Чэн Юй, казалось, полдня просидела на кровати, держась за раскалывающуюся с похмелья голову, но так и не вспомнила, что же произошло прошлой ночью.

Очевидно, она напилась, но как именно – оставалось загадкой. Впрочем, с ней такое часто случалось: выпьет – и наутро ничего вспомнить не может. Что ж, ничего нового.

Позавтракав, Чэн Юй по привычке собралась в имение генерала, но, выйдя за ворота, вспомнила вчерашние слова Тянь Бу и вернулась. От нечего делать княжна побродила по саду, насобирала плоских камешков, устроилась у небольшого озерца и, пуская «блинчики» по воде, принялась размышлять о делах своих насущных.

Не успела она сделать и десятка бросков, как прибежала Ли Сян и сообщила, что император неожиданно вызывает княжну во дворец и ловкий ученик евнуха Шэня, молодой Юцзы, уже ждет в приемном зале.

Император Чэн Юнь из династии Великой Си не питал ни к братьям, ни к сестрам особых родственных чувств, что, конечно, не могло не проявляться в его отношении к многочисленной родне. «Лучше вспоминать, чем видеть» – вот к какой фразе он сводил все взаимодействия с сотней сестер. Поскольку для Чэн Юй не нужно было готовить приданое, к ней государь не испытывал столь сильной неприязни, как к остальным, и даже мог время от времени вызывать к себе.

Во второй четверти часа Змеи Чэн Юй вошла во дворец, а к первой четверти часа Козы вернулась в пагоду Десяти цветов с печальным лицом.

Чэн Юнь пожаловал ей набор кистей и цинь. Кисти были выполнены из белого нефрита и волчьей шерсти. Если уезд Цаоси славился своими тушечницами, то Сици – кистями. По слухам, изготовлению этого набора старый мастер из Сици посвятил всю свою жизнь. Цинь же именовался «Сосна на скале».

В этих строках воспевали четыре великих циня Поднебесной, и «Сосна на скале», как следует из стихотворения, занимала среди них первое место.

Когда Чэн Юнь пожаловал ей эти бесценные дары, душой княжны овладело предчувствие чего-то недоброго. И не зря: вместе с дарами император назначил ей учителей живописи и музыки, а также чиновницу, в обязанности которой вменялось «закрепить» с Чэн Юй знания всего придворного церемониала.

По словам императора, раньше из-за высокой занятости он пренебрегал воспитанием сестры и потому позволял ей творить все, что она хотела. Но теперь, когда Чэн Юй выросла и пришла пора подыскивать ей мужа, появилась и необходимость обучить ее хотя бы основам четырех благородных искусств[8], чтобы после замужества она не опозорила императорский род. Даруя Чэн Юй превосходные кисти и цинь, государь надеялся, что эти вещицы, пронизанные духом искусства, вдохновят княжну на усердные занятия под чутким руководством наставников.

Услышав, что учителя и наставница будут ежедневно приходить в пагоду Десяти цветов для осуществления «чуткого руководства», Чэн Юй тут же пала духом. Она никак не могла понять, почему такой занятой император, у которого даже не было времени найти новую жену после смерти предыдущей, вдруг озаботился ее «добродетелями, речью, обликом и мастерством». «Раз у него освободилась куча времени, почему бы для начала не подыскать супругу себе?!»

От всего этого у Чэн Юй сильно болела голова. Более того, она считала доводы императора нелепыми. Если уж ей суждено выйти замуж, то, согласно предсказанию старого даоса, скорее всего, это будет брак в целях укрепления союза с иноземными племенами. В приграничье люди, что называется, пьют вино большими глотками, а мясо едят большими кусками. Другими словами, местные пили там вино не из изящных чашечек, а из огромных мисок, а такие понятия, как «утонченность» и «изысканность», были для них пустым звуком. Какой толк ей обучаться четырем благородным искусствам? Уж лучше бы научилась играть на моринхуре[9] – хоть смогла бы что-то сбряцать у костра, когда все пустятся в пляс.

Княжна тут же поделилась этим озарением с императором. Чэн Юнь несколько мгновений молча смотрел на нее, а затем потер виски:

– Хорошо. Помимо циня и живописи, добавим моринхур.

Впервые в жизни Чэн Юй почувствовала, что ее ум сыграл с ней злую шутку.

Когда императорский указ достиг пагоды Десяти цветов, больше всех страдала Чэн Юй, больше всех радовался Чжу Цзинь, а Яо Хуан оказался где-то посередине. Чжу Цзинь ликовал, потому что у придавленной гранитом четырех благородных искусств Чэн Юй точно не останется времени на то, чтобы разносить столицу, и это значительно облегчит его жизнь. Яо Хуан, как близкий друг Чжу Цзиня, разделял его радость, но в то же время с грустью осознавал, что если Чэн Юй не будет выбираться на прогулки, то и ему не видать встреч с Хуа Фэйу в доме Драгоценных камений. Себя повелителю всех цветов тоже было очень жалко.

Последующие несколько дней Чэн Юй провела в изнурительной битве умов с тремя учителями и придворной наставницей.

Наставница сдалась на второй день. На самом деле Чэн Юй отлично знала весь придворный церемониал – когда хотела, она могла служить образцом благонравия, а когда не хотела… становилась настоящим бедствием. Тщательно поразмыслив, наставница решила, что проблема состоит не в церемониале, а в чьем-то душевном здоровье. А это уже была задачка для дворцовых лекарей. Увы, тут уважаемая госпожа ничего поделать не могла.

Учитель циня продержался на день дольше. Он был человеком, преданным своему делу. И очень чувствительным. Поначалу он искренне пытался наставить княжну. Но на его стороне было лишь желание научить, а под пальцами Чэн Юй, казалось, завывали демоны Преисподней – цинь издавал такие душераздирающие звуки, что кровь сначала стыла в жилах, а после выливалась из ушей. Однако это еще ничего: наставник скрепя сердце, возможно, и потерпел бы. Но когда на его богине, «Сосне на скале», лучшем из четырех великих циней, на котором с момента его создания исполняли исключительно возвышенные и благородные мелодии, княжна взялась играть непристойные песенки из весенних домов, учитель сломался. Извергнув три шэна крови, он сослался на болезнь и сбежал.

Учителя живописи и игры на моринхуре оказались не столь впечатлительными и, что важнее, не имели подобных святынь, а потому благополучно уцелели.

После отставки двух учителей у Чэн Юй появилось немного свободного времени, чтобы выйти и подышать свежим воздухом. Каждый день на занятиях ей казалось, что Небеса собираются ее погубить, а на прогулках – что конец, может, не очень-то и близок. Вот так, без особого сопротивления, она и влачила свое безрадостное существование.

За эти дни Чэн Юй лишь однажды встретила Лянь Суна. Это случилось в усадьбе Сокровенных воспоминаний.

Усадьба Сокровенных воспоминаний, расположенная в западной части города, принадлежала тетушке княжны – великой старшей принцессе. Та не имела собственных детей, но обожала шум и веселье, поэтому каждую осень устраивала в своем доме состязания в искусствах и военном деле, где молодые знатные юноши и девушки могли помериться силами и, победив, получить драгоценные награды.

По словам самой Чэн Юй, ее устойчивости к мирским соблазнам мог позавидовать и монах, поэтому даже в самые трудные времена она отказывалась участвовать в соревнованиях ради денег. Однако, как знала Ли Сян, истинная причина отсутствия интереса со стороны госпожи крылась в том, что меняльные лавки отказывались принимать пожалованные великой старшей принцессой награды, что делало их бесполезными для Чэн Юй. В этом же году ходили слухи, что в качестве награды за победу в стрельбе по ивам будет выставлена каллиграфия «Четыре стихотворения о пьянящих цветах эпифиллума» Шэнь Яньчжи, бесподобно талантливого ученого предыдущей династии. Это замечательное творение не считалось драгоценностью императорского рода, и его было бы очень легко сбыть. Вот почему в этом году все имели честь лицезреть Чэн Юй среди участников.

Состязание по стрельбе по ивам проверяло мастерство стрельбы из лука верхом. Обычно для этого выбирали просторное поле, где высаживали ряд ивовых ветвей. Часть коры с верхушек срезали, обнажая белую древесину – это и было мишенью. Десять участников выстраивались в сотне чжанов от цели и, едва звучал гонг, мчались на конях, выпуская стрелы. Побеждал тот, кто не только перебивал ветвь, но и успевал ее подхватить.

Едва заняв место у начальной линии, Чэн Юй ощутила на себе чей-то пристальный взгляд.

Княжна была хороша собой, и, куда бы ни пошла, везде находились люди, украдкой смотревшие на нее. Чэн Юй давно привыкла к направленным на нее взглядам. К тому же сегодня среди десяти участников значились лишь три девушки – внимание было неизбежно. Но в этот раз она смутно ощутила, что взгляд на ней остановил не праздный зевака. Потому что тот взгляд не был ни любопытствующим, ни изучающим. Конечно, можно было предположить, что Чэн Юй переволновалась, вот ей и мерещится всякое… Вот только княжна совершенно точно знала, что все по-настоящему искусные стрелки давно служат в императорской гвардии, а нынешние участники – сплошь недоучки, так о каком волнении речь? Разумеется, ни о каком.

Тогда кто же смотрел на нее?

Ответ пришел, когда после удара медного гонга Чэн Юй пустила коня вскачь, натянула лук, выстрелила, а затем ловко подхватила с земли перебитую ветвь. Расслабившись, она невольно бросила взгляд на возвышающуюся над полем террасу – и увидела Лянь Суна.

Это было совершенно неожиданно, ведь на той высокой террасе должна была восседать великая старшая принцесса.

Поспешно швырнув ветвь евнуху, который бил в гонг на другом конце поля, Чэн Юй снова взглянула на террасу. Да, это определенно был третий братец Лянь. В первый раз она не заметила сидевшую подле него принцессу Яньлань, но теперь увидела, как та, облаченная в белое, склонилась к Лянь Суну, что-то оживленно рассказывая, а генерал слегка наклонил голову, слушая ее.

Чэн Юй видела только его профиль. Черный складной веер небрежно покоился на подлокотнике, словно отражая настроение своего скучающего господина.

Княжна хорошо знала вот такого третьего братца Ляня. Она долго смотрела на него, но он так и не повернулся в ее сторону. Тогда она усомнилась: а ему ли принадлежал тот первый взгляд?

Чэн Юй поджала губы и опустила голову, лишь сейчас расслышав рев толпы. Вдруг кто-то резко дернул ее за рукав. Обернувшись, княжна увидела улыбающуюся молодую госпожу Ци, скрестившую руки на груди. Встретить ее здесь было неожиданно и радостно, и Чэн Юй на время отбросила неприятные мысли. Спешившись, она попала в крепкие объятия подруги.

Толпа рукоплескала ей непривычно долго. Зрители смотрели на Чэн Юй с неподдельным восхищением, что ее искренне озадачило. Ци Инъэр, ежегодно посещавшая эти состязания, с редким воодушевлением объяснила: стрельба по ивам всегда была настолько ужасна, что, если один-два участника вообще попадали в ветки, а не куда-нибудь еще, это уже считалось удачей. Оказалось, никто не ожидал, что Чэн Юй не только попадет в ветвь, но и переломит ее, да еще и подберет с земли – вот народ и сходил с ума.

Чтобы понять, насколько плачевным обычно был уровень соревнований, достаточно было взглянуть на остальных девятерых участников: двое попали в ветви… вот только в чужие, трое промахнулись мимо всех ветвей вообще, еще двое проскакали мимо целей, так и не успев натянуть тетиву… Хотя, как отметила госпожа Ци, эти семеро еще были ничего. Они хотя бы позаботились о безопасности окружающих – в отличие от двух «героев», умудрившихся выпустить стрелы прямиком в зрителей.

Ци Инъэр редко говорила так долго за один раз. Ей захотелось пить, и она достала из рукава мандарин. Заметив, что Чэн Юй тоже хочет пить, она отдала фрукт подруге, сказав, что сорвет еще парочку в саду впереди, а княжна пусть стоит на месте и никуда не уходит.

Проводив госпожу Ци взглядом, Чэн Юй увидела, как зрители расходятся по другим полям. Немного поколебавшись, она украдкой взглянула на террасу.

Увы, рассмотреть она ничего не успела.

Затем княжна вспомнила, что Лянь Сун уже давно не обращает на нее внимания. Он ее избегает, а она все равно о нем думает. Как же она безнадежна!

Разозлившись на саму себя, Чэн Юй раздраженно нахмурилась. Сдерживая желание снова поднять глаза, она угрюмо принялась чистить мандарин.

Именно в этот момент все пошло наперекосяк.

Взбешенный конь внезапно вырвался с поля и, сбив по пути парочку зазевавшихся зрителей, помчался прямо на Чэн Юй.

Первым порывом княжны было отскочить, но она забыла, что держит в руках поводья своего скакуна, Персика. Задумавшись, она неосознанно намотала их на запястье и теперь в миг опасности, разумеется, не могла освободиться.

Персик, испугавшись несущегося на него жеребца, громко заржал и рванул вперед. Чэн Юй не успела опомниться, как оказалась на земле, и ее потащило за обезумевшим конем.

Тело больно билось о землю. Ей показалось, что кто-то позади закричал: «А-Юй!» – но больше она уже ничего не слышала. В висках гудело, словно около них били в два огромных барабана, грохот которых заслонял все прочие звуки и громоподобным эхом отдавался у нее в голове.

Персик был драгоценным скакуном, которого для княжны достал Чжу Цзинь. Такой жеребец мог без передышки проскакать тысячу ли, обгоняя ветер. Так что, если он понесся во весь опор, шутки кончились. Очнувшись от первого потрясения, Чэн Юй поняла: надо спасаться, иначе она останется здесь навечно.

В этот момент перед глазами мелькнула стальная вспышка. Что-то перерезало поводья, и страшная сила, тянущая ее вперед, внезапно исчезла. Чэн Юй перекатилась по земле два раза. Когда чьи-то руки схватили ее за плечи, голова еще кружилась.

Княжна прижала ладони к пульсирующим от боли вискам и услышала вопрос:

– Как ты? Ты ранена?

Чэн Юй собралась уже поблагодарить спасителя, но, открыв рот, обнаружила, что голос пропал.

Незнакомец схватил ее за руку, и она зашипела от боли.

– Очень больно? – Он тут же отпустил.

Чэн Юй моргнула. Зрение наконец прояснилось, и она разглядела своего спасителя, который стоял перед ней на одном колене, обеспокоенно вглядываясь в ее лицо. К удивлению княжны, это был Цзи Минфэн.

На миг она опешила: что здесь делает княжич Цзи? Но потом вспомнила, насколько знамениты состязания великой старшей принцессы. Вполне естественно, что Цзи Минфэн тоже пришел посмотреть.

Только теперь Чэн Юй с опозданием почувствовала боль. Все ее тело горело. Когда Цзи Минфэн с белым как полотно лицом поднял ее на руки, она содрогнулась от боли. Княжич окаменел, в его голосе прозвучала несвойственная ему растерянность:

– Потерпи немного. Я отнесу тебя к лекарю. – Он даже попытался успокоить ее: – Лекарь ждет в соседнем дворе. Он посмотрит тебя, и боль пройдет.

Такая реакция Цзи Минфэна озадачила Чэн Юй. Если даже видавший виды хладнокровный княжич так встревожен… Наверное, она скоро умрет. Но у нее всего лишь болело тело, Чэн Юй даже не кашляла кровью, а значит, все же имелась надежда, что она проживет еще чуть-чуть…

Чэн Юй успокоилась и, превозмогая боль, выдавила сквозь зубы, пытаясь утешить молодого господина Цзи:

– Не… не так уж… мне и больно, т-только иди… идите помедленнее… т-трясет…

Чтобы попасть к лекарю в соседний двор, нужно было неминуемо пройти мимо смотровой террасы, что располагалась перед площадкой для стрельбы по ивам.

Чэн Юй сама не поняла, почему, когда Цзи Минфэн проносил ее мимо, она снова взглянула наверх. Она даже не задумывалась, что ожидает или что хочет увидеть. Княжна просто не смогла удержаться.

От тряски перед глазами все плыло, но Чэн Юй разглядела: Лянь Сун по-прежнему находился на смотровой террасе. Казалось, он совершенно не заметил переполоха, который устроил Персик, волоча княжну за собой. В этот момент генерал уже встал; его правая рука с веером слегка касалась подлокотника коляски принцессы из красного дерева, а левой он взялся за спинку – явно собирался увезти Яньлань.

Девятнадцатая принцесса чуть повернулась, глядя на него снизу вверх. Неясно, говорила ли она что-то, но Лянь Сун не наклонялся, сохраняя разделяющее их расстояние. Однако его взгляд был опущен, должно быть, он смотрел на принцессу.

Оба были в белом, оба хороши собой – картина вышла на редкость великолепной, особенно на фоне золотистых ветвей огромной ивы у террасы. Вид, достойный кисти художника.

Но почему-то при взгляде на эту спокойную и прекрасную картину Чэн Юй сделалось тягостно.

В тот момент она наконец осознала, чего ждала на самом деле.

Она ждала, что Лянь Сун проявит заботу.

Хотя ни беда, в которую Чэн Юй только что попала, ни полученные раны не казались ей чем-то серьезным, в глубине души она все же надеялась, что Лянь Сун будет волноваться. Тогда она могла бы успокоить его, как утешала княжича Цзи – мол, не так уж ей и больно, просто он идет слишком быстро и ее трясет.

Да, тайком княжна желала, чтобы ее спасителем оказался не Цзи Минфэн, а Лянь Сун. Она и сама не могла объяснить, почему надеялась на это. Наверное, просто чувствовала: это он должен был ее спасти.

Но он ее не спас.

На сердце вмиг потяжелело. Неужели Лянь Сун ее больше не любит, неужели больше не заботится о ней?

Отношения между людьми – штука тонкая. Порой человеку может внезапно опротиветь другой человек, и для этого не нужно никакой причины. Чэн Юй знала это, знала давно, просто упрямо верила, что между ней и третьим братцем Лянем особенная связь и к ним это все не относится.

А почему, собственно, не относится?

Чэн Юй никогда не задавалась этим вопросом, а теперь задалась и поняла – ее выводы не имеют под собой никакого основания. В этот миг она испытала небывалую растерянность.

Белая фигура на террасе вот-вот должна была исчезнуть из виду: несший ее на руках Цзи Минфэн уже заворачивал за искусственную горку. В последний миг княжне показалось, будто Лянь Сун наконец поднял голову и посмотрел на нее. Но нет, быстро осознала она, это была лишь иллюзия. На таком расстоянии он был для нее лишь белым пятнышком, из-за чего было решительно невозможно разглядеть его движения.

Наверное, Чэн Юй так отчаянно хотела, чтобы он заметил ее, что у нее разыгралось воображение.

Какая же она никчемная!

Раны, покрывавшие ее тело, вдруг заболели в сто раз сильнее, но Чэн Юй лишь стиснула зубы, не издав ни звука. Довольно на сегодня разочаровываться в себе.

Последующие дни Чэн Юй провела в постели. Все близкие друзья навестили ее в пагоде Десяти цветов. Даже наставник государства, с которым их связывало лишь короткое путешествие в Загробный мир, заглянул проведать.

Но Лянь Сун не пришел.

Ли Сян, которая присматривала за княжной по ночам, говорила, что слышала, как та тихо плачет во сне. Сама Чэн Юй этого не помнила. Однако Ли Сян не стала бы лгать.

Служанка беспокоилась, но утешить ее Чэн Юй не могла. Она сама не понимала причины своих ночных слез. Одно она знала точно: все эти дни ей было очень грустно.

Говорят: если крыша протекает, дождь будет лить всю ночь. Беда не приходит одна. На пятый день, едва оправившись от ран, Чэн Юй получила награду от великой старшей принцессы. Увы, это была не каллиграфия Шэнь Яньчжи, а набор головных украшений.

Как сказали Чэн Юй, она с легкостью победила в состязании, где годами никто не мог добиться успеха, и прославила императорский род. Это привело великую старшую принцессу в такой восторг, что «Четыре стихотворения о пьянящих цветах эпифиллума» теперь казались ей недостойной наградой. Она несколько дней рылась в сундуках, пока не нашла головной убор с павлинами, подаренный ей покойным императором Жуй-цзуном. Только подобная награда, по мнению великой старшей принцессы, могла выразить ее глубокое восхищение юной княжной.

Убор и впрямь был великолепным. Его украшали семь драгоценностей, и с первого взгляда становилось понятно, что цена ему – несколько городов. Проблема состояла в одном: по законам Великой Си, украшения с павлинами могли носить лишь принцессы и княжны. Спрашивается, какая меняльная лавка осмелится их принять?

От досады Чэн Юй едва не слегла вновь.

Но что еще убийственнее: великая старшая принцесса радостно доложила о достижениях Чэн Юй императору, надеясь выхлопотать для нее дополнительные награды.

Великая старшая принцесса руководствовалась, конечно, благими намерениями, вот только она и не подозревала, что в эти дни Чэн Юй должна была заниматься живописью и музыкой, как требовал того император. Ее вообще не должно было быть на этих состязаниях. Разумеется, государь тут же узнал, что Чэн Юй прогуляла уроки… Награду не привезли. Вместо нее, едва княжна встала с кровати, в пагоду Десяти цветов доставили указ о семидневном заключении. Чэн Юй чуть не лопнула от злости. Зато Чжу Цзинь в тот вечер с радостью пригласил Яо Хуана пропустить чашечку-другую молодого винца.

Сидеть дома наказанной Чэн Юй привыкла, но вот сидеть дома, целыми днями внимая наставникам по живописи и игре на моринхуре, еще и в тройном объеме, ей никогда не предоставлялась возможность. Через два дня Чэн Юй была совершенно разбита: тело и душа ее пребывали в страданиях.

Узнав о бедственном положении подруги, Цзи Минфэн и Ци Инъэр прибыли ее навестить. Княжич, сидя в шатре, умел разрабатывать план сражения, сердце его болело за Поднебесную, да и вообще он был мастак по части свершения великих дел, но в вопросах утешения человека, у которого учеба вот-вот пойдет горлом, он оказался беспомощен. После долгих раздумий Цзи Минфэн мог лишь посоветовать «потерпеть».

Зато обычно немногословная госпожа Ци, как всегда, попала в самую точку:

– Думаешь, твои учителя рады лицезреть тебя каждый день? Конечно, нет. Раньше они видели тебя лишь полтора часа в день, а после могли отдыхать, восстанавливая душевное равновесие. Теперь же они вынуждены находиться рядом целыми днями, поскольку не могут не подчиниться императорскому указу. Мне кажется, им приходится похуже твоего. Полюбуйся, как корежит твоего наставника по игре на моринхуре, когда ты играешь, – и все поймешь.

Увидев, что Чэн Юй угрожающе поднимает смычок моринхура, Ци Инъэр благоразумно заторопилась:

– О, ты собираешься играть? Тогда мы пойдем.

Позже Чэн Юй последовала совету и внимательно понаблюдала за учителями. Действительно, им приходилось еще хуже, чем ей. Мысль о том, что кто-то страдает больше нее, принесла умиротворение.

Семь дней пролетели незаметно.

Княжич Цзи оказался настоящим другом – после освобождения Чэн Юй он забронировал всю башню Цзяндун, чтобы отпраздновать. После трех кувшинов «Пьянящего ветерка» Чэн Юй, как и следовало из названия, опьянела и, облокотившись на перила, за пеленой дождя увидела в переулке напротив два зонта из промасленной бумаги.

Зонт идущего впереди был огромным, а позади – обычным. На их белой поверхности художник тушью начертал лотосы. Сама Чэн Юй писала картины так себе, зато неплохо в них разбиралась. Она не могла не восхититься работой: окутанные изморосью чернильно-черные лотосы будто расцветали в дожде. Это было так прекрасно, что княжна не удержалась и взглянула на зонтики еще раз.

Владельцы зонтов один за другим вошли в лавку диковинок напротив.

Из-под переднего зонта показался край лиловой юбки и половина деревянного колеса. Чэн Юй, которая как раз решила отпить вина, поперхнулась. Прикрыв рот рукой, она откашлялась и, когда вновь посмотрела на лавку напротив, увидела, как слуга взял раскрытые зонты у гостей.

Да, она не ошиблась.

Под зонтами и впрямь оказались Лянь Сун, Яньлань и Тянь Бу.

Они не стали заходить в глубь лавки – справа у входа виднелась стойка, на которой были разложены искусно украшенные маски. Яньлань, похоже, заинтересовалась ими. Подкатив коляску к стойке, своими изящными ручками она взяла черную маску, что-то с улыбкой сказала и протянула ее Лянь Суну. Тот принял маску, некоторое время ее рассматривал, а потом надел.

Чэн Юй оцепенело наблюдала за сценой.

Лянь Сун в маске внезапно поднял голову и посмотрел в ее сторону. Чэн Юй быстро присела. Поднял ли он голову потому, что ощутил ее взгляд? Княжна не знала. Прежде она бы непременно помахала ему, но теперь, едва уловив его движение, спряталась за перилами, не успев ни о чем подумать.

Сквозь щель она увидела, как Лянь Сун замер, слегка запрокинув голову, и стоял так довольно долго.

Только теперь она разглядела маску – то было изящное человеческое лицо, похожее на образы богов литературы, которым поклоняются в храмах. Выкрашенная в черный и покрытая сложными узорами, нанесенными расплавленным серебром, маска очаровывала и пугала одновременно. Поскольку сегодня шел дождь и сумерки сгустились раньше обычного, слуга зажег фонари у входа в лавку. Мягкий красный свет окутал великого генерала, окрасив его белые одежды. С этой маской на лице, стоя в алом сиянии, Лянь Сун походил на прекрасного злого бога.

Чэн Юй не могла сказать наверняка, заметил ли он ее. Долгое время спустя он повернулся и снял маску.

Хозяин лавки вышел проводить почетных гостей дальше внутрь. Сначала козырек крыши скрыл лицо Лянь Суна, а затем и всю его фигуру. Теперь Чэн Юй видела только капли дождя, стекающие по черной черепице в красных отсветах фонаря, словно слезы, текущие по щекам нарумяненной красавицы, – воплощение нежной печали.

Чэн Юй стало холодно.

Когда Ци Инъэр нашла княжну, та сидела на гребне крыши башни Цзяндун, обхватив колени и спрятав лицо. Казалось, она уснула. Для пьяной Чэн Юй забраться на крышу было привычным делом, поэтому госпожу Ци не удивил ее поступок. Вот только с полудня моросил дождь – хоть и мелкий, но, если долго под ним находиться, можно и заболеть.

Взглянув на пустые кувшины у ног Чэн Юй, молодая госпожа Ци поняла, что та сидит здесь уже давно. Она поспешно проверила ее шею и воротник и обнаружила, что одежда княжны промокла насквозь, а кожа на ощупь как лед. У Ци Инъэр дрогнуло сердце. Она приобняла княжну со спины, собираясь унести ее вниз к лекарю.

Но Чэн Юй внезапно подняла голову и движением руки остановила подругу. Лишь потом до нее дошло, что перед ней молодая госпожа Ци, и княжна, будто бы обрадовавшись, подвинулась к ней:

– А, это ты, Сяо-Ци! Здорово, что ты пришла. Посиди со мной.

Волосы на висках Чэн Юй вымокли, а лицо пылало – то ли от опьянения, то ли от жара.

Молодая госпожа Ци дотронулась до ее лба и нахмурилась:

– Ты вся горишь. Пойдем вниз.

Чэн Юй будто не слышала:

– Знаешь, я наконец вспомнила, почему плачу во сне.

Княжна бредила. Молодая госпожа Ци не стала реагировать, лишь принялась вытирать ее мокрые волосы.

– Я поняла, – продолжила Чэн Юй тише, – что, возможно, никогда не была для третьего братца Ляня единственной.

Она сжала губы.

– Мне так больно.

Руки Ци Инъэр замерли. Помолчав, она наконец произнесла:

– Ты любишь заводить друзей, но никогда не стремилась стать для кого-то единственной.

– Угу, – пробормотала Чэн Юй, затем задумалась. – Но третий братец Лянь не друг. Он… брат.

Она запнулась.

– Хотя нет, не брат.

Дождь снова намочил ей лоб. Молодая госпожа Ци вытерла капли и еще раз попыталась поднять подругу на спину, попутно отвлекая вопросом:

– Тогда кто же он?

Чэн Юй задумалась и стала сговорчивее. Когда Ци Инъэр наконец подняла ее и уже собиралась быстро спуститься, та вдруг прошептала ей на ухо:

– Он… особенный. – И добавила тихо, словно говоря самой себе: – Очень.

За следующие полмесяца молодая госпожа Ци ни разу не слышала от Чэн Юй упоминаний о Лянь Суне. Но это не значило, что генерал Лянь исчез из их жизни.

На самом деле они сталкивались с ним дважды.

Первый раз – у входа в башню Вольных птиц. Лянь Сун с Яньлань как раз входили, когда подруги вместе с княжичем Цзи спускались с верхнего этажа.

Узнав о привязанности Чэн Юй к третьему братцу Ляню, Ци Инъэр тайком разузнала о нем, так что теперь ей было известно: Яньлань – его двоюродная сестра. Дошло до молодой госпожи Ци и то, что третий братец Лянь всегда хорошо относился к девятнадцатой принцессе. Она с трудом ходила, нравом отличалась замкнутым и надменным, поэтому раньше, когда у генерала появлялось свободное время, он часто выводил ее из дворца.

Окинув взглядом эту парочку, молодая госпожа Ци обернулась к Чэн Юй, которая только что шла рядом с ней, но никого не увидела. Позже выяснилось, что та вернулась наверх и спустилась через задний выход.

Она пряталась от Лянь Суна.

Молодая госпожа Ци хорошо помнила, что еще недавно Чэн Юй целыми днями ходила к дому генерала Ляня, а в пьяном бреду называла его «особенным». Почему же она вдруг начала его избегать? Все это не укладывалось у Ци Инъэр в голове.

Второй раз они увидели Лянь Суна в одиночестве покупающим сладости в лавке «Медовая сокровищница». Чэн Юй с подругой тогда пили чай в дальнем зале.

Молодая госпожа Ци уже достаточно понаблюдала за этими двумя, так что будто бы более-менее разобралась в произошедшем. Между Чэн Юй и ее третьим братцем Лянем явно что-то произошло, и им не хватало шанса поговорить. Посчитав, что сейчас самое время прояснить ситуацию, Ци Инъэр схватила Чэн Юй за рукав и потащила ее к выходу, намереваясь перехватить там Лянь Суна.

В итоге едва они вышли за дверь, как позади раздался треск рвущейся ткани – и натяжение в руке исчезло. Обернувшись, молодая госпожа Ци обнаружила, что Чэн Юй отрезала кинжалом половину рукава. Отступив на три шага и вжавшись в угол стены, княжна очень твердо заявила:

– Не сейчас. Я еще не все обдумала.

Молодая госпожа Ци изначально не собиралась забывать о своей первоначальной цели. Нужно было вытащить Чэн Юй наружу, потому что, если они с ее братцем Лянем продолжат в том же духе, княжне станет хуже и Ци Инъэр самой будет не по себе. Вот только в моменте молодую госпожу Ци заинтересовало другое, и она не удержалась от вопроса:

– Что за дрянь эта твоя одежда? Почему она рвется от одного касания?

Чэн Юй осторожно вложила кинжал в ножны.

– Не ругай платье.

Она пристегнула ножны к поясу и похлопала по ним.

– Это сокровище мне пожаловал братец-император. Кинжал выковали из редчайшего железа, которое встречается раз в сто лет. Дунешь на волосок – и он его рассечет, железо вообще режет, как глину.

Ци Инъэр, еще мгновение назад клявшаяся «не забывать о первоначальной цели», тут же о ней забыла и наклонилась вперед.

– Эй, дай посмотреть!

И весь остаток дня они посвятили изучению кинжала. Вернувшись домой, молодая госпожа Ци так и не вспомнила о невыполненном деле.

Не заметила она и того, что Чэн Юй весь день где-то витала. Теперь княжна совсем не походила на себя в детстве, да и не походила даже на совсем недавнюю себя – нынешняя Чэн Юй больше не выставляла чувства напоказ.

Она научилась их тщательно прятать.