Владыка Дун Хуа весьма ценил покой. В двух местах, где он обычно пребывал – Рассветный дворец Девяти небесных сфер и Лазурное море у края небес, – редко принимали гостей. Небесный владыка Цы Чжэн знал правила Дун Хуа и со дня своего восшествия на трон никогда не беспокоил затворника Рассветного дворца.

Но сегодня Небесный владыка появился у его ворот.

Говоря по справедливости, владыка Цы Чжэн был мудрым и трудолюбивым правителем. Он всегда умело управлял делами восьми пустошей, и за двадцать тысяч лет его правления Дун Хуа ни разу не пришлось подчищать за ним беспорядки. Его можно было назвать одним из самых послушных Небесных владык. Однако нынешнее дело оказалось для владыки Цы Чжэна сложноватым.

Вот как все произошло.

Богиня света Цзу Ти вернулась, и восемь пустошей содрогнулись. Владыка Цы Чжэн с помощью зеркала Наблюдения за огнем исследовал место ее возвращения и обнаружил, что это горы Тяньгуй на Крайнем Севере. Богиня света была древним богом времен первозданного хаоса и занимала почетное место среди богов. Ее, конечно же, следовало встретить с величайшими почестями. Для этого владыка Цы Чжэн отправил к горам Тяньгуй семерых Звездных владык – Тайяна, Юэ, Суя, Инхо, Чжэньсина, Тайбая и Чэня – во главе сорока девяти бессмертных старцев, чтобы они с подобающими церемониями приветствовали богиню света.

Получив этот приказ, Звездные владыки тоже воспылали рвением. Со свитой в полном церемониальном облачении они в волнении поспешили к Тяньгуй, надеясь узреть лик легендарной древней богини. Однако, перевернув всю гору сверху донизу, они так и не смогли найти следов Цзу Ти.

Звездные владыки остолбенели. Вернуться с пустыми руками было совершенно невозможно. Когда они уже не знали, что делать, владыка Тайбай вспомнил, что третий принц отбывает наказание на второй вершине гор Тяньгуй и, должно быть, видел знамение возвращения богини света. Возможно, он знает, куда она направилась.

Остальные владыки ухватились за эту соломинку как за спасительную и в мгновение ока перенеслись к подножию второй вершины, дабы испросить указаний у третьего принца.

Однако, к их изумлению, принц поведал, что после тех двух заклятий звон колокола Гуяо и золотой свет, возвестивший о возвращении Цзу Ти, вскоре исчезли с небес над горами Тяньгуй. Сам третий принц так и не узрел Цзу Ти и не ведал, куда она направилась, покинув гору.

Его высочество, казалось, не слишком интересовался этим делом. Промолвив пару слов, он отвлекся и спросил у стоявшего рядом небесного генерала, сколько раз ему еще предстоит претерпеть кару режущих ветров в оставшиеся десять больших часов.

Присутствующие не были бестолковыми богами и ясно распознали в этом намек на то, чтобы они удалились. Но, не зная, кому еще можно задать вопросы, они с несвойственным богам бесстыдством задержались на месте, умоляя принца подумать еще и поделиться хоть какой-нибудь зацепкой.

Видимо окончательно изведясь от их назойливости, третий принц перед следующей пыткой дал им совет:

– Говорят, богиня Цзу Ти высокомерна и не любит общаться с другими. Раз вы упустили ее в момент возвращения, то теперь отыскать ее будет трудно. Во всех восьми пустошах лишь один бог может беседовать с Цзу Ти на равных – это владыка Дун Хуа. Если вы непременно решили ее найти, то лучше отправляйтесь на Тринадцатое небо и просите совета у владыки.

Только после этого он сумел от них отвязаться.

Семеро Звездных владык сочли слова принца разумными, но, конечно же, не осмелились сами беспокоить бывшего повелителя неба и земли. Вернувшись на Небеса, они немедля доложили обо всем Небесному владыке.

И вот теперь Цы Чжэн предстал перед Дун Хуа. У пруда Белых лотосов владыка, насаживая наживку на крючок, выслушал суть визита. Безо всякого выражения он спросил:

– И что будет, если вы ее найдете?

Небесный владыка ответил с должной серьезностью:

– Выразим уважение, подобающее древней богине нашего клана.

Владыка забросил удочку вдаль.

– Если говорить о клановой принадлежности, то Цзу Ти, конечно, богиня. Однако она не обучалась в школе Стоячих вод, не была ученицей Бога-Отца, не приняла приглашения Мо Юаня на место повелительницы цветов новой эпохи. Так что с нынешним Небесным кланом у нее, по сути, нет никакой связи.

Он бросил взгляд на Небесного владыку:

– Вы отправили семерых Звездных владык приветствовать ее, желая тем самым объявить восьми пустошам, что Небесный клан предлагает ей статус главы звездных светил, дабы отныне она стала богом вашего клана, не так ли?

Владыка Цы Чжэн действительно лелеял этот замысел. Теперь, когда его намерения столь прямо разоблачили, он не мог не смутиться:

– Владыка считает… это неуместным?

Дун Хуа поправил удочку и налил себе чаю.

– Положение богини света не нуждается в признании какого-либо клана. Как бы пять кланов к ней ни относились, она останется богиней света этого мира. Девять небесных светил подчинены ее законам. Пока нынешние Звездные владыки не действуют вопреки естественному порядку, она не вмешается в их дела. Так что, принадлежит она к Небесному клану или нет, это никак не помешает вашему управлению звездами. Вам действительно незачем идти на лишние меры.

Небесный владыка ненадолго задумался:

– Но все же в свое время богиня света дружила с богиней Шао Вань, а та была Верховной властительницей демонов. Если демоны перетянут Цзу Ти на свою сторону, это может обернуться для нашего Небесного клана не лучшим образом.

В юности Небесный владыка несколько лет учился у Верховного владыки, и, хотя Дун Хуа никогда не позволял ему соблюдать ритуалы, которые подобает соблюдать ученику перед учителем, владыка Цы Чжэн всегда относился к нему с должным почтением. Поэтому, когда Небесный владыка заблуждался, Дун Хуа, в отличие от других случаев, не скупился на слова и мог пояснить подробнее.

– Во времена первозданного хаоса, – сказал он, – Цзу Ти была единственной великой богиней, которая не участвовала в войнах пяти кланов. Раз уже тогда, прожив в уединении на Гуяо сто тысяч лет, она не позволила ни одному клану привлечь ее на свою сторону, то и теперь вряд ли поддастся на уговоры. Шао Вань смогла в свое время выманить ее из Гуяо не из-за их дружбы, а потому, что Цзу Ти узрела свою судьбу.

Летописи сохранили крайне мало сведений о Цзу Ти, и Небесный владыка плохо знал эту богиню. Услышав от Дун Хуа правду о том, почему она покинула Гуяо в эпоху первозданного хаоса, он не мог не удивиться. Но даже после этого в нем оставались сомнения.

– Если, как говорит владыка, Цзу Ти – возвышенная и отрешенная богиня, свободная от желаний и далекая от мирских дел, то почему, вернувшись, она первым делом установила два заклятья, изменившие законы этого мира? Это не очень похоже на того, кто не любит вмешиваться в чужие дела.

Владыка ненадолго задумался и повторил:

– «Все сущее живет благодаря свету. Пока есть свет, ничто не исчезнет».

Рыба клюнула, и Дун Хуа ее подсек. Освобождая крючок от жирного карпа, он продолжил:

– В прошлом, когда боги сражались с темными, их владыка Цин Цан призвал колокол Императора Востока, желая поглотить восемь пустошей и похоронить все сущее. Если бы тогда существовал этот закон богини света, не пришлось бы страшиться угроз Цин Цана – ведь пока есть свет, ничто не исчезнет. Это заклятье – дар вернувшейся богини света миру, проявление ее милосердия. Разве это вмешательство в чужие дела?

Услышав такое толкование, Небесный владыка устыдился своей ограниченности.

– Это…

Владыка выпустил пойманного карпа обратно в пруд и продолжил:

– «Мириады миров смертных находятся под защитой Гуяо. Ни одно существо восьми пустошей, которое питает зло к людям, не пройдет через врата Жому». – Он на мгновение задумался. – В прошлом, перед тем как принести себя в жертву Хаосу ради людей, Цзу Ти вместе с Мо Юанем установила новый миропорядок, договорившись, что люди навечно останутся в трех тысячах великих тысячных миров под защитой Небесного клана. А теперь, едва вернувшись, она сразу устанавливает это новое заклятье… Видимо, считает, что Небесный клан в последние годы недостаточно хорошо оберегал людей.

Услышав это легкомысленное предположение, Небесный владыка, всегда считавший свое правление мириадами миров смертных близким к совершенству, несколько пал духом.

– Владыка тоже полагает, что я недостаточно заботился о людях?

Дун Хуа, совершенно не осознавая, какое влияние оказали его небрежные слова, спокойно произнес:

– О? Да нет, вы справлялись прекрасно. – И продолжил все так же небрежно строить предположения: – Наверное, Цзу Ти просто слишком строга.

Затем он взглянул на небо.

– Ладно, пожалуй, на этом все. Скоро время трапезы.

Перемена темы была слишком резкой. Небесный владыка, в чьей душе только улеглись резко взметнувшиеся волны, не сразу смог перестроиться и по привычке пробормотал:

– Тогда благодарю владыку за угощение…

Его слова слились с фразой Дун Хуа:

– Вам уже пора.

Небесный владыка Цы Чжэн подавился словами. И, прижав руку к груди, удалился.

После ухода Небесного владыки Дун Хуа задумчиво уставился на закатные облака вдали. Как он и говорил ранее, первое заклятье Цзу Ти было призвано оставить искру надежды для восьми пустошей – даже если мир перевернется, все живые существа не исчезнут.

Во всех восьми пустошах и четырех морях лишь двенадцать божеств могли устанавливать законы мироздания: три бога-создателя, четыре бога-хранителя и пять богов природы.

Три бога-создателя – Паньгу, Бог-Отец и Шао Вань. Четыре бога-хранителя – Мо Юань, его еще не рожденный брат, Си Ло из Чистых земель на Западе и он сам. Пять богов природы – богиня земли Нюйва, богиня света Цзу Ти, богиня огня Се Мин, повелитель ветров Сэ Цзя и новорожденный бог воды, тот самый мальчишка Лянь Сун, который сейчас отбывает наказание у подножия второй вершины Тяньгуй.

Из этих двенадцати божеств пять уже развоплотились, двое спали, один был еще слишком молод, а один и вовсе не родился. Остались лишь Си Ло да он сам, кто мог бы устанавливать законы. Ну и теперь еще вернувшаяся Цзу Ти.

Однако установление мировых законов требовало крайней осмотрительности, ибо на это уходило огромное количество духовной силы. Чем могущественнее заклятье, тем больше сил оно отнимало. Только что вернувшаяся Цзу Ти была еще слаба. Наложив столь мощные заклятья, она, скорее всего, истощила все свои силы.

Зачем же ей понадобилось жертвовать столь многим? Неужели она предвидела новое бедствие, угрожающее восьми пустошам?

Владыка, что было редкостью, потер виски. В это дело не стоило впутывать других, но ему определенно следовало навестить Цзу Ти.

Тысячи снежных лотосов колыхались на ветру на Крайнем Севере, на белоснежных склонах гор Тяньгуй.

На самом деле Цзу Ти не покидала гору. Семеро Звездных владык просто не смогли ее найти. После установления законов силы богини света иссякли, и она создала маленькое убежище у подножия первой вершины, где и пребывала в покое.

Владыка Дун Хуа не ошибся в своих догадках: Цзу Ти сразу же по возвращении установила два заклинания именно потому, что предвидела грядущее великое бедствие, которое должно было обрушиться на все восемь пустошей.

Когда Цзу Ти вернулась на свое место, ее бессмертное тело вновь собралось из света. Вместе с воспоминаниями о прошлом как богини света в ее теле пробудилась и способность предвидения. Она узрела грядущее несчастье. В тот миг, когда она открыла глаза, в ослепительном сиянии перед ней предстал образ мира через тридцать тысяч лет: невесть откуда взявшийся огонь войны поглотил четыре моря и уничтожил все небесные сферы. Восемь пустошей превратились в выжженную пустыню, усеянную трупами. Повсюду царили голод и смерть, не осталось ни клочка благодатной земли. Даже тот подобный чистилищу мир, возникший в свое время на лепестках лотоса, что вырос из трупа Паньгу, не мог сравниться с этим зрелищем.

Способность предвидения богини света – это дар восприятия небесных откровений. Когда и что именно она увидит, зависит не от нее, а от воли Небес. Смутные образы мелькали в ее сознании, и она не могла определить, кто станет причиной бедствия. Она лишь знала, что будет война, способная уничтожить само Небо.

И Цзу Ти увидела свою судьбу: ей предстоит вновь принести себя в жертву как богине света, чтобы остановить эту войну. Именно поэтому ей позволили возвратиться. Небеса желали, чтобы она умерла еще раз.

Такова судьба богини света: каждый раз она рождается, чтобы умереть.

В темноте маленького убежища Цзу Ти сидела в полной тишине. Прошлое, словно вода, медленно текло перед ее мысленным взором…

Она родилась из первого луча света в этом мире. Первым, что она увидела, был пруд с красными лотосами в море Вечности в горах Гуяо. Тысячи алых цветов, покрывающих всю водную гладь и подобных языкам пламени, были так красивы, что она сразу их полюбила. А лотосы, в силу своей природы тянущиеся к свету, под ее лучами обрели сознание и с любопытством спросили:

– Кто ты?

Первые слова, произнесенные ею в этом мире, были обращены к морю лотосов. Она ласково коснулась лепестков и с детской непосредственностью ответила:

– Я – богиня света, ваша защитница. Если у вас есть просьбы, обращайтесь ко мне и я их исполню.

Когда богиня света явилась в мир, первым умением, которое она освоила, было всеведение. И училась она ему лишь для того, чтобы слышать мольбы цветов и деревьев.

С тех пор она поселилась в Гуяо среди горных цветов и древних деревьев.

В ней не было ни семи чувств, ни шести желаний. Растения называли ее самым чистым и бесхитростным божеством, но она не придавала этому значения и думала про себя: «Они ведь никогда не покидали Гуяо, много ли богов они видели?»

Растения любили озорничать. Видя, что богиня не понимает чувств, они нарочно говорили с ней о любви. Хотя она не постигала сути, из их слов узнала, что в мире существует множество видов привязанностей и все живые существа от рождения обладают множеством чувств. Такие, как Цзу Ти, – редкость. Но она не считала это важным. Да и вообще она полагала, что кое-что все же понимает – возможно, чуть-чуть разбирается в приязни.

Богиня света любила растения, ей нравилось находиться среди них. Она заботилась не только о цветах Гуяо, но иногда посещала и другие священные горы в поисках необычных растений. Если те соглашались, она пересаживала их на Гуяо – и так на протяжении десятков тысяч лет, не зная устали.

В те времена Бог-Отец основал школу Стоячих вод, где обучались известные представители пяти кланов со всех восьми пустошей. Бог-Отец не раз приглашал Цзу Ти, но она всегда отказывалась. Растения сожалели об этом, говорили, что в школе Стоячих вод очень интересно и если бы она пошла туда, то обрела бы много друзей, а ее силы возросли бы. Но ее это не волновало – она не стремилась заводить друзей и не считала, что местные наставники смогут научить ее чему-то большему, чем ее собственные сны.

Она была богиней, наделенной даром предвидения, и временами ей являлись вещие сны. Чаще всего они были просты: учили ее, как совершенствоваться богине света. Изредка она прозревала события грядущего, но не слишком значительные.

Самый важный сон открыл ей судьбу – конец ее жизни: через сто тысяч лет последний из богов-создателей откроет врата Жому, чтобы переселить род людской в мир смертных. А богиня света принесет себя в жертву Хаосу под защитой четырех божественных посланников, дабы наполнить адский мир горами, реками, растениями и круговоротом стихий, сделав его пригодным для жизни смертных.

Ее сердце было чистым и незамутненным, все существа в нем были равны, поэтому она безропотно приняла эту судьбу. Хотя большинство живых существ презирали слабых и бесполезных людей, она не считала, что человеческий род недостоин защиты бога-создателя и бога природы.

Спокойно приняв предначертание, она покинула Гуяо. Следуя указаниям сна, Цзу Ти отправилась на поиски трех своих посланников: цветка гибискуса с горы Шаоши – Инь Линя, тутового дерева с горы Сюань – Сюэ И – и девятицветного лотоса с горы Даянь – Шуан Хэ. Четвертый посланник, человек, еще не родился, но она и не спешила. Пока богиня ждала его появления, то продолжала жить в Гуяо, ухаживая за растениями.

За год до своего сорокатысячелетия, когда она должна была достичь совершеннолетия, случилось нечто.

После обретения трех посланников вещие сны долго не посещали Цзу Ти. Но тогда она увидела долгую ночь, одинокий светильник, небольшой бамбуковый домик. В нем – простая кровать с белоснежным шелком среди многослойных занавесей.

Она лежала на этом шелке, прижавшись к молодому мужчине в белых одеждах. У него были изящные брови и глаза феникса, его лицо потрясало красотой. Он обращался с ней нежно и ласково.

Тот мужчина подарил ей украшения.

Стихотворение. Хотя мужчина не говорил прямо, она сразу поняла – украшения были сделаны из обратной чешуи дракона. Тот мужчина оказался драконьим владыкой.

А она, хоть и жила затворницей, знала: приняв чешую дракона, становишься его женой.

Сон оборвался в тот миг, когда она приняла дар.

Молодой мужчина запомнился ей, но тогда она не испытала особых чувств, решив, что сон предвещает ей брак с драконьим владыкой.

Поэтому, когда пришло время выбирать пол при совершеннолетии, она стала женщиной.

Так она обрела женский облик.

Вскоре после обряда совершеннолетия родился ее четвертый посланник. Когда племя этого ребенка было уничтожено, Цзу Ти поспешила спасти его. Поскольку он был светом надежды, которого человеческий род ждал долгие годы, ребенком, который был должен повести людей к новым свершениям, она нарекла его Чжаоси.

Теперь цель по обретению четырех посланников была выполнена. Оставалось лишь ждать, когда бог-создатель, узнав обо всем, придет к ней, чтобы Цзу Ти могла исполнить предначертанное – слиться с Дао, принеся себя в жертву.

Все должно было быть так просто.

Но затем ее стали одолевать сны.

Эти сны, соединяясь, складывались в жизнь смертной женщины по имени Чэн Юй. В них она была одновременно и наблюдателем, и участницей. Она видела, как ее перерожденное «я» встречает в благоденствующем мире смертных того самого мужчину с чешуей дракона из пророческого сна, как они узнают друг друга, дорожат друг другом, любят.

Она наконец узнала, кем был тот молодой мужчина. Оказывается, она встретила последнего бога природы, который должен был воплотиться в этом мире уже в новую эпоху. То был бог воды.

Согласно известной ей судьбе, до наступления новой эпохи богиня света должна была принести себя в жертву Хаосу и исчезнуть – у них с богами новой эпохи не могло быть никаких связей.

Сны дали ей понять, что жертвоприношение, вероятно, не станет концом ее существования – она вернется в этот мир. Но зачем – оставалось загадкой.

Хотя у Цзу Ти и были вопросы, вещие сны больше не давали ответов.

Она лишь снова и снова видела сны о молодом боге воды. День за днем в этих снах, в воображаемом общении с тем молодым мужчиной она постепенно познала радость, печаль, горечь, сладость и даже муку – чувства, которых прежде не ведала.

Пусть эти чувства были слабы, они смутили непорочное сердце богини света.

Особенно последний сон.

В нем она, отосланная в дальние земли для заключения брачного союза, видела, как тот молодой мужчина преодолел тысячи ли, чтобы найти ее. Он не побоялся расколоть землю и создать море ради нее, а затем преподнес свою драконью чешую в знак предложения руки и сердца. Цзу Ти проснулась с мокрыми щеками. Она впервые заплакала в этой жизни.

Раньше личность будущего мужа не имела для нее значения. Но эти слезы пробудили в ней желание полюбить по-настоящему. Радость, печаль, сладость, обида и даже боль из снов – Цзу Ти хотела испытать их в полной мере, а не только ощутить их смутные отголоски. И его заботу, нежность, сдержанность, муку – все это она жаждала понять.

Возможно, она постигла любовь не только в жизни Чэн Юй. Возможно, еще в тех вещих снах эпохи первозданного хаоса она уже чувствовала ее зарождение, просто тогда была слишком неопытна.

Впервые в жизни Цзу Ти захотела обрести личность – как обычное живое существо – и познать всю полноту мирских чувств. Это желание, год за годом подпитываемое воспоминаниями о снах, становилось все сильнее, пока не стало неудержимым.

Богиня света сама устроила себе семнадцать перерождений.

Затем открылись врата Жому, люди переселились, Шао Вань сожгла себя в пламени нирваны феникса, а она принесла себя в жертву ради человеческого рода.

Прошли годы. Когда ее дух возродился из света, она успешно вошла в круговорот семнадцати жизней.

В последнем перерождении, лишенная памяти о Цзу Ти, она познала все человеческие чувства, на собственном опыте пережив любовь и разлуку с тем молодым мужчиной. Она была полноценной Чэн Юй и полноценной Цзу Ти – божественная и человеческая сущности в той последней жизни слились воедино.

А теперь, сидя у подножия первой вершины Тяньгуй, осмысливая причины и следствия, она все поняла.

Оказывается, тем божеством, что было связано с богом воды небесной судьбой, была она сама.

Но что с того?

Раньше Чэн Юй думала, что между ними – лишь пропасть между человеком и богом. Но теперь, вернувшись в форму божества, осознала: даже как боги они не смогут быть вместе. Их судьбы действительно переплелись, но ее возвращение предназначено не для скрепления этой связи, а для новой жертвы ради спасения восьми пустошей.

Еще в давние времена первозданного хаоса богиня света с уверенностью говорила Чжаоси: «Я всего лишь хочу обрести еще и человеческую личность. Когда у людей появится дом, я выполню свое предназначение. И тогда даже Небеса не смогут указывать мне, как совершенствоваться».

Тогда она искренне верила, что обретет свободу. Изучала человеческие чувства, чтобы крепче держать своего возлюбленного. Не подозревая, что Небеса даруют ей эти знания лишь для того, чтобы она смогла… отпустить его.

Небесное предначертание.

Как же изощренно оно умеет мучить.

В прошлом, принося себя в жертву ради людей, Цзу Ти ничего не испытывала – просто выполняла долг, поэтому приняла судьбу без колебаний. Вероятно, небесам не понравилась ее бесчувственность, и они послали ей те вещие сны, пробудили любопытство, заставили познать все семь чувств.

Теперь, познавшая чувства, она обрела в этом мире самую искреннюю привязанность – и восстала против своей судьбы. Но именно понимание этих чувств, знание человеческой природы сейчас не позволяют ей бороться, заставляют смириться со своим предназначением.

Какая же горькая насмешка судьбы.

Цзу Ти сжала руку на груди, боль лишила ее дара речи.

Возможно, в этом и заключался замысел Небес – чтобы она постигла эту истину.

Свыше не желали, чтобы она оставалась лишь орудием воплощения воли Небес. Там хотели, чтобы она по-настоящему поняла значение любви и жизни, защиты и жертвы. И даже… значение смерти.

И лишь богиня, познавшая все это, достойна именоваться истинно признанной Небесами.

Это было так милосердно… и так жестоко.

Цзу Ти сидела неподвижно, по ее щекам текли слезы, но она не замечала их.

Наконец она поняла ту боль, что испытывала Шао Вань накануне открытия врат Жому. Теперь она могла испытать то, что было на сердце у Шао Вань, сказавшей: «Я не могу сожалеть. И не смею». И на этот раз ей, как когда-то Шао Вань, предстояло сделать выбор через боль.

Из ледяной пещеры на четвертом пике Тяньгуй раздался душераздирающий вопль.

Маленькая линъюй Аюй, вся в крови, была прикована цепями из колючих лоз к стене пещеры. Ее мучили уже целый большой час. В чжане от нее стоял спиной мужчина в синих одеждах, заложив руки за спину, будто не он был ее мучителем. Однако два кинжала, наносящие удары Аюй, явно подчинялись его воле.

Клинки не вырезали плоть – они лишь наносили один за другим неглубокие порезы, причиняя невыносимую боль, но не даруя смерть.

Аюй снова собрала силы и взмолилась:

– Я не знала… что она богиня… Думала, она просто смертная… Бессмертный владыка, умоляю, отпустите меня…

Мужчина холодно взглянул на нее и вдруг усмехнулся:

– Богиня или смертная – какая разница? Будь она смертной, ты имела бы право мучить ее?

Аюй страдала от боли и раскаяния – но раскаивалась не в жестоком убийстве смертной. Она по-прежнему считала, что, будь та девица простой смертной, ее можно было бы мучить без последствий. Она сожалела лишь о том, что не разглядела в ней богиню и навлекла на себя такую беду.

Если та девушка – богиня, да еще и жена третьего принца… Значит, принц тоже узнает о содеянном. Что он подумает? Как поступит с ней? Аюй охватили ревность и страх.

Но когда клинок снова вонзился в ее тело, все эти чувства потонули в боли. Жажда жизни заставила ее молить:

– Божественный владыка, я… я сознаю свою вину… Сознаю, умоляю, отпустите…

Каменное сердце мужчины не дрогнуло. Напротив, он поднял руку и посмотрел на девушку, как на труп. Когда его ладонь плавно опустилась, кинжал погрузился глубже в живот линъюй.

Боль была невыносимой, но еще сильнее был ужас. В тот миг Аюй в полной мере ощутила беспомощность слабого. Когда она уже отчаялась и приготовилась к смерти, в пещеру вошел мужчина в черных одеждах.

Он остановил руку мучителя в синем:

– Чжаоси, не убивай ее. Она еще пригодится.

Но тот подчинился не сразу.

Мужчина в черном вздохнул:

– Это ради нашей госпожи.

Тот, кого назвали Чжаоси, долго смотрел на него, затем убрал руку. Холодно бросив последний взгляд на Аюй, он вышел из пещеры. Этот взгляд заставил ее похолодеть, но она поняла, что ее оставят в живых, – и с облегчением потеряла сознание.

Чжаоси замер у выхода. Прищурившись, он наблюдал за снежинками, застывшими в воздухе, затем дотронулся до ледяного кристалла перед собой.

– Здесь… остановилось время? – спросил он, обернувшись к Инь Линю, который выносил Аюй.

Тот огляделся:

– Не только здесь. Время остановилось на всех семи пиках Тяньгуй.

– Это сделала наша госпожа? – догадался Чжаоси и нахмурился. – Что она задумала?

В заснеженных горах воцарилась тишина, словно в застывшей картине. Инь Линь помолчал, потом наконец сказал:

– Должно быть… она прощается с богом воды.

– Прощается?! – Чжаоси с трудом сдержал горечь. – Чэн Юй глубоко любила Лянь Суна. И разве она вернулась не для того, чтобы воссоединиться с ним? А ты говоришь о… прощании?

Инь Линь смотрел вдаль, на безмолвный второй пик.

– С богом воды ее действительно связывает судьба. Но она вернулась не для того, чтобы исполнить это предначертание.

Чжаоси остолбенел.

– Что… ты имеешь в виду?

Но главный посланник лишь молча смотрел вдаль. На его обычно холодном лице впервые появилось выражение скорби. Он не стал отвечать на вопрос.

«Сколько раз еще осталось претерпеть кару режущих ветров – два или три?» Только что очнувшись от мучительного холода водопада, третий принц пребывал в легком смятении. Он покачал головой, пытаясь собраться с мыслями, и вдруг его накрыло странное чувство.

Семь пиков Тяньгуй – горы безмолвные, долины пустынные, здесь всегда царила тишина. Но шум водопада, низвергающегося в ледяное озеро, никогда не утихал. А сейчас не было слышно ни звука.

Он открыл глаза.

Увиденное заставило Лянь Суна усомниться в том, не грезит ли он наяву: водопад, служивший его тюрьмой, застыл на скале, словная гигантский кристалл. Озеро внизу тоже было неподвижно, брызги от ударов воды о камни замерли в воздухе. Вся долина была наполнена парящим, но не падающим снегом – словно в сказочном сне.

Но больше всего на плоды грез походило видение вдали.

На противоположном берегу стояла стройная девушка в золотом платье. Ее распущенные волосы ниспадали до щиколоток. На бледном лице лишь у правой брови сверкали крошечные золотые бусины. Без единого намека на макияж девушка сияла такой красотой, что у Лянь Суна замерло сердце.

Их взгляды встретились в воздухе.

С самой невинной и знакомой ему улыбкой она подняла глаза, затем, подобрав подол, пошла к нему прямо через воду. Ее тонкие пальцы раздвинули застывший водопад, и она оказалась прямо перед ним.

Застывший поток под ее прикосновением рассыпался на сверкающие капли, упавшие в озеро с мелодичным звоном, нарушившим тишину.

Она смотрела на него снизу вверх, улыбаясь, но слезы блестели в ее глазах. Теплая ладонь коснулась его щеки, и он услышал шепот:

– Братец Лянь. – Тем самым нежным, пленительным голосом, который он так любил.

Был ли это сон?

Сознание Лянь Суна затуманилось еще сильнее, и он не мог понять. Да и не хотел. Даже если это сон – разве это плохо?

Он закрыл глаза, улыбнулся, слегка прижался щекой к ее ладони и мягко спросил:

– Как ты здесь оказалась? – Открыв глаза, он добавил: – Я сплю?

Конечно, это должен быть сон. Ведь это второй пик Тяньгуй – как иначе она могла бы здесь появиться?

– Конечно ты спишь. – Она снова улыбнулась, но слезы покатились по ее щекам, оставляя влажные дорожки.

При виде них его сердце сжалось. Лянь Сун хотел стереть эти слезы, но, попытавшись пошевелиться, вспомнил, что руки скованы.

Звон цепей привлек ее внимание. Взглянув на них, она обхватила его запястья.

Цепи, выкованные из сущности молний, те, что не мог разрушить даже небесный огонь, рассыпались в золотистом сиянии.

Лянь Сун был свободен.

Но после шести дней и ночей, проведенных в подвешенном состоянии, силы оставили его, и третий принц пошатнулся. Она тут же подхватила его.

Голова кружилась еще сильнее. В тумане перед глазами он видел, как девушка подняла руку и за водопадом возникла серебристая дверь из света.

«Определенно сон», – подумал он.

Казалось, прошла целая вечность.

Когда третий принц очнулся, то почувствовал приятную прохладу на спине, где раньше пылали раны от водяных клинков. Чьи-то легкие прикосновения к его спине вызывали не боль, а сладкое покалывание.

Он открыл глаза и, не подавая виду, что пришел в себя, слегка повернул голову. Каменный грот. Мягкое ложе. С него сняли верхнюю одежду, плечи перевязали белой тканью. Рядом лежал расшитый золотыми и серебряными нитями рукав с узором лотосов – он слегка дрожал.

Ее нежные руки касались его спины. На голой коже третий принц ощутил несколько теплых капель – словно капли дождя, обреченные исчезнуть бесследно. Лишь через мгновение он понял: это были слезы Чэн Юй.

Ее ладонь переместилась к неперевязанному участку плеча, мягко легла на него. Она наклонилась ближе, и ее губы коснулись раны.

Так осторожно, будто она боялась причинить боль.

И снова теплые слезы упали на его спину.

Пока он был без сознания, все казалось смутным. Но теперь, ощущая ее слезы и прикосновения, Лянь Сун невольно вздрогнул. Перевернувшись, он схватил ее за руку.

Девушка испуганно подняла глаза, встретила его ясный взгляд и тут же отпрянула.

Он ослабил хватку, но продолжал держать ее за запястье.

– Что ты делаешь?

Она избегала прямого ответа, свободной рукой натягивая на него облачное одеяло.

– Обрабатываю раны. Здесь прохладно… тебе нужно укрыться.

Третий принц посмотрел на одеяло, затем на нее, усмехнувшись:

– Для обработки ран нужно их целовать?

Ее лицо мгновенно покраснело.

– Я… я просто боялась, что тебе больно. Хотела подуть.

Он кивнул:

– Сочиняй дальше.

Ей стало стыдно. Прикрыв лицо рукой, она пробормотала:

– Подуть или поцеловать… какая разница?

Но тут она заметила, что ткань повязки на его плече снова пропиталась кровью.

– Опять кровь! Тебе все еще больно?

Она потянулась проверить рану, но Лянь Сун резко дернул ее за запястье, и она упала на него.

– Не обращай внимания, это всего лишь царапина. – Он обнял ее одной рукой, укладывая к себе на грудь, и добавил успокаивающе: – И она совсем не болит.

Она смотрела на него с сомнением.

– Но ты же только что потерял сознание…

– Я просто устал и немного поспал, теперь все в порядке, – мягко ответил Лянь Сун, целуя ее в лоб и меняя тему: – Су Цзи привел тебя? Разве «Пыль Успокоения» перестала действовать, раз ты проснулась раньше?

План сработал – она надолго замолчала, прежде чем хрипловато прошептать:

– Это не из-за «Пыли Успокоения».

Она подняла на него глаза: круглые, словно подернутые влажной дымкой, полные непонятной ему печали.

Затем она снова коснулась его лица, не отрывая взгляда, будто в следующее мгновение им вновь предстояло расстаться и она хотела навсегда запечатлеть его черты в своем сердце.

– Очень давно, – прошептала она, – я ждала тебя. Мечтала о нашей встрече. Ждала так долго… так долго…

Закрыв глаза, она обняла его руку и тихо вздохнула.

– Слишком сильно соскучилась, вот и пришла к тебе.

Это были слова любви, но странные: от них сердце трепетало от сладости и в то же время от необъяснимой тревоги.

Пока она говорила это, то выглядела так, будто ждала его не семь лет, а куда более долгое время, почти вечность.

Лянь Сун каким-то глубинным чувством понимал, что здесь что-то не так, но при попытке как следует подумать мысли путались. Возможно, потому что это был сон – его собственные грезы. Наверное, в глубине души он всегда мечтал, чтобы их судьбы переплелись еще раньше, чтобы она сказала такие слова… Вот она их и сказала.

Отбросив сомнения, он улыбнулся и поддразнил ее:

– Но когда мы впервые встретились, ты даже зонт продавать мне не хотела.

Ее глаза по-прежнему сияли влагой. Она смотрела на него с нежностью.

– Просто я забыла. – И повторила тише: – Я забыла, что все это время ждала тебя.

Уголки ее глаз заблестели. Ее явно терзала печаль, но она улыбнулась. Эта улыбка была хрупкой и прекрасной, словно лотос под дождем. Ее хотелось оберегать.

– Но, даже забыв, – она снова улыбнулась, – я с первого взгляда полюбила тебя. Думала: «Почему этот старший братец так хорош собой?» И до сих пор, – ее пальцы коснулись его щеки, а взгляд стал нежным, как вода в сиянии лунного света, – я все так же считаю, что наяву мой дорогой третий господин просто невероятно красив.

Он приподнял бровь, собираясь напомнить, как после первой встречи она тут же забыла его и год спустя вспомнила лишь по его подсказке. А теперь, чтобы угодить, утверждала, что полюбила с первого взгляда, – как так можно! Но, услышав последние слова – «мой дорогой», – он замер. Прошло несколько мгновений, прежде чем Лянь Сун смог выговорить:

– Как ты меня назвала?

Она удивленно моргнула.

– Мой отец был седьмым в семье, и мама звала его своим дорогим седьмым господином. Ты – третий, вот я и зову тебя третьим. Разве не правильно?

Ее невинный взгляд, золотые бусины у брови, яркие даже в полумраке пещеры, делали ее глаза чистыми и ясными, прекраснее всего на свете. Лянь Сун невольно коснулся их рукой и прошептал:

– Правильно. Дорогой… – он повторил это обращение, – так не называют в восьми пустошах. Необычно. Но разве тебе не нравилось звать меня братцем Лянем? Почему перестала?

Она взяла его руку у своего лица, прижалась к ней щекой.

– Потому что братцем ты можешь быть для многих. А дорогим мужем только для меня.

Она открыла глаза, с детской непосредственностью глядя на него, снова прикоснулась щекой к его ладони, слегка сжала губы, словно стесняясь, но все же смело призналась:

– Возможно, ты не знаешь… – ее дыхание было ароматным, как орхидеи, – я люблю тебя очень давно, дорогой.

Сказав это, она постепенно покраснела – подобно многослойной лилии: сначала белоснежный бутон, а распустившись – соцветие алых лепестков.

Ее стеснительность и смелость сводили Лянь Суна с ума, и он едва не поддался ее чарам. Как было бы прекрасно, если бы все было так, как она говорит! Но увы…

Он ущипнул ее раскрасневшуюся щеку:

– Смеешь утверждать, что любила меня с давних пор? Разве не ты, глупенькая, ничего не понимала, в то время как я один страдал от неразделенной любви, пока наконец ты не сжалилась и не согласилась быть со мной?

Она замерла, словно ошеломленная его упреками, затем на ее лице появилось огорчение.

– А… я говорила не о том времени. Хотя тогда я действительно была глупенькой, – смущенно улыбнулась она. – Не сердись на меня.

Подняв на него глаза, она снова посмотрела с той непонятной ему грустью.

– Я имела в виду куда более давние времена. Еще до нашей встречи. Я видела тебя во сне.

Это было неожиданно.

– Во сне? Что именно ты видела?

Она прижалась к нему, спрятав лицо у его шеи.

– Нас… вместе.

Помолчав, она вновь подняла голову. Уголки ее глаз покраснели, а сами глаза затянула пелена влаги. Когда она моргнула, с ресниц сорвались слезы. Печальное зрелище. В глубине ее глаз таилась боль. Словно у бабочки намокли крылья и теперь она не могла взлететь.

Лянь Сун снова коснулся ее век.

– Разве сон о нас вместе был плохим? Почему ты плачешь?

Она покачала головой, взяла его руку и поднесла к губам, нежно поцеловав.

– Я люблю тебя, – ее голос звучал невесомо, на грани сна, – больше всего на свете. Никто не любит тебя сильнее, чем я. Поэтому…

Она замолчала, так и не договорив.

Лянь Сун любил ее чистосердечие, ее искренность, любил подсознательное стремление быть ближе к нему, ее верность, любил эти откровенные, ничем не прикрытые слова любви. Когда она замолчала, он обнял ее за талию и тихо подбодрил:

– Поэтому…

Она долго смотрела на него. После обвила нежными руками его шею.

– Поэтому… не забывай меня.

Третий принц не понимал, откуда у нее взялись эти странные опасения. Несколько мгновений он смотрел на нее, затем поцеловал в уголок алых губ, успокаивающе погладил по спине и тихо заверил:

– Ты моя жена, моя возлюбленная, которую я так старательно добивался. Как я могу тебя забыть?

Ее очень рассмешили его слова.

– «Старательно добивался» не очень хорошо звучит. Кто же такое говорит о себе?

Лянь Сун нежно поцеловал ее в висок, сжал запястье, все еще украшенное его драконьей чешуей, но ничего не ответил.

Они лежали на нефритовой подушке так близко, что их дыхание сливалось воедино. Холодный аромат белого агарового дерева переплетался с теплым благоуханием цветов. Она слегка приподняла голову, их взгляды встретились.

– Ты сказал, что не забудешь меня… Мне это очень нравится. Не забывай меня прежнюю… и не забывай нынешнюю.

Это были странные слова. Но у него не было времени размышлять, потому что она закрыла глаза и сама приблизила свои губы к его губам.

– Не забывай нынешнюю меня, дорогой… – тихо повторила она у его губ, прежде чем поцеловать.

Его разум помутнел, он больше не мог думать ни о чем, кроме объятий ее гибких, как лозы, рук и этих нежных, но страстных поцелуев.

Они сплелись в этом одиноком, тихом, никем не потревоженном и никому не ведомом времени и пространстве.

Она раскрыла свое тело под ним, словно совершая жертвоприношение.

Ночь была долгой.

Уклончиво печальной, словно в древних стихах.

Но и очень красивой.

Той ночью над Серединными топями восьми пустошей внезапно взвились семь древних магических барьеров эпохи первозданного хаоса.

Яркое сияние окутало Топи, преградив путь существам всех пяти кланов. В сердце мироздания, куда даже боги не смели ступать, теперь не залетел бы даже комар.

Владыка Дун Хуа в сопровождении своего управляющего Чун Линя стоял у первого барьера. Бывший правитель неба и земли смотрел на Серединные топи, окутанные ослепительным золотым светом. Лицо его слегка потемнело.

– Все равно опоздали. Горы Гуяо закрыты. Уходим.

Знавший привычки владыки Чун Линь осторожно предложил:

– Может, владыка попробует прорваться силой?

Дун Хуа задумался:

– Это будет… несколько невежливо, не так ли?

– Да, невежливо, – честно ответил управляющий. – Но вас это обычно не беспокоит.

Владыка поразмыслил.

– Эти семь барьеров Шао Вань создала нарочно для защиты Гуяо. Ее заклинания – единственные в своем роде, даже мне будет непросто их преодолеть. Не стоит.

Он развернулся, собираясь уходить.

Чун Линь поспешил за ним.

– Но разве владыка не говорил, что пробуждение богини Цзу Ти может быть связано с грядущим бедствием, поэтому мы обязаны были прийти?

Дун Хуа не остановился.

– Если она сразу закрыла Гуяо, значит, ситуация не срочна. У нее уже есть план.

Управляющий согласился, но все же забеспокоился:

– А вдруг богиня просто не учла всех последствий, закрывая Гуяо?

Верховный владыка пожал плечами:

– Она все же богиня эпохи первозданного хаоса, она равна мне. Вряд ли она где-то просчиталась.

Успокоенный, Чун Линь последовал за владыкой.

Серединные топи – это сердце мироздания. Их собственное сердце – горы Гуяо. А сердце Гуяо – нефритовая обитель Созерцания юга, где пребывала в медитации Цзу Ти.

Скрытая в пещере Ланьинь у моря Вечности, обитель являла собой место с самой мощной духовной силой во всех Серединных топях.

После жертвоприношения Цзу Ти Хаосу в нефритовой обители Созерцания юга двести десять тысяч лет властвовала тишина.

Но сейчас…

Из некогда безмолвной обители раздались судорожные рыдания.

Четыре божественных посланника стояли у входа в пещеру, лица их были мрачны.

Когда Цзу Ти вернулась, пробудились уснувшие Шуан Хэ и Сюэ И. Они сразу же поспешили в Гуяо, но к их прибытию Цзу Ти уже вошла в обитель, а Инь Линь скрылся в море Вечности, оставив у входа лишь Чжаоси.

От него они узнали, что их госпожа намерена отделить воспоминания своей последней смертной жизни от бессмертного тела, для чего и ушла в затворничество. Но зачем ей это нужно, не знал даже Чжаоси.

Когда Инь Линь вышел из моря, они хотели расспросить его, но из обители вдруг донеслись рыдания и стоны госпожи.

Раньше Чжаоси всегда первым бросался на помощь, но сейчас он стоял, прислонившись к скале у входа, не двигаясь. Проницательный Сюэ И, заметив это, замедлил шаг, но вспыльчивый Шуан Хэ, как и всегда, рванул вперед – и, как и ожидалось, был остановлен мечом Инь Линя у самого входа.

Отброшенный на три чжана, Шуан Хэ едва удержался на ногах. До него донесся ледяной голос Инь Линя:

– Отделение воспоминаний от бессмертного тела и без того мучительно. Если же они вросли в плоть, кровь и душу, то действие сравнимо со сдиранием кожи, вытягиванием жил, вырезанием плоти и ломкой костей. Наша госпожа просто терпит неизбежную боль – только так она сможет освободиться от этих воспоминаний. Твое вторжение не поможет, а лишь помешает. Если из-за тебя она потерпит неудачу – что тогда?

Хотя Шуан Хэ и был вспыльчив, со времен эпохи первозданного хаоса он боялся и почитал Инь Линя как старшего среди посланников. Даже отлетев на три чжана, он лишь потер грудь и с легкой обидой произнес:

– Я… я просто услышал, как госпожа плачет от боли, и заволновался…

Сюэ И вздохнул, глядя на его беспомощное лицо, и подошел к Инь Линю.

– Если госпоже не нравятся воспоминания о последней жизни, разве в мире мало снадобий забвения, чтобы стереть их? Не понимаю, зачем выбирать такой мучительный способ – насильно вырывать память из бессмертного тела. Неужели это необходимо?

Главный божественный посланник ненадолго замолчал.

– У нее свои причины. Если ей удастся отделить эти воспоминания, я расскажу тебе.

Сюэ И внимательно посмотрел на него и кивнул.

Из нефритовой обители вновь донесся стон, полный скорби и муки. Инь Линь сжал рукоять меча. Ему тоже было тяжело это слышать, но приходилось терпеть.

У Цзу Ти были свои причины.

Во всем мире только они двое знали эти причины – итог, что богиня света приготовила для себя и бога воды.

«Неужели это необходимо?» – спросил его Сюэ И.

Точно такой же вопрос он задал Цзу Ти перед тем, как она вошла в обитель.

Тогда они только вернулись с Тяньгуй. Глядя на далекие горы, госпожа тихо ответила:

– Я счастлива, что смогла попрощаться с ним в последний раз. Для него все это останется лишь сном. – Она улыбнулась. – В каком-то смысле на этом можно было бы и остановиться. Но…

Глаза ее наполнились печалью.

– Мы договорились, что после окончания наказания он придет за мной. Что уведет меня с собой и мы будем странствовать вместе всю жизнь. – Богиня света сжала руки. – Я не смогу выполнить это обещание. – Потом она посмотрела на Инь Линя. – Но я могу оставить ему Чэн Юй. Пусть эта Чэн Юй исполнит то, что не смогу исполнить я.

Это и была причина.

Такой способ действительно существовал.

После того как она научилась состраданию, в нескольких перерождениях, возвращаясь после смерти, она из жалости отделяла воспоминания и заключала их в «жемчужины памяти», которые помещала в кукол, похожих на нее.

В тех жизнях каждая кукла становилась ее заменой для родных и друзей, слишком рано потерявших ее.

Они верили, что кукла – это она, и проживали с ней тихую, счастливую жизнь.

Но проблема в том, что в те времена ее чувства были неполноценны и воспоминания не так сильно страстались с бессмертным телом. Отделить их и создать жемчужины памяти не составляло труда.

Но сейчас…

Воспоминания, вросшие в самое нутро, не так-то просто вырвать.

И есть кое-что еще более сложное…

Инь Линь вынужден был напомнить ей:

– Бог воды не смертный. Он сразу поймет, что та, кого вы отправите к нему, не прежняя Чэн Юй, а всего лишь кукла…

Госпожа опустила глаза.

– На дне моря Вечности осталось одно мое смертное тело – запасное, созданное Се Мин. Я создам новую душу и… – голос ее дрогнул, – вложу в нее воспоминания Чэн Юй…

Она сделала паузу, успокаивая дыхание.

– …и сотворю жемчужину души. Ты поместишь ее в то тело и отправишь в мир смертных. – Теперь ее голос звучал тверже: – Он не заметит подмены.

Но когда она повернулась, по ее щеке скатилась слеза.

Инь Линь долго молчал. Давно уже он не позволял себе проявлять чувства, но сейчас сгоряча предложил:

– Вы не можете отпустить бога воды. До бедствия еще тридцать тысяч лет – почему бы не…

Госпожа прервала его:

– Я погружусь в сон, чтобы восстановить утраченные духовные силы и годы совершенствования.

Он онемел.

Вот что он упустил.

Ей действительно нужно было восстановиться. Будь она другим божеством эпохи первозданного хаоса, возможно, хватило бы и тысячелетия сна.

Но она – богиня света.

Богиня предвидения.

Устойчивость сознания – источник ее силы.

Ей потребуется очень долгий сон, чтобы упорядочить ум и накопить достаточно духовных сил, – только тогда она сможет принести себя в жертву через тридцать тысяч лет.

Инь Линь не находил слов.

– Мы сможем быть вместе, следуя нашему предначертанию, только в этой жизни Чэн Юй, – услышал он голос госпожи.

Богиня света стояла к нему спиной, и Инь Линь не видел ее лица. Долгая тишина повисла между ними, пока наконец не раздался ее тихий вздох.

– Он любит Чэн Юй – и я подарю ему Чэн Юй. Это последнее, что я могу для него сделать.

Это были ее последние слова перед уходом в обитель.

Внезапно из нефритового зала раздался пронзительный крик боли, потрясший весь хребет Гуяо. Инь Линь резко очнулся от воспоминаний. На лицах Чжаоси и остальных тоже отразилась тревога.

За криком последовали рыдания, в которых смешались кровь и слезы, – столь горькие и полные безысходности, что, казалось, самые Небеса содрогнулись от сострадания. Духовная сила Серединных топей, ощутив эту скорбь, пролилась дождем над Гуяо.

Наконец рыдания стихли.

Инь Линь остановил посланников и один вошел в пещеру.

В нефритовых покоях бледная, как полотно, девушка в золотистом платье распростерлась на полу. Рядом лежала маленькая золотая жемчужина.

Посланник бережно поднял девушку и уложил ее на нефритовое ложе.

Преклонив колени, он совершил три торжественных поклона.

Затем поднял жемчужину и вышел.

Богиня света погрузилась в сон. Семь защитных барьеров над Серединными топями померкли. Четверо посланников смотрели на угасающий свет вдали. Они дождались ее возвращения. Теперь им предстояло хранить ее покой. Таков был их долг.

И все же…

Их госпожа непременно проснется перед грядущим бедствием.

Ибо таково было желание древних богов, встретивших рок эпохи первозданного хаоса. Такова воля Небес.

И такова судьба богини света.