Зимой чаще шел снег, а не дождь. Это был первый ночной дождь с тех пор, как Тянь Бу вернулась в Пинъань с третьим принцем.

Снегопад в долгую ночь поражал тихой красотой, но зимний дождь, ровно стучащий по земле, приносящий один только холод, не мог называться красивым – он навевал лишь тоску.

Тянь Бу стояла в боковых покоях, наблюдая сцену сквозь хрустальные занавески чайного цвета. Третий принц полулежал у низкого столика, вокруг которого уже валялось семь или восемь пустых кувшинов от вина. Ее тревога только усилилась.

Этим утром, по обыкновению, его высочество отвез принцессу Яньлань пить чай в башню Цзяндун. Пока Лянь Сун спускался по делам, принцесса завела с ней разговор:

– Скажи, его высочество в последнее время упоминал княжну Хунъюй?

Тянь Бу, естественно, покачала головой.

Яньлань обрадовалась, но, осознав неуместность этих чувств, сдержала улыбку. Подумав, она осторожно продолжила:

– Когда я узнала, что его высочество рисовал портрет Хунъюй, то подумала, что он, возможно, испытывает к ней… Но теперь, когда он узнал о ее свадьбе и даже не изменился в лице, я поняла, что, видимо, ошиблась. – В ее голосе зазвучали нотки насмешки. – Какими бы ни были ее чувства, его высочество явно равнодушен. Все, что было между ними, – просто способ скоротать время, не так ли?

Тянь Бу служила господину с детства. Двадцать тысяч лет угождать притязательному принцу не каждому бессмертному было под силу. В искусстве выражения безукоризненной вежливости и ведении переговоров ее превосходил только Чун Линь из Рассветного дворца.

Поэтому она лишь мягко улыбнулась:

– Вы спрашиваете меня о мыслях принца, но я не смею о них гадать.

Не получив подтверждения, Яньлань разочарованно замолчала, затем тихо пробормотала:

– Уносу – суровый край. Все принцессы, отправленные туда, умирали молодыми. Отправиться на запад – все равно что умереть. Если бы его высочество хотел вернуть ее, он бы нашел способ. – Она задумалась. – Когда Чан И погибла в Сковывающей пагоде, он отдал половину совершенствования, чтобы спасти богиню. А теперь даже не шелохнулся. Значит, Хунъюй не сравниться с Чан И.

Убедив себя в разумности этого суждения, принцесса вновь просияла.

Но действительно ли это так?

Стоя сейчас на пороге и наблюдая, как ее господин напивается в одиночестве, Тянь Бу склонялась к противоположному выводу.

Она не лгала Яньлань. Наедине третий принц действительно никогда не упоминал Чэн Юй. В первые дни после возвращения в Пинъань даже Тянь Бу начала сомневаться: а было ли вообще что-то особенное между ее господином и княжной? Но произошедшее две недели назад открыло ей глаза. Оказалось, что с момента возвращения третьему принцу каждую ночь не спится. Он просиживал до рассвета в одиночестве. Конечно, нельзя было утверждать, что бессонница вызвана именно Чэн Юй… но кого еще можно было подозревать?

Первое время Лянь Сун не просил вина. Тянь Бу сама начала его подносить – все ведь знают, что вино развеивает печаль. Она надеялась, что, освободившись от грусти, ее господин наконец уснет. Но стоило начать, как принц ушел в запой: каждую ночь по десять кувшинов, и так до тех пор, пока вино не начинало литься обратно.

Но, даже смертельно пьяный, он не спал. Третий принц куда-то уходил, запрещая следовать за собой. Куда – оставалось загадкой. Недалеко, судя по тому, что к утру господин всегда возвращался. С восходом солнца он вновь становился невозмутимым, холодным принцем, будто бы равнодушным к отъезду Чэн Юй.

Полночь миновала. Тянь Бу бросила взгляд в покои. Там на столике добавилось еще два пустых кувшина. Пора.

Будто услышав ее мысли, принц раздвинул занавес. Тянь Бу поспешила протянуть масляный зонт:

– Ваше высочество, возьмите. Ночью дождь, не промокните.

Но Лянь Сун прошел мимо, будто не слыша. Когда она попыталась последовать, раздался ледяной приказ:

– Не смей идти за мной.

Тянь Бу, держа зонт, стояла под небольшой крышей и смотрела, как фигура третьего принца растворяется в дожде. Длинный вздох вырвался из ее груди.

Час Тигра.

Лянь Сун очнулся ото сна под звуки холодного дождя за окном. В комнате вокруг властвовала тьма. На мгновение он растерялся, затем легким движением руки зажег свет.

Туалетный столик с грушевым зеркалом, нефритовая ширма, вышитые лотосы на пологе – одна за другой подробности складывались в знакомую картину. Это были девичьи покои. Покои Чэн Юй в пагоде Десяти цветов. Он снова пришел сюда.

Третий принц на миг застыл.

Пьяный не может обмануть себя. Как бы он ни сдерживался днем, ночью, в тишине, все мысли о Чэн Юй вырывались наружу. С той первой ночи, когда он очнулся пьяным на ее кровати, он понял: он любит ее куда сильнее, чем предполагал. Иначе почему бессонные ночи сменялись покоем только здесь, на ее постели?

Но что с того?

Третий принц не раз исследовал ее душу – вывод всегда был один: она всего лишь смертная. Разве может он из-за собственных чувств вовлекать ее в этот порочный круг? Нет. Он не боялся. Он не испытывал нежелания.

Он просто не мог.

Пусть останется смертной. Пусть проживет череду перерождений. Трудности смертной жизни – ничто по сравнению с муками союза с богом. Лучше бы они никогда не встретились.

Бог воды медленно сел, потирая виски и собираясь уйти. Но в момент, когда он поднялся, обрывки сна мелькнули в памяти. Он замер.

Сон был бессвязный и какой-то бессмысленный.

Там они с Чэн Юй не дошли до нынешнего разлада. Она по-прежнему ему доверяла. Вернувшись с победой, он первым делом пришел в пагоду Десяти цветов. Служанка почему-то провела его в спальню. Он стоял у кровати – совсем как сейчас.

В тот миг послышались ее шаги, легкие, словно поступь олененка, скачущего по горной тропе. Дверь распахнулась, и она замерла на пороге, слегка запыхавшись от бега.

Он заглянул в ее сияющие, словно звезды, глаза. В следующее мгновение она уже бросилась в его объятья, будто тигренок. Не готовый к такому напору, Лянь Сун пошатнулся и сел на край кровати. Она же лишь рассмеялась, ничуть не смутившись.

Потом смех стих. Княжна обвила его шею руками, прижалась щекой к его плечу и прошептала:

– Братец Лянь, почему ты так долго? И ни одного письма! Я так волновалась, что переехала во дворец – только чтобы выпытать у императора хоть что-то о тебе. Во дворце совсем нечего делать… Я так по тебе скучала.

Ее слова звучали по-детски наивно, но каждое из них было наполнено такой привязанностью к нему, что его сердце растаяло.

– Виноват, – мягко ответил третий принц. – В следующий раз, когда уеду, буду каждый день писать А-Юй.

Но даже такое обещание ее не удовлетворило. Чэн Юй отстранилась, выпрямилась и, нахмурившись, посмотрела на него сверху вниз.

Обняв за талию, он притянул девушку к себе.

– Что такое?

Она слегка подняла подбородок, пытаясь изобразить надменность, но тут же опустила ресницы, желая разглядеть его лицо. Это противоречие делало ее невероятно милой.

– Я же сказала, что скучала, – пожаловалась княжна. – Почему ты не ответил, что тоже скучал? – Подозрительно сморщив носик, она добавила: – Неужели за все это время братец Лянь ни разу не вспомнил обо мне?

Отчасти в ее голосе звучала обида, но больше – нежное очарование.

Развеселившись, Лянь Сун щелкнул ее по носу:

– А ты как думаешь?

– Хочу услышать от тебя, – серьезно сказала она, нетерпеливо подталкивая. – Ну же, скажи!

– Хорошо, я очень скучал по А-Юй.

Это ее немного удовлетворило. Уголки девичьих губ дрогнули.

– Значит, мы очень близки, правда?

Он, конечно, кивнул:

– Да.

Вот теперь она была довольна. Снова обвила его шею руками и положила голову ему на плечо.

– Раз мы так близки, я открою тебе тайну.

– Тайну?

Ее голова все еще покоилась на его плече, а губы почти касались уха. От теплого дыхания шли мурашки.

– Тогда, у горячего источника, братец Лянь поцеловал меня… потому что любит?

Шепот прозвучал прямо в ухо, и он весь напрягся. А княжна обвилась вокруг него, как плющ или нежный ручеек. Ее голос становился все тише, превращаясь в сплошное искушение:

– Я тоже люблю братца Ляня. Очень-очень.

В этот миг в его голове будто взорвались фейерверки. Лянь Сун сжал ее в объятиях:

– Что ты сказала?

Она не сопротивлялась, лишь тихо рассмеялась и снова прошептала:

– Я сказала, что люблю братца Ляня. Я хочу стать твоей невестой. – Наивность и игривость в голосе странно сочетались с откровенным намеком.

– А-Юй… – Лишь через долгую паузу он смог выдавить хриплый ответ. – Так не шутят.

Собрав всю волю, он ослабил объятия, пытаясь разглядеть ее лицо и понять – шутит она или говорит всерьез.

И в этот момент он проснулся.

Простой сон сорвал последние покровы, обнажив его истинные чувства – любовь и желание, самые сокровенные мечты о ней.

Разумом Лянь Сун понимал: лучше бы она никогда его не полюбила. Но в пьяном забытьи, когда разум умолкал, он жаждал только одного – чтобы она любила его. В нем таилась постыдная жажда – связать ее с собой навеки, даже ценой вечных мук.

Гордый бог воды всегда брал то, что хотел. Никогда еще ему не приходилось подавлять и сдерживать желания своего сердца. Думать о ней было опасно, он не знал, насколько ему хватит выдержки.

Дождь прекратился. На горизонте замерцала Утренняя звезда.

Наставник государства стоял у дверей на девятом этаже пагоды Десяти цветов. После стука дверь со скрипом открылась, и наставник государства увидел статную фигуру в белом.

Су Цзи воскликнул:

– Ваше высочество?!

Лянь Сун нахмурился:

– Зачем ты здесь?

– Княжна пропала! – выпалил наставник государства, отбросив вопросы.

Третий принц замер, будто не расслышав, затем нахмурился:

– Что ты сказал?

Известие о пропаже Чэн Юй достигло дворца ночью.

В конце часа Собаки глава области Цзи доставил императору срочное донесение: полмесяца назад в пустыне Багровой луны внезапно случилось наводнение, затопившее тысячи ли песков. Караван княжны к тому времени уже шесть дней как покинул заставу Дему и должен был находиться в пустыне. После спада воды глава немедленно отправил поисковый отряд, но следов княжны не обнаружили.

Император, получив известие, побледнел и срочно вызвал наставника государства, приказав погадать о судьбе Чэн Юй. Даос, потрясенный вестью, бросил монеты – итог оказался крайне неблагоприятным, хотя и с проблеском надежды.

Целую стражу он напрягал все силы, пытаясь истолковать знаки. Вывод был таков: княжну, вероятно, спасли, и непосредственной угрозы жизни нет. Но предстоящий путь на запад полон опасностей, грозящих смертью. Лишь с помощью благородного покровителя она сможет добраться до Уносу живой.

Осознав серьезность ситуации, наставник поспешил найти Лянь Суна. Полночи он искал принца, летая под дождем, но все тщетно. Уже собираясь возвращаться, он заметил свет в пагоде Десяти цветов. Решив, что дух цветка Ли Сян спасла княжну и вернулась с ней в столицу, он радостно спустился – и вместо Чэн Юй обнаружил за дверью самого принца, которого искал все это время.

Стоя с его высочеством по разные стороны порога, наставник кратко изложил обстоятельства исчезновения и итоги гадания. Наблюдая за Лянь Суном, он заметил, что тот внимательно слушает, опустив глаза, однако выражение его лица остается бесстрастным.

Су Цзи, размышляя о реакции и выражении лица третьего принца, уже все понял, но из-за дружеских отношений с Чэн Юй все же решился на осторожный вопрос:

– Если в гадании сказано, что для благополучного прибытия госпожи в Уносу ей необходима защита благородного покровителя, причем не простого, то, как я понимаю, этим покровителем, судя по всему, являетесь вы, ваше высочество. Раз уж в ее судьбе есть такая фигура, как вы, то, даже если вы вмешаетесь и поможете ей, разве это нарушит предначертанное?

Лянь Сун долго молчал.

– Ее защитник не я, – наконец произнес он и взмахом руки создал в воздухе клубящийся туман.

Наставник государства недоуменно посмотрел на третьего принца.

Его высочество приподнял голову, вглядываясь в туман.

– Техника преследования тени должна была показать, где она находится. Но перед нами лишь пелена – значит, кто-то спас ее из потока и скрыл ее следы заклинанием. – Он сделал паузу, и его голос зазвучал ровно. – Если в ее судьбе и есть предназначенный защитник, то это именно он.

Способность скрыть следы госпожи от третьего принца говорила о невероятной магической силе. В голове наставника государства мелькнула догадка.

– Вы имеете в виду…

– Верно. – Третий принц по-прежнему смотрел в туман. – Я говорю о нем – Ди Чжаоси.

Наставник государства пробормотал:

– Значит, две недели назад в наводнении госпожу спас именно Ди Чжаоси… – Тут он вдруг вспомнил об одержимости Чжаоси княжной, и его охватил ужас. – Но, учитывая его чувства и желание обладать госпожой, разве он в самом деле отправит ее в Уносу, чтобы она вышла замуж за принца Миньда? – Чем больше даос думал об этом, тем сильнее тревожился. – Если бы он остался Цзи Минфэном, ради порядка в мире он, конечно, не похитил бы невесту, предназначенную для брачного союза. Но теперь он повелитель людей, и, судя по его дурному нраву, вряд ли он озаботится процветанием или упадком мира смертных… – Его мысли уже неслись вперед без остановки. – Самое страшное – если он, спася госпожу, вопреки ее воле, похитит или заточит ее… Да, это более чем вероятно! Иначе зачем ему скрывать княжну от нашего поискового заклинания? – Су Цзи был в отчаянии. – Ваше высочество, как вы думаете…

Но третий принц не дал ему договорить:

– Довольно.

Наставник государства закрыл рот, беспомощно наблюдая, как третий принц поворачивается и рассеивает висящий в воздухе туман. Как раз в этот момент в стеклянной лампе с треском вспыхнул фитиль, и третий принц, взяв ножницы, наклонился, чтобы его подрезать.

Наставник государства не мог понять: если Лянь Сун настолько бессердечен и судьба княжны, будь она жива или мертва, больше не волнует его, то зачем он сегодня пришел в пагоду Десяти цветов? Все эти дни третий принц был холоден и раздражителен, и даос не хотел лишний раз его беспокоить, но теперь не выдержал и со вздохом промолвил:

– Конечно, я понимаю: даже если Чжаоси заточит или похитит госпожу, это ее судьба. Просто мое сердце не выдерживает. Вы не желаете вмешиваться – и это естественно. Но мне все же непонятно: если вы уже не испытываете к госпоже ни капли жалости, зачем тогда пришли в ее дом?

Эти слова звучали почти что непочтительно, и, когда они сорвались с уст, наставник тут же осознал свою ошибку. Он постучал себя по лбу и с досадой пробормотал:

– Видно, сегодня я совсем утратил разум, несу вздор… Прошу, ваше высочество, не обращайте внимания.

Но третий принц обратил. Медленно подравнивая фитиль, он сказал:

– Да, я все еще не вполне могу отпустить ее. Это в природе вещей. Разве это противоречит моему решению не вмешиваться в ее судьбу?

«Не может отпустить», но лишь «не вполне». Наставник государства уловил смысл и на мгновение замер, не зная, что сказать. Все, чего он хотел сегодня, – это передать третьему принцу итоги гадания о судьбе Чэн Юй и спросить, стоит ли ей помогать. Теперь, когда его высочество ясно показал свое отношение, его дело сделано и Су Цзи может уходить.

Дождь уже прекратился, но ветер все еще жалобно завывал. Наставник чихнул и собрался попрощаться, как вдруг сзади кто-то стремительно промчался мимо него и с грохотом упал на колени внутри покоев.

Девичий голос, полный отчаяния, слился с завываниями ветра за окном:

– Если с госпожой случилась такая беда, умоляю вас, ваше превосходительство наставник государства и ваше превосходительство великий генерал, спасите ее!

Придворный даос широко раскрыл глаза, глядя на склонившуюся перед ним девушку.

– Госпожа Хуа?

Это действительно была Хуа Фэйу.

Холодный ветер и дождь не мешали вечерним утехам в доме Драгоценных камений. Пир закончился только к часу Тигра, но Сяо-Хуа не могла уснуть. Ворочаясь в постели, она взяла сверток с остатками сутры и благовониями и отправилась в пагоду Десяти цветов. Раз она не могла встретиться с генералом Лянем, эти вещи теряли смысл, и, оставляя их у себя, она лишь мучилась понапрасну. Однако, появившись в пагоде, она увидела, что наставник государства только что спустился с неба. По наитию спрятавшись за углом, она неожиданно обнаружила, что третий господин Лянь тоже в покоях госпожи, а наставник государства принес такие тревожные вести.

Сяо-Хуа припала головой к полу и, не поднимаясь с колен, молила о помощи с такой искренностью, что наставник государства проникся уважением к этому преданному цветочному духу. Он шагнул вперед, желая наставить и предостеречь ее.

– Не то чтобы мы не хотели спасти госпожу… Но ты ведь тоже дух, должна понимать: у смертных своя судьба. Если бездумно вмешаться, последствия могут быть тяжкими.

Однако он переоценил Хуа Фэйу: та на самом деле этого не знала и в замешательстве подняла на него глаза. Наставник сразу все понял.

«Как этот цветочек дожил до таких лет, не зная самых основ?» – подумал он с недоумением, но вслух лишь вздохнул и сказал прямо:

– Помочь госпоже – дело нехитрое. Но я не ее судьбоносный защитник. Если я вмешаюсь в ее предначертание, будет невозможно ни предугадать последствия, ни управлять ими, ни вынести их. Лучше пусть она следует своей судьбе.

Сяо-Хуа нахмурилась, будто задумавшись. Даос усомнился: неужели этот простоватый дух цветов и вправду способен что-то осмыслить своей красивой головкой?

Но тут госпожа Хуа посмотрела на него, затем на обернувшегося третьего принца и наконец остановила взгляд на последнем.

– Раньше я думала, что генерал – просто командующий войсками Великой Си. Но сегодня, услышав ваш разговор с наставником, поняла: вы не из этого мира. Даже наставник государства относится к вам с почтением. Значит, если он не в силах справиться с последствиями вмешательства… то вы, должно быть, в силах?

Наставник государства удивился. Этот глуповатый цветочек неожиданно ухватил самую суть. Действительно, даже если младший сын Небесного владыки нарушит важный закон небесного двора, ведомство наказаний, вероятно, пойдет на уступки. Ему, простому даосу, разумеется, такое не светит.

Леденящий ветер ворвался в дверь, пламя в стеклянной лампе затрепетало так, словно вот-вот погаснет.

Третий принц нашел подходящий колпак для лампы, накрыл ее и лишь тогда, опустившись за стол, взглянул на все еще коленопреклоненную Хуа Фэйу.

– Наставник государства преувеличивает, – нахмурился он. – Характер Ди Чжаоси не столь порочен. Пока он с А-Юй… – Его высочество запнулся и, избегая имени, поправился: – Пока он с княжной, с ней ничего не случится. Мое вмешательство ни к чему.

Но эти успокаивающие слова не возымели действия. Сяо-Хуа сжала кулаки:

– Но я не верю ему! Я верю только генералу!

Лянь Сун усмехнулся – в его голосе зазвучало легкое раздражение:

– Ты не веришь ему, но веришь мне? А между нами нет разницы. – В словах его сквозила едва уловимая насмешка.

Неожиданно Сяо-Хуа считала ее и горячо возразила:

– Конечно разница есть! Я верю вам, потому что госпожа любит вас! Вы единственный, кого она любила, кому доверяла всей душой! Раз она верила вам, то буду верить и я!

Последние слова повисли в воздухе, погрузив покои в тишину. Даже шум ветра в листве и капли водяных часов будто застыли, скованные внезапно ударившим морозом.

Спустя долгое время тишину нарушил голос третьего принца:

– Ты… что за чушь ты несешь? – Холодная улыбка сошла с его лица, брови сдвинулись, придавая взгляду мрачность. Но в его глазах не было ярости – лишь растерянность и недоверие.

Сяо-Хуа горячо возразила:

– Это не чушь! Вот, смотрите! – Она торопливо развязала узелок, извлекла два исписанных листа и мешочек для благовоний. – Когда вы отправились в поход на Северную Вэй, госпожа писала эту сутру, молясь за ваше благополучие. Кровью своей писала, не тушью! И этот ароматный мешочек она сделала нарочно для вас… – Внезапно вспомнив, она достала из рукава маленькое зеркальце в форме цветка водяного ореха. – И еще! Перед грядущим отъездом госпожи из столицы я так тосковала, что записывала в это зеркало каждую нашу встречу. Она сама призналась, что любит вас! Если не верите, взгляните сами!

Зеркало вспыхнуло серебристым светом, в воздухе возникло изображение. Сяо-Хуа прошептала:

– Это ее последняя ночь в Пинъане…

То была ночь на шестнадцатый день двенадцатого месяца. Луна висела в небе, круглая, как колесо изо льда.

Зная, что на следующий день госпожа уедет, Сяо-Хуа, невзирая на холод, пробралась к пагоде Десяти цветов, чтобы увидеть ее в последний раз.

Она нашла Чэн Юй на крыше десятого этажа. Та, кутаясь в меховую накидку, сидела на коньке крыши с кувшином вина, у ее ног тлели угли переносной жаровни – должно быть, Ли Сян, которую прогнали, оставила его из заботы.

Хоть снег и перестал идти несколько дней назад, старые сугробы еще не растаяли, и на улице по-прежнему стоял лютый холод. Маленькая жаровенка едва ли могла с ним справиться. Сяо-Хуа, беспокоясь, что подруга замерзнет, первым делом попыталась уговорить ее спуститься вниз.

Чэн Юй, с мутным от хмеля взглядом, тем не менее ответила удивительно трезво:

– Не волнуйся. Я просто поднялась сюда, чтобы в последний раз взглянуть на город. – В ее голосе зазвучала легкая грусть. – Ведь я прожила здесь шестнадцать лет. Теперь, когда приходится уезжать, понимаю, как мне будет не хватать этого места.

Обычно Чэн Юй забиралась на высоту, только когда напивалась. Найдя ее на крыше, Сяо-Хуа сразу предположила, что та изрядно набралась. Но теперь, слыша ее четкую речь, засомневалась. В то же время чувствительное сердце Сяо-Хуа сжалось от этих слов.

– Если в Уносу будешь тосковать по родине, просто позови меня! – воодушевленно предложила она после мгновения раздумья. И самоотверженно добавила: – Я примчусь и отвезу тебя обратно!

Княжна рассмеялась, но вскоре опустила глаза, пряча улыбку.

– Не надо. Лучше, если ты, совершенствуясь в магии, научишься преодолевать тысячи ли в день, – тихо сказала она. – Тогда иногда привози ко мне Сяо-Ци и Сяо-Ли. – Она вздохнула. – В Пинъане, честно говоря, не так уж много людей, по которым я бы тосковала.

Говоря это, она вертела в руке какую-то вещицу.

Каждое слово Чэн Юй в тот день звучало спокойно и легко, но от этого становилось только больнее. Пусть Сяо-Хуа и была простовата, она умела сопереживать и поэтому понимала: не стоит усугублять печаль прощания.

– Ой, а что это у тебя в руке? Мешочек для благовоний? – нарочито бодро перевела она тему, указывая на вещицу в руке подруги.

Услышав вопрос, Чэн Юй замерла. Она разжала пальцы, словно сама не осознавала, что держала, и взглянула вниз. Сяо-Хуа разглядела изящный мешочек из сиреневого шелка, расшитый разноцветными нитями в виде лотоса с тысячью лепестков. Этот цветок славился своей сложностью, и вышить его было крайне трудно. Но здесь каждый лепесток, белый с розовой окантовкой, будто переходил один в другой, создавая иллюзию живого цветка. Сразу видно, что это работа Чэн Юй.

– Этот мешочек… ты ведь не для себя его шила? – не удержалась от вопроса Сяо-Хуа.

Выражение лица Чэн Юй вдруг задеревенело. Она не ответила.

Взгляд Сяо-Хуа упал на несколько страниц у основания жаровни. Подняв их, она ахнула:

– Да это же сутра, написанная кровью!

Достав светящуюся жемчужину Ночи, Хуа Фэйу внимательно изучила страницы.

– Эти знаки… ты писала для… – Она резко замолчала, в ее глазах появилось понимание. Цветочный дух посмотрела на Чэн Юй. И все же не смогла удержаться от вопроса: – Они… будто обгорели?

Чэн Юй опустила голову, а когда подняла ее вновь, на губах играла странная улыбка. Она снова сжала в руке ароматный мешочек.

– Ничего страшного. Я все равно собиралась их сжечь, просто за вином забыла.

Не дав Сяо-Хуа опомниться, она швырнула мешочек прямо в жаровню.

Ум Хуа Фэйу был неповоротлив, зато руки проворны. Она мгновенно выхватила мешочек из огня и принялась сбивать тлеющие угольки. Тревожно поглаживая крошечный опаленный край, она пробормотала:

– Этот мешочек ты ведь делала для генерала Ляня? И сутру кровью писала тоже для него?

Услышав ее слова, Чэн Юй застыла. Через мгновение ее лицо заледенело.

– Какая теперь разница?

Сяо-Хуа замялась:

– Но в них же вложена душа… Разве не жаль уничтожать такое?

На губах княжны появилась горькая усмешка.

– Что тут жалеть? – тихо спросила она, глядя на спасенные сокровища. – Их существование лишь напоминает мне, как смешна и нелепа я была. Разве такие вещи не стоит сжечь?

Хуа Фэйу так не думала. Она осторожно предположила:

– Мне кажется, между вами с генералом произошло какое-то недоразумение… – Она непоколебимо верила в свою правоту. – Ведь ты же говорила, что он тебя целовал, значит…

Чэн Юй резко прервала ее:

– Он соблазнился моей красотой, не более.

Фраза «соблазнился красотой» прозвучала как пощечина. Словно не в силах вынести такое унижение, Чэн Юй снова подняла кувшин и сделала несколько жадных глотков.

Сяо-Хуа, глядя на ее застывшее лицо, не знала, что сказать. Впервые в жизни она ощутила, как косен ее язык. Впрочем, казалось, любые слова теперь будут излишни. Она вздохнула.

Но Хуа Фэйу и правда была находчива – вздыхая, она умудрилась незаметно сунуть сутру и мешочек в рукав. Она сама не поняла, зачем это сделала. Просто решила их сохранить.

Пробил час Крысы. В этом серебряном от снега мире даже лунный свет казался ледяным. Допив последние капли, Чэн Юй поставила пустой кувшин у ног и спокойно устремила взгляд вдаль.

Когда Сяо-Хуа снова собралась с духом, чтобы уговорить Чэн Юй спуститься, она вдруг увидела, как по лицу бесстрастно сидящей княжны неожиданно покатились слезы. Две капли упали с ресниц, быстро скользнули по щекам и исчезли в складках одежды, оставив после себя лишь едва заметные влажные дорожки.

Чэн Юй никогда не любила плакать. За все эти годы Сяо-Хуа ни разу не видела ее слез. Даже в последнее время, когда та страдала от несчастной любви, княжна сохраняла внешнее спокойствие, из-за чего Сяо-Хуа даже подумала, что рана, нанесенная господином Лянем, не так уж глубока. И вот теперь Чэн Юй плакала. Потрясенная подруга невольно прошептала:

– Повелительница…

Сама Чэн Юй, казалось, не понимала, что плачет. Ее голос звучал тихо:

– Мешочек для благовоний дарят возлюбленному, обувь и головные уборы – старшим братьям. Тогда он настаивал, чтобы я вышила для него мешочек. В тот момент я не понимала и думала, что он просто забавляется. Потом мне казалось, что я все осознала. Он хотел стать моим возлюбленным? – Ее губы дрогнули в горькой усмешке. – Я была счастлива. Вышивала, представляя, как удивлю его этим подарком, когда он вернется с победой.

Она замолчала. Слезы еще блестели на ее щеках, но на губах уже играла улыбка – улыбка, полная насмешки над собой.

– Оказалось, я это себе напридумывала. Он действительно все это время просто развлекался со мной.

Сердце Сяо-Хуа сжалось от боли, но она не знала, как утешить подругу. Видя, что Чэн Юй тянется за вином, она попыталась остановить ее:

– Вино – это, конечно, хорошо, но не стоит слишком налегать…

Увы, сердце ее размякло, поэтому и голос прозвучал нетвердо, так что Чэн Юй просто пропустила ее слова мимо ушей.

Открыв новый кувшин, княжна выпила половину и снова уставилась вдаль. Через долгое время она поднесла руку с кувшином ко лбу. Закрыв глаза, она устало пробормотала:

– Он показал мне, каково это – любить. Как это может быть прекрасно. А потом так быстро всего меня лишил. Он обманул меня. – Ее шепот был обращен к единственной слушательнице. – Сяо-Хуа, что хорошего в любви? Лучше бы я никогда ее не знала.

В груди Хуа Фэйу похолодело. Наконец она подобрала слова утешения:

– Если чувство приносит такую боль, может, лучше просто забыть?

Чэн Юй долго молчала, затем тихо кивнула:

– Угу. Уже поздно.

Покачиваясь, Чэн Юй поднялась.

Ее голос звучал ясно, будто вино на нее не подействовало. Но только сейчас Сяо-Хуа поняла – княжна действительно напилась. Именно поэтому она плакала при ней и говорила все это. Хуа Фэйу поспешно вскочила, желая поддержать ее, но та отстранилась.

Лунный свет был холоден, как и окружающая тьма. Чэн Юй шаталась, идя по коньку крыши, ее одинокая фигура казалась призрачной и неестественно печальной в этой безмолвной ночи.

В этот момент изображение в зеркале исчезло.

Наставник государства внимательно наблюдал за третьим принцем. Всю ночь его высочество сохранял ледяное спокойствие, но, когда в отражении появилась фигура Чэн Юй, его безупречная маска дала трещину. А когда она без колебаний бросила ароматный мешочек в жаровню и с горькой насмешкой над собой произнесла, что его существование лишь показывает, как смешна и нелепа она была, лицо принца постепенно побелело.

Такая бурная реакция удивила и озадачила даоса. Он не мог понять, почему принц, хладнокровно воспринявший известия о замужестве и исчезновении Чэн Юй, теперь так взволнован, увидев только ее профиль и услышав неясное признание в любви.

Конечно, он не мог понять.

Для Лянь Суна все его разумные решения, трезвые суждения и последовавшая за ними отстраненность строились на убеждении, что Чэн Юй не испытывает к нему чувств. Он никогда не предполагал, что она может любить его.

Она любила его. А что сделал он?

Еще в ту ночь, когда княжна пришла в дом наставника государства и настойчиво спрашивала через зеркальный пруд, было ли у него много женщин, он должен был догадаться. Иначе зачем ей знать о его прошлом? Но что он ответил? Просто подтвердил, без объяснений. А когда она дрожащим голосом спросила, была ли она для него просто развлечением, он, желая убить ее надежды, не стал отрицать. После этого он самодовольно решил разорвать все связи, позволил ей уехать на чужбину, не проявив ни интереса, ни участия. А сегодня ночью, когда наставник государства сообщил о ее исчезновении, он самонадеянно и хладнокровно вверил заботу о ней Ди Чжаоси…

И без того тонкая нить здравомыслия с треском порвалась.

Третий принц пошатнулся. Ноги перестали его держать, и он оперся на край стола.

«Что хорошего в любви? Лучше бы я никогда ее не знала», – сквозь слезы сказала княжна Хуа Фэйу.

Капельки слез замерли на ее ресницах, затем сорвались вниз, покатились по щекам, сплетаясь в невидимые узы, которые сдавили его сердце, причиняя невыносимую боль.

«Что хорошего в любви? Лучше бы я никогда ее не знала».

Она выпила и сквозь слезы говорила, печально, но очень спокойно. За этой показной безмятежностью Лянь Сун расслышал крик израненной, страдающей души. Ее слезы отдавали кровью. Звук за звуком, слово за словом, словно клинком, резали его сердце на куски.

Наставник государства увидел, как не проронивший ни слова третий принц смертельно побледнел. Затем развернулся и направился прочь из покоев. Переступая порог, он неожиданно споткнулся и, лишь ухватившись за дверной косяк, избежал падения.

– Ваше высочество… – с беспокойством окликнул его Су Цзи.

Но за дверью уже никого не было.