоторое время он заговорил. Его голос по-прежнему звучал низко, но гнев, казалось, чуть поутих, сменившись изнеможением человека, который будто бы только что принял решение отрезать себе все пути отступления.

– Неужели того, что я не хочу тебя видеть, недостаточно? Неужели знать причину… так важно для тебя?

Она не задумываясь ответила «да» и подняла глаза, но увидела лишь его профиль, потому что Лянь Сун внезапно наклонился и его губы коснулись ее уха.

– Тогда не жалей потом.

Чэн Юй еще пыталась осмыслить значение этих слов, недоумевая, с чего бы ей о чем-то жалеть, как вдруг ее резко опрокинули назад – Лянь Сун прижал ее к мраморному краю источника.

Не успела она почувствовать боль, как его высокая фигура нависла над ней. Когда его теплые губы накрыли ее, Чэн Юй широко раскрыла глаза.

На мгновение сердце княжны замерло. В ее внезапно расплывшемся взгляде мерцающий свет фонарей выхватил из темноты алые кленовые листья, кружащиеся в потоке ветра, словно ночные бабочки.

Вокруг росли только клены, и лишь над источником их листья не загораживали обзор, и там открывался кусочек залитого серебряным лунным светом неба. На нем то вспыхивали, то гасли звезды.

Лянь Сун поцеловал ее.

Чэн Юй, конечно, понимала, что он ее поцеловал.

Хотя «юный господин Юй» с двенадцати лет вертелся в весенних домах, вовсю заводя знакомства, большую часть времени княжна просто сидела во внутренних покоях Хуа Фэйу, где они вместе ели хого. Изредка она спускалась в главный зал, чтобы насладиться пением и танцами.

Чэн Юй, разумеется, знала, что люди, испытывающие чувства друг к другу, целуются. Но она никогда не задумывалась о том, каким именно должен быть поцелуй. Согласно ее смутным и поверхностным представлениям, поцелуй – это просто легкое касание губами, едва ощутимое, воздушное. И все.

Но вот сегодня, в этот самый момент, Чэн Юй с изумлением осознала, что ее понимание поцелуя было в корне неверным.

Никакого мягкого касания не было и в помине – Лянь Сун смял ее губы с неистовой яростью.

Он не дал ей ни мгновения на раздумья. В тот миг, когда она застыла оттого, что он приблизился слишком резко, его губы и язык вторглись в ее приоткрытый рот. Это была сила, не оставлявшая места сопротивлению, почти что граничившая с жестокостью.

Чэн Юй на миг растерялась. Ее потрясла мысль: это же ее братец Лянь, он ее брат… Но он вдруг… поцеловал ее? И к тому же… разве поцелуи… это так?..

Ее разум в тот момент отключился, но, к счастью, тело сработало само: не успев ничего предпринять, она замерла.

И Лянь Сун, конечно, сразу это заметил. На миг он остановился.

Княжна уже мысленно вздохнула с облегчением, но вдруг почувствовала, как он прикусил ее верхнюю губу. После этого болезненного укуса его движения стали еще более напористыми.

Тут она наконец сообразила, что надо сопротивляться – толкнуть его руками или ударить ногой. Вот только оказалось, что ее руки он крепко прижал к земле, а ноги удерживал весом своего тела. С каждой ее попыткой пошевелиться он лишь усиливал хватку.

Не в силах вырваться, Чэн Юй разозлилась. Подумав, что единственное, что еще может двигаться, – это ее рот, она в сердцах решила укусить его посильнее, сделать больно. Однако обнаружила, что под таким напором ее губы и язык онемели и больше ей не подчиняются.

Чэн Юй не была одной из тех хрупких девушек, что от ветерка с ног валятся. Хотя княжна не владела боевыми искусствами, она с детства играла в цуцзюй, скакала на лошади и стреляла из лука – ее тело было крепким, а руки невероятно сильными.

Но теперь, когда он прижал ее к земле, когда обрушился на нее всей своей чудовищной мощью, даже она, отнюдь не слабая девушка, не могла пошевелиться.

Только теперь Чэн Юй вспомнила: хотя красотой да изысканностью манер Лянь Сун превосходил всех видных ученых страны вместе взятых, хотя он преуспел во всех четырех искусствах, он был воином. Великим генералом, наводившим ужас на врагов их страны. Он семь раз сражался против Северной Вэй и каждый раз возвращался с победой. Он был сокровищем их империи.

Княжна никогда не видела его на поле боя, но и в пещере горы Малая Яотай, и на пути в Загробный мир он показывал пугающую силу.

И тогда она его совсем не боялась.

Теперь же Чэн Юй было страшно так, что она не могла вздохнуть.

Когда она уже готова была потерять сознание от нехватки воздуха, Лянь Сун наконец отпустил ее губы.

Чэн Юй судорожно пыталась отдышаться, чтобы отругать его. Но когда открыла рот, обнаружила, что не может издать ни звука. Попыталась пошевелить руками и ногами – тело не слушалось.

Она в изумлении посмотрела на Лянь Суна – он продолжал нависать над ней, опираясь на руки. И тут послышались шаги.

Чэн Юй напряглась и повернула голову: меж кленовых стволов показалась стройная фигура.

«Кто-то пришел… значит, он отпустит меня?»

Эта мысль молнией промелькнула у нее в голове, но она не успела и моргнуть, как Лянь Сун вскинул правую руку и с кончиков его пальцев сорвались капли воды. Они мгновенно превратились в подобие купола, накрывшего источник и несколько древних кленов поблизости.

Защитный барьер.

Хотя его сотворили из пары капель, от его мощи содрогнулись и деревья, и воды горячего источника. С шелестом осыпались алые листья, водная гладь вздыбилась, а источник пошел рябью, словно шелк, собранный в складки.

Вокруг кружились багряные листья. Лянь Сун снова наклонился к ней.

Но на этот раз не поцеловал.

Он оказался так близко, что почти касался ее кончиком носа.

И смотрел.

В глубине его темных янтарных глаз таился мрак подземных вод. Казалось, стоит Лянь Суну на кого-то посмотреть, и плещущаяся в его взгляде тьма заворожит, затянет в свои воды и безжалостно утопит.

Скрывающий непостижимое взгляд. Опасный. Завораживающий.

И сейчас он был обращен на нее.

Чэн Юй всегда знала, что третий братец Лянь красив. Ей всегда нравилась его красота. То, как он поступил с ней только что, потрясло ее, разозлило, напугало, заставило отчаянно сопротивляться. Но когда он посмотрел на нее так, она тут же забыла о потрясении, гневе и страхе. Просто… Она просто хотела сбежать. Но не могла пошевелиться.

И в этот момент растерянности он неожиданно наклонился и нежно коснулся губами уголка ее рта, без тени былой жестокости и ярости.

Те грубые, неожиданные поцелуи вызывали в Чэн Юй желание сопротивляться, но от этого нежного прикосновения ее сердце дрогнуло. Как горный ручей, бегущий вниз по течению, его поцелуй двинулся от губ к шее, легкий, словно перышко. В то же время Лянь Сун мягко провел свободной рукой по ее правому запястью.

Только сейчас Чэн Юй осознала, что вымокла до нитки. Пролежав столько времени у источника, она успела замерзнуть. Но его поцелуи обжигали кожу, его ладонь, касающаяся ее, тоже была горячей, как и его тело, прижатое к ней.

Когда Лянь Сун скользнул рукой под ее широкий рукав, когда ладонь с грубоватыми подушечками пальцев медленно поползла вверх по ее коже, когда нежные поцелуи вернулись к ее губам, сознание Чэн Юй полностью помутилось.

Жар поднимался из самых глубин ее тела, словно горячий пар из сетки для приготовления сладостей на пару. Под его поцелуями и ласками это тепло медленно, очень медленно распространялось по всему телу, делая его податливым, горячим и послушным.

Лянь Сун целовал ее, его язык снова проник в ее рот, но уже без прежней грубости, мягко сплелся с ее языком, отпустил. Аромат белого агарового дерева наполнял ее ноздри, все сильнее затуманивая и без того спутанное сознание. Но больше всего с толку сбивали движения его рук.

Одна мозолистая ладонь скользнула под короткие верхние одежды, остановившись на ее талии, в то время как другая, пройдя по мокрому широкому рукаву, добралась до округлого плеча, затем спустилась ниже, к слегка выступающим лопаткам.

Будь то талия или спина – эти места всегда скрыты под одеждой, к ним никто никогда не прикасается. Теперь, когда он вел по ним горячими ладонями, все тело Чэн Юй невольно начало дрожать.

Как будто оценивая редчайший нефрит, Лянь Сун гладил ее, сжимал, а она, трепеща под его прикосновениями, чувствовала, как по всему телу разливаются волны странного онемения.

Он водил руками лишь по ее талии и спине, но ей казалось, будто под кожей по всему телу рассыпались раскаленные искры, обжигавшие так, что становилось трудно дышать. Даже когда он запечатал ее губы поцелуем, княжна не могла сдержать судорожных вздохов.

Эти смущающие ее вздохи, казалось, доставляли Лянь Суну особое удовольствие. Он лишь усиливал натиск, и вскоре Чэн Юй услышала, как его собственное дыхание потяжелело, и почувствовала, как его пальцы впивались в ее тело еще сильнее. До боли.

Эта боль на мгновение прояснила ее затуманенное сознание, но уже в следующий миг его поцелуи переместились на шею, снова лишая Чэн Юй способности думать. Однако в глубине души она чувствовала страх – даже сильнее, чем в тот момент, когда он начал обращаться с ней так грубо.

Но в то же время она испытывала и наслаждение. Пожалуй, именно это неизмеримое удовольствие, что приносили его ласки, пугало княжну так сильно. Слишком странно. Слишком неестественно. Слишком страшно.

Нет.

Но ее горло не издало ни звука.

Нет.

Ее раздирали противоречия, но тело оставалось таким беспомощным. Чэн Юй могла лишь мысленно кричать от отчаяния. В тот же миг из ее глаз хлынули слезы. Она задыхалась и плакала.

Он продолжал целовать ее с закрытыми глазами – шею, уголки губ, щеки, виски, а затем вдруг остановился. Медленно открыл глаза.

Прошло несколько мгновений, прежде чем он отпустил ее. На этот раз по-настоящему. Лянь Сун поднялся на ноги и холодно взглянул на нее сверху вниз.

Чэн Юй не могла сказать, сколько времени пролежала на белом краю источника, пытаясь унять дыхание. Казалось, прошла целая вечность. А может, всего лишь миг.

Когда мысли снова пришли в движение, она ощутила, что может пошевелиться, и смахнула остатки слез. Темное ночное небо наконец предстало перед ней в своем истинном виде. Опираясь на край источника, княжна медленно села.

Ее пояс развязался, одежда растрепалась, руки и ноги все еще дрожали. А молодой мужчина, стоявший в двух шагах перед ней, тот, кто всего мгновение назад творил с ее телом все что хотел, был безукоризненно одет, и его лицо сохраняло спокойное выражение, подобное глади воды.

По сравнению с этой безупречной собранностью ее растерянность казалась жалкой, нелепой и даже смешной.

Чэн Юй ничего не понимала. Она не знала, как поступить. Все, что она могла сделать, – это судорожно запахнуть одежду на груди и, руководствуясь каким-то глубинным чувством, прошептать:

– Зачем ты так со мной?..

В ее дрожащем голосе слышалось неверие:

– Мы ведь не связаны кровью, но… разве мы не ближе, чем обычные брат и сестра?..

– Мы никогда не были братом и сестрой, – равнодушно ответил он.

Лянь Сун опустил голову, окинул взглядом ее, потерянную и беспомощную, и все так же ровно произнес:

– Ты спрашивала, почему я не хочу тебя видеть. Хотела знать причину? Вот она. Потому что, когда я вижу тебя, мне хочется поступать так.

Чэн Юй резко подняла голову. Видя, как она сжимается, вцепившись в края одежды, он вдруг усмехнулся:

– Испугалась? Ты могла никогда этого не узнать. Я давал тебе шанс.

Княжна сидела на земле в полной растерянности. Он был тем, кому она доверяла всей душой и на кого всегда могла положиться. Сталкиваясь со сложной задачей, Чэн Юй всегда бессознательно шла к нему. Но теперь он сам подкинул ей сложную задачу, и она не знала, к кому обратиться.

Раньше в такие моменты она просто хваталась за его рукав. Но сейчас… за чей рукав она могла ухватиться?

Ее грудь сдавила страшная тоска. Перед глазами снова поплыло.

– Как это возможно…

Лянь Сун резко закрыл глаза, будто ее слова задели его. Спустя долгое время он повторил:

– Как это возможно.

Когда он открыл глаза, в них вернулась привычная невозмутимость. Однако в его голосе звучала насмешка:

– Да. Ты никогда не думала, что между нами возможно такое.

Затем он потер висок, и, когда заговорил снова, его тон стал совершенно бесстрастным:

– Уходи. – И без тени чувств добавил: – Больше не приближайся ко мне. Держись от меня подальше.

Тянь Бу изначально направлялась к источнику, чтобы подать подогретое вино, но наткнулась на барьер его высочества.

Прослужив третьему принцу десятки тысяч лет, она прекрасно знала, когда ей не следует вмешиваться. Поэтому она не издала ни звука и просто склонилась с кувшином у края рощи, ожидая вызова.

Прошло немало времени, прежде чем барьер внезапно рассеялся, клубящийся, словно тонкий шелк, туман растворился в воздухе и насквозь промокшая княжна Хунъюй с потерянным видом вышла из-за кленов.

Тянь Бу мысленно ахнула. Она задумалась: войти с вином в рощу или последовать за княжной? Но тут раздался голос третьего принца:

– Ночной ветер холоден. Догони ее и переодень.

Та поспешно кивнула.

Когда служанка догнала Чэн Юй, при лунном свете она сначала не разглядела выражения лица княжны. Лишь когда Тянь Бу проводила ее в боковые покои и помогла омыться в купальне при свете двенадцати бронзовых светильников, то заметила опухшие губы и отпечатки пальцев на белоснежных плечах. Она внезапно осознала, что произошло у источника. Сердце ее гулко заколотилось.

Весь мир считал третьего принца ветротекучим господином, но Тянь Бу знала: самые красивые женщины значили для него не больше, чем пыль. Но красавицы отказывались в это поверить, и, даже зная о бессердечии третьего принца, как мотыльки, летящие на огонь, одна за другой добровольно приносили себя в жертву дворцу Изначального предела. Каждая была уверена, что именно она окажется особенной – той единственной, кто завоюет любовь его высочества, безраздельно завладев его умом и сердцем.

Десять тысяч лет Тянь Бу хладнокровно наблюдала за ними, поэтому ей было ясно: третий принц не заботился ни об одной из них. Он не обращал внимания на их обожание, на их страсть, никогда не пытался вникнуть в их жизни. Мысли, что проносились у него в голове за то мгновение, когда он решал принять очередную красавицу во дворце Изначального предела, были так же поверхностны, как и те, что возникали у него, когда он любовался очередным прекрасным цветком Четырех времен года, росшим в Нефритовом пруду.

Он никогда не тратил на них душевные силы. Для него не было никакой разницы – любоваться цветком или женщиной. Цветок Четырех времен года, даже политый небесной росой, не цветет больше пяти месяцев. Ровно столько его высочество терпел подле себя очередную красавицу.

Волноваться о женщине, думать о ней, печалиться или даже злиться на нее для третьего принца было немыслимо.

Но, припоминая последние дни, Тянь Бу с удивлением осознала: господин действительно испытывал к этой девушке множество чувств. Она бы не преувеличила, сказав, что Чэн Юй поистине тронула его сердце.

Тянь Бу невольно посмотрела на княжну в бочке для купания, пытаясь понять, чем та отличалась от красавиц, прежде сопровождавших третьего принца.

Чэн Юй откинулась на край бочки. Казалось, она устала и поэтому закрыла глаза. Брови что ивовые листья, подрагивающие длинные ресницы, нос, словно выточенный из прекрасного нефрита, губы, как спелые вишни, – это все еще было лицо невинной девушки, но припухшие ярко-алые губы добавляли облику чувственности расцветшей женщины. Влажные пряди волос липли к щекам, придавая лицу оттенок трогательной беззащитности.

Обычно Чэн Юй никогда так не выглядела. Однако сейчас, в свете ламп, когда она невольно сомкнула веки и слегка нахмурилась, ее белоснежное лицо излучало очарование, не имевшее ничего общего с тем, когда она была полностью одета.

Тянь Бу затаила дыхание и еще долго не могла вздохнуть.

Несомненно, княжна была редкой красавицей.

У самой Тянь Бу выдержка никуда не годилась, она не смогла сохранить спокойствие при виде такой красоты, но разве третий принц, для которого весь мир был пустотой, не знал, что красота – это тоже форма пустоты? Разве могла эта красота его очаровать?

Пытаясь скрыть охватившее ее беспокойство, Тянь Бу дрожащими руками одела Чэн Юй и поторопилась проводить ее в пагоду Десяти цветов.

Глубокой ночью Лянь Сун все еще полулежал в горячем источнике и ни о чем не думал. Когда к нему наконец вернулась ясность сознания, перед глазами встало лицо Чэн Юй в тот момент, когда в тусклом свете ламп он прижал ее к себе и дал волю желанию. Лицо испуганное, обиженное, растерянное, на котором, однако, появился робкий намек на ответную страсть.

Пропасть между богом и смертной была непреодолима.

Он – сын Небесного владыки, господин тысячи вод, который мог жить бесконечно долго. А ее век был так короток – мгновение в сравнении с его сотнями тысяч лет. Они были как лилейник и луна. Как может цветок-однодневка мечтать о вечности, разделенной с неугасимым светилом?

Конечно, если двое любят друг друга всем сердцем и клянутся быть вместе, выходы найдутся. В их мире имелось множество способов продлить жизнь смертным – на сотни или даже тысячи лет. Но чтобы смертный обрел долголетие, равное сроку жизни сына Небесного владыки? Несбыточные мечтания. Даже если Чэн Юй каким-то неимоверным образом повезет получить такой шанс, ей придется отказаться от смертного тела. Претерпеть чудовищную боль, которую невозможно вынести, если не обладаешь должной решимостью и волей. Выплавить бессмертную оболочку. Лишь тогда она сможет жить столько же, сколько существуют солнце и луна.

Но даже тогда…

Правила Девяти небесных сфер гласят: смертный, ставший бессмертным, должен отринуть семь желаний и усмирить шесть чувств, иначе его лишат статуса небожителя, отнимут бессмертное тело и вернут в круг перерождений.

Так что даже если они взаимно любят друг друга… Даже если она готова страдать ради него и идти на любые жертвы… У них нет будущего.

А Чэн Юй и вовсе ничего не понимает. Не знает, что такое любовь. Не любит его, не тоскует по нему. Она по-детски наивно считает его старшим братом, тянется к нему всем сердцем, надеется на него и искренне ему доверяет.

Но с той ночи, когда он осознал свои чувства, ее невинная близость стала для него пыткой. Поэтому он старался избегать ее, надеясь, что она оставит его в покое – и все закончится само собой. Однако даже холодность, отчуждение и неоднократные отказы не остановили ее. Упрямая, несгибаемая, она перелезла через стену, чтобы добиться ответа. Его объяснения ее не удовлетворили – и она принудила его к откровению.

Во всем мире только она одна могла чего-то добиться от него силой.

В тот момент Лянь Сун действительно разозлился – и на нее за это давление, и на себя – за то, что не колеблясь подчинился ее воле.

И тогда в его сердце родилась злоба. Он хотел, чтобы она пожалела. Хотел напугать.

Поэтому он опрокинул ее на край источника и поцеловал со всей сокрытой в нем жестокостью, надеясь испугать ее так сильно, чтобы княжна больше никогда не посмела к нему приблизиться.

Да, сначала этот поцелуй должен был напугать ее.

Под его натиском ее лицо и вправду исказилось от ужаса, как он и хотел.

Бледное от страха, без кровинки, оно напоминало искрящийся весенний снег – белый до прозрачности. И только ее нежные губы, истерзанные его неистовой лаской, влажные и трепещущие, алели, словно лепестки красной сливы, вдруг расцветшей посреди снега, – хоть и холодно, но красиво настолько, что от одного взгляда смягчается покоренное сердце.

В этот миг третий принц не удержался и остановился, чтобы посмотреть на ее завораживающее лицо. И поцелуи, которыми он будто наказывал ее, изменились.

В тот момент, когда он наклонился, нежно коснувшись уголка ее губ, он почти забыл, что делает.

Он всегда знал, насколько она прекрасна. И он точно знал, что красота – это пустота.

Необычайно смышленый третий сын Небесного владыки, бог воды, повелитель четырех морей, с детства не вылезал из книгохранилища Верховного владыки Дун Хуа. Он досконально изучил законы мироздания и познал суть вещей.

Как он мог не понимать, что такое внешняя форма?

Именно поэтому, когда ему было интересно любоваться красотой окружающих его женщин, он видел их прелесть. А когда интерес отсутствовал либо же не хватало времени, они ничем не отличались для него от иссохших костей.

Владыка Цин Ло однажды полюбопытствовал, откуда у третьего принца такая сила сосредоточения.

Тогда Лянь Сун усмехнулся и ответил ему строкой из «Дхаммапады»:

– Из костей сделана эта крепость, плотью и кровью оштукатурена; старость и смерть, обман и лицемерие заложены в ней[21].

И пояснил:

– Тело подобно крепости: кости – его стены, плоть и кровь – скрепивший их раствор. В нем живут старость, болезни, смерть, обман и лицемерие. Вот сущность внешней формы. Поняв это, как можно ей прельститься?

Даже самые красивые женщины, приходившие во дворец Изначального предела, в глазах Лянь Суна мгновенно превращались в иссохшие кости. Самая совершенная плоть была лишь прахом. За сорок тысяч лет бессмертной жизни он никогда не поддавался чарам внешней красоты.

Но перед этой смертной девушкой все его убеждения рассыпались в прах.

Не то чтобы он не видел кости Чэн Юй.

Несколько ночей назад, в дождь, он повел Яньлань в лавку диковин на улице Чжэндун, чтобы забрать зеркальную картину. Заметив, что Чэн Юй наблюдает за ним со второго этажа соседнего дома, он примерил черную маску, которую ему протянула Яньлань. Перед тем как надеть ее, Лянь Сун провел рукой перед глазами – и, взглянув через улицу, увидел не девушку, а дрожащий скелет, присевший за деревянными перилами.

Он думал, что, увидев ее истинную форму, освободится. Он слишком долго мучился, не в силах выйти из сложившийся между ними ситуации, где один ее взгляд сводил его с ума.

Но когда он увидел этот дрожащий скелет, прячущийся за перилами, в голове его что-то взорвалось. Третий принц сразу вспомнил о хрупкости этого тела, о том, что она скоро умрет, о том, что и впрямь станет этими костями, истлеет.

Исчезнет.

Даже если ее душа не умрет, после того как она пройдет мимо Источника Непостижимого и выпьет воды из Реки Забвения, она больше не вспомнит эту жизнь и станет другим человеком.

Даже если он найдет ее в следующей жизни…

Она больше не позовет его нежно «третий братец Лянь».

Все, что Лянь Сун любил в ней: ее красоту, ее невинность, ее жизнерадостность, ее доброту, смелость и упорство, ее хитроумные уловки, что всегда радовали его…

Все это исчезнет. Навсегда.

Таков закон перерождений. Мир и люди – все обратится в пустоту.

Раньше он отстраненно наблюдал за круговоротом жизни и смерти, но теперь холодный пот вдруг выступил у него на лбу.

Третий принц поспешно повернулся, снял маску и крепко зажмурился.

Яньлань тревожно спросила:

– Ваше высочество, с вами все в порядке?

Но он долго не мог ответить.

Всю ту ночь он не сомкнул глаз. Ее скелет не развеял его заблуждений – он стал его наваждением.

Только тогда молодой бог по-настоящему понял: как сложно разгадать, что скрывается за словом «любовь».

Да, он знал, что красавица станет костями. Знал, что форма – это пустота. Но если он любит и красавицу, и ее кости… Если он любит и форму, и пустоту…

Что ему делать? Что он может сделать?

Ничего не может. И ничего не должен.

Потому что у них нет будущего. Это безвыходная ситуация.

Единственное, что он мог, – держать ее на расстоянии.

Когда Тянь Бу вернулась к источнику, уже наступил час Крысы.

Увидев, что третий принц все еще сидит в воде, она сперва доложила, что благополучно довела Чэн Юй до пагоды Десяти цветов, а после спросила, не желает ли господин вернуться в покои.

Ответом было короткое «нет».

Подумав о сегодняшних событиях, Тянь Бу осторожно добавила:

– Если княжна Хунъюй снова придет к вам… мне по-прежнему находить предлоги, чтобы ее не пускать?

На этот раз незамедлительного ответа не последовало.

Уже решив, что его и не последует, Тянь Бу развернулась, готовая уйти, как вдруг услышала голос его высочества:

– Она больше не придет.

Господин откинулся на край источника. Глаза его были закрыты, а голос равнодушен.