– КУДА ты собрался? – Макс в ужасе уставился на сына, пока тот невозмутимо завязывал шнурки.

Андрей поднялся, поправил футболку и скривился в кислой ухмылке:

– Все закончится там, где началось.

– Все началось в ночном клубе, а не в подземной тюрьме, – процедил Давыдов-старший. – Давай ты найдешь еще какого-нибудь сынка богатого папаши и вывихнешь ему челюсть, а я заплачу несколько миллионов?

Фенрир накинул тонкую ветровку и качнул головой:

– Нет, пап. Клуб мне не поможет, прости.

– Я поеду с тобой.

– Не надо.

– Это не обсуждается. А если тебе понадобится медицинская помощь? Если что-то пойдет не так?

– Уверен, любой из его солдат сможет…

– Лесом всех его солдат. Либо я еду с тобой, либо ты из дому ни ногой. Хочешь быть избитым до полусмерти – пожалуйста. Но доверять тебя в таком состоянии мутным головорезам я не собираюсь.

Фенрир побежденно пожал плечами и проследил за стремительными движениями отца, пока тот натягивал кроссовки и рассовывал по карманам смартфон, брелок от машины и сигареты.

«БМВ» притормозил у массивных откатных ворот, и Макс опустил стекло водительской двери, махнув ладонью в камеру:

– Григорьев, открывай.

Что-то глухо щелкнуло, и ворота сдвинулись, пропуская гостей на территорию Черноморова царства. Выйдя из машины, Фенрир оглянулся на ряды добротно сколоченных будок. В этот раз собаки Матвея расслабленно грелись на полуденном майском солнце, лежа на земле, но в то же время пристально следили за чужаками.

Андрей щелкнул зажигалкой и поднес огонь к краю сигареты. Макс встал рядом, уткнувшись в смартфон, и уточнил:

– Это и есть гениальная идея Дениса, после которой ты ожил?

– Нет. – Фенрир глубоко затянулся и медленно выпустил густую струю дыма вверх. – Идея была моя. Он только договорился.

– Я тоже мог бы договориться.

– Ты бы стал задавать много вопросов. А он просто позвонил и согласовал время.

– Ну да, он отец поудобнее.

Андрей усмехнулся:

– У меня всего один отец. И это не Денис Морозов.

– Вы там долго сиськи мять будете? – прохрипел Григорьев с крыльца бункера. – Цигель-цигель.

– Ждали медведя и цыган, – Макс пожал протянутую руку.

– Обойдетесь, – Черномор пропустил гостей внутрь: – Оба спуститесь?

– Нет, спасибо. – Охотник посмотрел за его плечо. – У тебя тут вроде было что-то типа комнаты отдыха. Я подожду.

– Вторая дверь направо, – Матвей кивнул Андрею: – Готов?

– Да.

Пока лифт уносил их вниз, Черномор, скрестив руки на груди, рассматривал своего несостоявшегося юнгу и с горькой иронией узнавал в нем себя. Того самого, пятнадцать лет назад решившего, что жизнь – дерьмо, и бросившегося во все тяжкие.

Фенрир выглядел совсем не так, как зимой, когда провалил последний пункт экзамена. Тогда он показался Матвею упоротым бунтарем, зажравшимся сынком состоятельного папаши. Теперь же взгляд Давыдова-младшего если и не стал мертвым окончательно, то откровенно заледенел, эмоции поугасли и ожесточились. Он точно знал, на что шел, и в его облике не было ни капли страха.

В пыточной царила стерильная чистота и пахло хлоркой. На стальном стеллаже в идеальном порядке были разложены веревки, цепи, контейнеры с ножами и другими инструментами, к которым прибегали хозяева дома.

Андрей снял ветровку, небрежно смял и отшвырнул в угол. Скользнув взглядом по полкам, он вдруг спросил:

– Вы тут только пленных пытаете?

– А чем еще нам ТУТ заниматься? – Матвей вскинул бровь.

– Не знаю. Вдруг у тебя в отряде есть любители БДСМщины.

Черномор гортанно расхохотался и выудил из ближайшего контейнера массивные наручники:

– Нет, ты первый. – Двойной щелчок на запястьях Фенрира эхом отозвался от стен и высокого потолка. – Увы, анальную смазку нужно было заказывать заранее. Придется насухую!

– Интересные методы, – в ответ на пошлую шутку Андрей лишь криво ухмыльнулся.

Но секунду спустя чуть не рухнул на кафельный пол от жесткого удара в челюсть. Зубы щелкнули, а перед глазами все поплыло, пока свет не загородил размытый силуэт Черномора:

– Ну и зачем ты здесь, звереныш?

– Сдохнуть, – просипел Фенрир и тут же получил мощный удар в солнечное сплетение.

Дыхание сбилось, и он попятился, чтобы хоть как-то удержать равновесие, но Григорьев не собирался давать ему время на передышку и, быстро обойдя сзади, на развороте угодил тяжелой подошвой армейского ботинка по ребрам. Давыдов замычал от нестерпимой боли, упав на колени.

– Зачем ты здесь? – Матвей грубо дернул его за волосы и прошипел в самое ухо.

– Сдохнуть, – хохотнул Фенрир и под очередным ударом полетел лицом в пол.

Правая бровь вспыхнула болезненным пламенем, и Андрей расхохотался еще громче, с трудом повернувшись на спину. Через секунду хохот, однако, перешел в хриплый крик, когда на него обрушилось десять литров холодной воды вперемешку со льдом.

– Ну что, весельчак, добавим огня этой вечеринке? – усмехнулся Черномор, отбросив ведро в сторону.

– Твою м-мать… – зубы Фенрира застучали, и самого его передернуло.

– Зачем ты здесь?! – И снова армейский ботинок с размаху угодил по его туловищу, попав в район печени.

– С-с-сука… – Андрей выгнулся с искрами из глаз, сплевывая кровь.

– ЗАЧЕМ?!

К горлу подступила едкая тошнота, и Давыдов-младший уперся лбом в мокрый пол, прошептав:

– С-с-сдохнуть…

Реальность мгновенно окрасилась для него в чернокрасные тона, когда Черномор, размахнувшись, угодил ботинком прямо в живот. Сила удара была настолько мощной, что Фенрир отлетел в сторону на метр и чудом не сломал нос, приземлившись лицом в нескольких сантиметрах от массивной металлической ножки стеллажа.

– Врешь! – Григорьев вцепился пальцами в мокрые волосы Андрея и под полубессознательные стоны потащил его обратно к центру пыточной. – Ну?! Вещай!

– Да пошел ты… – голос Фенрира звучал сдавленно, будто на его груди лежала бетонная плита.

Черномор довольно ухмыльнулся и выплеснул на него еще одно ледяное ведро, а потом вытянул из настенных креплений тонкий шланг и включил воду на максимальном давлении. Струя, словно лезвие, с шипением ударила по кафелю.

Фенрир, приоткрыв один глаз, захрипел и неожиданно ловко начал отползать подальше от смертоносной воды.

– Чего, сученыш, испугался? Зачем ты здесь?! – Григорьев дернул шлангом, и первый удар жидкости пришелся по щиколотке Фенрира.

Тот взревел от дикой боли и судорожно поджал ступни к телу, оставляя за собой кровавый след: кожа на ноге была будто вспорота ножом.

– Или уже не так сильно хочется сдохнуть?!

Но язык Андрея буквально прилип к горькому небу. Голова кружилась после падения, и он со скованными руками беспомощно барахтался в воде, стараясь увернуться от жидкого лезвия.

Черномор шагнул вперед и без капли сожаления снова направил шланг на пленника. На этот раз вода рассекла ткань футболки, и Фенрир натурально завыл. Его будто пырнули ножом под ребра и для верности выкрутили лезвие на сто восемьдесят градусов. Глубокий порез мгновенно окрасил воду под Андреем в алый цвет. Кровь причудливым узором растекалась по полу, но Давыдов-младший уже ничего не замечал и прекратил попытки сдвинуться подальше от мучителя.

– Ну так зачем ты здесь, Андрюш? – Матвей выключил воду и опустился перед ним на корточки.

– Я убил ее… – еле слышно прошептал Фенрир.

– А до этого ты еще успел…

Андрей не понял, откуда у Черномора появились в руке плоскогубцы, но, несмотря на затуманенный болью разум, сразу осознал, что его ждет через пару секунд, и сжал зубы.

От мизинца, лишившегося ногтя, по телу Фенрира ударом тока пронеслась колючая волна дикой боли. Он прижался к полу рассеченной бровью и губами, но судороги в промерзших насквозь стопах и вывернутых ладонях заставили его в полузабытьи царапать зубами ледяной кафель.

Матвей, отбросив в сторону окровавленный инструмент пыток, выпрямился, вытащил из-за стола складной стул и уселся в метре от Андрея, кровавая лужа под которым продолжала медленно растекаться уродливым пятном.

– Вот что я скажу тебе, дружок, – поежившись от прохлады, Григорьев хлопнул по карманам штанов в поисках сигарет и неспешно закурил. – Она предала тебя. Такое не прощают.

– Я бы п-простил, – прошептал Фенрир.

– Дада, плавали, знаем, – Черномор выдохнул дым и несколько секунд следил, как тлела папиросная бумага на кончике сигареты. – Ты уверен в этом потому, что она мертва. Ты бы простил ей предательство. Ведь на твоих руках ее кровь. В тебе говорит не внутренний голос, а чувство вины, автоматически выдающее рыжей индульгенцию на все грехи.

– Тебе не понять… – оставив бесполезные попытки хоть как-нибудь сесть, Андрей лег на спину и закрыл глаза.

– Ну конечно. Куда уж мне, сорокалетнему придурку.

– Тебе вроде сорок два.

– Сорок три. Я тоже до последнего был готов простить предательство одной милой девочке. Пятнадцать лет жил с этой мыслью. Кому бы продать душу, чтобы вернуть ее живую? – Матвей прикурил вторую сигарету и, нагнувшись, сунул ее в зубы Фенриру. – Удивительно, правда? Мы с тобой такие разные, а по сути близнецы. Она тоже предала меня. И умерла. Уничтожила мою жизнь. Заставила слететь с катушек… – Он глубоко затянулся и запрокинул голову, ощущая, как никотин расползался по венам. – Это она меня заперла здесь. Пятнадцать ебаных лет… И я так жаждал простить ее, что вселенная, сука, услышала меня.

– Как это? – Андрей придвинул к лицу скованные ладони и дрожащими пальцами подхватил сигарету.

– Ни хрена она не умерла. Меня тупо разыграли, малыш. Ловко. Жестко. Задорно… И когда я увидел ее живую, думаешь, воспылал прощением с новой силой?

– Нет?

– Черта с два. Я еле удержался, чтобы не вынести этой суке мозги.

Фенрир надрывно закашлялся и выронил остаток сигареты в кровавую воду.

– Может, она тебя и не любила никогда?

– Разумеется, – хмыкнул Матвей. – И рыжая твоя тебя не любила.

– Любила.

– Чушь. Нельзя предать того, кого любишь. Никакая ненависть к другим людям никогда не перевесит любовь к тому единственному. Никогда. Иначе это не любовь.

– Всякое бывает…

– Нет, Давыдов. Поверь человеку, так по-дурацки просадившему жизнь. И если бы сейчас эта Злата вошла сюда живая и невредимая, ты бы снова пристрелил ее. Гарантирую. Предательство любимой женщины – хуже серпа по яйцам. Ты поймешь это. Может, не сегодня. Но чуть позже. Жаль, что мне никто об этом не сказал тогда…

В пыточной воцарилась гробовая тишина. Черномор слепо уставился в пространство. Фенрир сквозь красную пелену боли смотрел на него.

– Ладно, – Григорьев хлопнул ладонями по коленям, встал и помог подняться Андрею. – Повеселились и хватит. – Он расстегнул наручники и зашвырнул их на полку стеллажа. – Катись домой. Жахни горячего коньяка и ложись спать. Через сутки проснешься как огурчик.

Фенрир, прихрамывая, сделал несколько шагов, но тело болело так жутко, что на лбу тут же выступила испарина, и ему пришлось подпереть спиной стену.

– Ты сломал мне пару ребер.

– Выставь претензию от имени «Феникса», – рассмеялся Черномор, включив воду в шланге. – Ничего, потом поблагодаришь.

Шустро согнав кровь в слив, Матвей поднял с пола плоскогубцы, наспех протер их влажной тряпкой и положил на край стеллажа просохнуть.

– Поехали. Папке твоему плеснем кофейку на дорожку. Чтоб хватило сил довезти тебя до травмпункта.

Вспомнив об отце, Андрей застонал:

– Сначала он меня убьет…

– Резонно. Ну а потом все-таки отправит лечиться. Не бухти на Максима Алексеича. Он батя на вес золота. Носится с тобой, как курица с яйцом. Другой бы уже хер забил. Как мой. Слил Моцарту и открестился окончательно. А твой не такой. Твой тебя любого любит. Даже совсем отбитого.

Поднимаясь на лифте, Фенрир ощущал, как внутри килограммы битого стекла и жажда покинуть бренный мир начали медленно подтаивать, капля за каплей уступая место апатичному успокоению. Он еще не был готов окончательно воскреснуть, но и желание дальше упиваться горем без оглядки на близких, друзей и пролетающую мимо него жизнь ощутимо поубавилось.

– Папуль, принимай, – хохотнул Черномор, пропустив в комнату хромающего Андрея.

Макс, до этого сидевший за столом и смотревший в окно, перевел взгляд на сына в мокрой окровавленной футболке с рассеченной бровью и потемневшей от огромного синяка скулой.

– Зубы хоть на месте?

– На месте, – выдохнул Фенрир, попытавшись сесть.

Но сломанные ребра заставили его замереть и снова принять вертикальное положение.

– Вези его в госпиталь. Пусть затянут и зашьют в паре мест, – Матвей плеснул кофе в две кружки и чиркнул зажигалкой. – И не исключаю пневмонию.

– Опять, – буркнул Макс.

Григорьев сунул в зубы сигарету и задумался, оглядывая тянувшийся вдоль стены шкаф. Потом нагнулся к одному из нижних ящиков и достал бутылку коньяка.

– Сейчас подлечим мальца.

Через несколько минут по комнате расплылся запах крепкого чая вперемешку с терпким ароматом дорогого коньяка. Давыдов-старший смотрел на приготовление лекарственного зелья с сомнением, но молчал. Черномор добавил в кружку чуть ли не четвертину лимона, щедрую ложку меда, тщательно размешал горячий коктейль и протянул Андрею:

– В идеале тебе бы мокрый шмот переодеть…

– Пойду гляну, что у меня в машине есть. – Не в силах больше лицезреть избитого, но спокойного отпрыска, Макс выудил из пачки Матвея сигарету и вышел на улицу.

Псы как по команде подняли головы и навострили уши, но с места не сдвинулись. Охотник прищурился, глянув на них, и без резких движений направился к «БМВ». В багажнике лежала сумка со спортивной одеждой. Не совсем первой свежести, но все лучше, чем мокрые джинсы.

– Пейпей, – следя в окно за Давыдовым-старшим, Черномор оглянулся на Фенрира. – Полегчало хоть?

– Пока не знаю… Но хуже вроде тоже не стало.

– «Кукловода» извлекли?

– Да. – Обжигаясь, Андрей допил остатки чая двумя большими глотками и прикрыл веки.

Тело жутко ныло одновременно в нескольких местах. Мокрая одежда не давала согреться, а порез на боку до сих пор медленно кровоточил.

– Переодевайся. – Рядом с ним приземлилась черная спортивная сумка с эмблемой «Феникса».

Давыдов-младший отодвинул кружку и медленно стащил с себя остатки футболки, потом еще медленнее избавился от джинсов и боксеров и наконец-то добрался до вещей отца.

Макс и Матвей о чем-то тихо переговаривались, но голова Андрея под действием горячего коньяка уже полегчала, и он бездумно натягивал спортивные штаны, оказавшиеся ему коротковатыми, и черную футболку, которая, наоборот, бесформенно повисла на нем. От одежды пахло отцом, и Фенрир ощутил странное теплое успокоение, внезапно подумав: «У меня есть отец… Я не один. Он со мной…» Мысли показались ему несуразными, потому что совершенно не отражали истинные эмоции, но пьяный мозг никак не хотел сложить подходящие слова в правильные предложения.

– Готов? – Давыдов-старший заметил, что сын снова одет, и встал из-за стола.

– Ага…

– Погнали.

– Уверен, что хочешь заново в это вляпаться? – Лера с сомнением отнеслась к решению Дениса раньше положенного срока вернуться к делам.

– Коса блестит, пока ею косят. Месяц в сарае – и она ржавая, – Морок поморщился, разглядывая, как постепенно зарастает волосами участок кожи на черепе. – Как думаешь, может, пройтись машинкой по всей голове и выровнять? Бесит эта проплешина.

– Бритоголовый Морозов? Хм… – Пики задумчиво улыбнулась, прижав палец к губам.

– Ладно, потом решим.

Морок все еще с трудом ворочал извилинами и понимал, что его воодушевление держалось исключительно на постоянной близости Леры. Ему даже мысленно было неловко признаться, что ощущать ее в полуметре от себя за ужином или обнимать ночью было сродни эмоциям шестнадцатилетнего влюбленного подростка. Но дальше уютных поцелуев и объятий они пока не решались пойти, и это обстоятельство начинало напрягать Дениса. Всем своим естеством он жаждал обладать Лерой целиком, именно поэтому и решил отвлечься от головокружения и слабости привычным способом – погружением в работу.