Ты совсем не плохой человек. Ты очень хороший человек, с которым произошло множество плохих вещей, понимаешь?

Всё лето Шурка жил у бабушки.

Ну как жил? Бродил по дому тенью, отказывался от еды, бегал каждый день в лес увидеться с Репой. Брал с собой поседевшего, но всё еще крепкого Пирата. Пес в Шурке души не чаял… После прогулки Шурупчик оживал. Вертелся в сарае возле дедовского рубанка, стругал что-то, болтал без умолку, а потом вдруг спохватывался и замолкал до ночи. Ночью забирался на чердак, глядел на звезды сквозь мутное стекло телескопа, листал пыльные альбомы с марками, перебирал значки в жестяных коробочках.

Бабушка с ним совсем измаялась: то разносолов наготовит, то попросит соседского Федьку заглянуть на часок, и всё не впрок.

Иногда приезжал брат, спрашивал, как дела. Шурупчик бодрился и делал вид, что всё хорошо. А как проводили Вадьку в Москву – тот всё-таки поступил на режиссерский, – так Шурка совсем замкнулся в себе. Сидел часами за подаренной братом шахматной доской, глядя в новый смартфон, разбирал комбинации, крутил фигуры в руках. Вдыхал с малолетства полюбившийся аромат дерева, кожи и еще чего-то тягучего, приятного… Может быть, протершегося местами лака на черно-белой доске…

Как ни пугала Шурупчика осень, но она нагрянула. Вместе с противными затяжными дождями и родителями, решительно закинувшими его вещи в багажник.

Приехав домой, Шурка расположился в полупустой детской, аккуратно разложил вещи на полки, отыскал в комоде дедушкины часы и вместо школы отправился в часовую мастерскую в Кузнечном переулке.

Шурупчику давно хотелось сюда зайти. Очень уж волшебными казались ему старинные часы, развешанные на узорчатых темно-зеленых стенах. Он мог долго их разглядывать сквозь огромные пыльные витрины.

Звук дверного колокольчика всё еще переливался под высоким сводчатым потолком, когда Шурка, поднявшись по истертым каменным ступеням, наконец вошел в пустой, отделанный полированным деревом зал. Здесь пахло воском и стариной. Часы перетикивались, вели неспешный разговор. Резные с кукушкой пощелкивали коротко и звонко. Полированные, красного дерева, с сияющим на солнце маятником размеренно басили. Большие, угловатые, с выгравированной на темном корпусе светлой головой коня хрипло шептали.

Потоптавшись немного у прилавков и прилично наследив на выцветшем паркете, Шурупчик достал из кармана часы и подошел к стойке.

Едва заметный дымок за стеклянной перегородкой заставил Шурку принюхаться: канифоль! За стеклом он увидел седого старичка, склонившегося над разобранным часовым механизмом и что-то разглядывающего через микроскоп.

– Здравствуйте! – негромко произнес Шурка.

Лицо часовщика показалось ему знакомым.

Мастер оторвался от своего занятия и, надев на нос очки в толстой коричневой оправе, посмотрел на Шурупчика.

И вдруг его осенило:

Это же старичок из «Динамо»! Тот самый!

– Здравствуй, здравствуй! – Часовщик сверкнул линзами стареньких очков и улыбнулся. – Зачем пожаловал?

– Я?.. Вот часы не ходят… совсем… – Шурка положил дедушкин «Полет» на стойку.

– Хм, хромированные? Посмотрим, посмотрим… – промурлыкал старичок и потер ладони.

Он вскрыл часы и погрузился в работу, совсем забыв о посетителе. Шурупчик тихонечко переминался с ноги на ногу, стараясь не отвлекать мастера.

Когда часы в зале пробили половину двенадцатого, старичок наконец отложил инструменты и воскликнул:

– Готово! Сейчас проверим… – Он покрутил болтик на корпусе часов и улыбнулся.

– Тикают? – удивился Шурка.

Старик приложил часы к уху:

– Бегут! Осталось проверить точность. – И щелкнул секундомером. – Как в аптеке!

Шурка поблагодарил часовщика и, узнав цену, расплатился. Пройдя через весь зал к двери, он вдруг задержался взглядом на часах с изображением коня. Вздохнул и снова направился к стойке.

Старичок посмотрел на него вопросительно, с ласковой улыбкой.

– Вы меня не помните? Я Шурка Добрынин, мы с вами в «Динамо» встречались.

– В «Динамо»? – Часовщик почесал седой затылок. – Как же, помню… Шурка… Добрынин… Меня, кстати, Матвей Семенович зовут, будем знакомы…

Шурупчику показалось, что старичок ничего не вспомнил, а ответил так из вежливости.

– Вы тогда еще трость уронили, а я поднял…

– Было дело! – подтвердил он.

– И компас потеряли… – полушепотом добавил Шурка. – Я взял его себе…

– Компас? – Старичок нахмурился.

– Старинный, с лилиями вокруг циферблата и солнечными часами. Помните? – Шурка даже привстал на цыпочки и положил локти на стойку.

– А, доброскоп! – Часовщик хлопнул себя ладонью по лбу.

– Доброскоп?.. – переспросил Шурка.

– Так это ты его нашел? – расплылся в улыбке старичок. – Вернее, он тебя!

– Он нашел меня? – удивился Шурка.

– Да, доброскоп всегда сам выбирает себе хозяина! – Толстые линзы в очках часовщика блеснули радужным светом.

– Как это? – нахмурился Шурупчик.

– Вот так! – пожал плечами старик.

Оглянувшись по сторонам, Шурка совсем тихо спросил:

– Так вы его нарочно оставили?

– Вроде того…

– Так что же получается, я его и не крал вовсе? – Шурупчик подпер раскрасневшуюся щеку кулаком.

– Получается, что так…

– А этот ваш доброскоп – он того… волшебный? – прошелестел Шурка, вытянув шею.

– Ну, это как посмотреть… – пробормотал старик, поглаживая бороду.

– «Как посмотреть», «получается, так»… – рассердился Шурка. – Скажите прямо: доброскоп исполнял желания?

– Исполнял? – Часовщик глянул на Шурку, прищурившись.

Тот сник и, опустив глаза в пол, достал из кармана то, что осталось от компаса.

– Вот! – Шурупчик утер кулаком нос.

– Крепко же он кому-то насолил! – нахмурился старик.

Шурка заглянул часовщику в лицо, тот вскинул брови и вдруг снова расплылся в улыбке.

– Так, значит, вы на меня совсем не сердитесь?

– За что? – Часовщик встал и, открыв дверцу, вышел из-за стойки. – Ведь не ты сломал доброскоп?

– Не я… но… – Шурупчик снова потупил взгляд.

Старичок уселся на деревянную скамейку и предложил Шурке сесть рядом:

– Скажи-ка мне лучше, как эта штука тебе послужила!

Шурупчик рассказал. Когда закончил, лицо старика как будто застыло, Шурке даже показалось, что тот уснул. Но вдруг мохнатые седые брови дрогнули:

– Так ты решил, что открыл закон компаса?

– Ну да! Ты – мне, я – тебе! – оживился Шурка. – Я выполнял желание компаса, а он мое!

В этот момент множество часов в мастерской пробили полдень. Когда они замолчали, в Шуркиных ушах еще долго гудело эхо.

– М-да… – Часовщик покачал головой и, хлопнув морщинистыми ладонями по коленкам, хитро улыбнулся: – Слышишь?

– Что? – Шурупчик растерянно моргнул.

– Ну-ка, Шурка, крикни что-нибудь, – попросил старик.

– Зачем это? – Шурка слегка попятился.

– Да не бойся! Давай! – подначивал часовщик.

– А чего кричать-то? – всё еще сомневался Шурупчик.

– Для начала что-нибудь приятное! – хихикнул старик.

– Приятное? Хм… – Шурка засмеялся и выкрикнул робко, по слогам: – Кол-ба-са!

– Ба-са… ба-са… – еле слышно передразнило эхо.

– Может, попробуем что-нибудь погромче?

– Хм, громче? – Шурка набрал воздух в легкие и расправил плечи: – Ты мне – я тебе!

– Тебе-тебе-тебе! – пронеслось по мастерской и, несколько раз отразившись от потолочного свода, растаяло в воздухе.

Шурупчик даже присел:

– Вот это эхо!

– Да уж, от души! – рассмеялся часовщик.

– Может, крикнуть что-нибудь еще? – Шуркины глаза задорно блеснули.

– Пожалуй, достаточно! – всё еще улыбаясь, ответил старичок. – Так вот, понимаешь, Шурка, всё, что ты делаешь, – хорошее или плохое – всегда возвращается к тебе, как это эхо. Таков закон вселенной! Так что, мой юный первооткрыватель, доброскоп здесь совершенно ни при чем!

– Как это ни при чем? – возмутился Шурка. – Погодите-ка, а как же телепорт? И Лилька? А Манускрипт? Манускрипт как же? Я же слышал и понимал каждое его слово!

– Может, это твой дар? – Часовщик внимательно взглянул на собеседника. – Знаешь, Шура, иногда люди понимают других гораздо лучше, чем самих себя!

– Хм… получается, мой закон провалился с треском?

– Не совсем, но кое-что в нем я бы всё-таки поменял.

Шурупчик задумчиво почесал висок:

– Я – тебе, а ты – мне?

– Если точнее, как ты – так и к тебе! – Лицо старичка просветлело.

– Стоп! – вскипел Шурупчик. – А доброскоп? Зачем нужен он?

Старик положил на Шуркино плечо узловатую ладонь:

– Это же компас, он лишь указывает направление, а ты сам определяешь, следовать ему или нет!

– Направление, говорите? Тогда почему, как только я отказался помочь Маринке, он мне залепил молотком по пальцу? – Шурка встал и подбоченился.

– А разве это не ты держал молоток? – Часовщик лукаво прищурил глаза. – Доброскоп лишь указывает направление, которое выбирает твое сердце, а когда голова и сердце не в ладу друг с другом – жди неприятностей!

– Получается, всё, что я делал, я делал сам?

– Так и есть! Ты очень отзывчивый и добрый парень! Девочку спас, мальчику в трудной ситуации помог, старушке сумки донес, мне трость поднял…

– Я сам… всё я сам? – Шурка вдруг взвился и заметался по комнате. – Вранье!.. Ничего я не добрый! И не отзывчивый! Ошибся ваш доброскоп! И вы ошибаетесь! Ничего вы обо мне не знаете…

– Знаете… знаете… – откликнулось эхо.

– Я брата предал, Маринку обидел, Мишку чуть не убил, из-за моей дурацкой злости Манускрипт погиб! Понимаете? Самый лучший друг – погиб! А вам я помог, потому… потому… из-за деда… Он всем помогал всегда, никому не отказывал, вылечил множество людей, а когда ему с сердцем плохо стало, никто к нему не подошел – слышите, никто!.. Так и сидел один на лавочке… И где же тогда была ваша вселенная со своими законами? А я его любил больше всех, понимаете? Больше всех на свете… С тех пор я себе слово дал старикам помогать! Всегда, слышите?.. Из-за деда!.. А не потому, что у меня доброе сердце…

Часовщик встал и крепко обнял вздрагивающего от всхлипываний Шурку. Старик гладил его непослушные волосы тяжелой ладонью, и с каждым этим жестом Шурупчику становилось легче, как будто с него скатывалась шелуха. Слой за слоем, пока он не засветился, словно очищенная луковица. Горькие слезы высохли на горячих губах, и Шурка прижался ими к теплой, пахнущей канифолью телогрейке старика.

Хорошо! Как хорошо!

Шурупчик вздохнул:

– Матвей Семенович, а можно я буду к вам заходить, хотя бы иногда?

– Конечно, Шура, когда пожелаешь. А хочешь, я тебя чаем напою?.. С колбасой? – спросил старик совершенно дедовским голосом.

– Хочу! – рассмеялся Шурка. – Я со вчерашнего дня ничего не ел.

* * *

Когда Шурка вышел из мастерской, было уже больше двух часов. Дождь перестал, солнце весело выглядывало из-за облаков и перемигивалось с лужами.

Шурупчик посмотрел на бегающую по кругу секундную стрелку дедовских часов, и сердце его забилось от радости.

Ходят! Неужто ходят?

Он приложил часы к уху и послушал, как ровно и чисто стучит часовой механизм: чик-чик, чик-чик… Потер слегка поцарапанное стекло о джинсы и снова глянул на стрелку. Та застыла на месте… А потом задрожала, развернулась на девяносто градусов и завибрировала.

Шурка замер…

Не может быть!

По стеклу часов пробежала разноцветная радуга. Стрелка странно изогнулась, но положения не изменила.

Стоит как вкопанная!

Шурупчик постучал пальцем по стеклу, потоптался на месте и нырнул в переулок, куда указывала стрелка. Она меняла направление несколько раз, и Шурка следовал за ней, пока наконец не оказался возле Маринкиного дома.

Взлетев по лестнице на третий этаж, он решительно нажал на кнопку звонка. Раздался задорный лай Веснушки, и дверь распахнулась. На перепачканном мукой лице Валентины Ивановны расцвела улыбка. Веснушка ухватилась зубами за край Шуркиных джинсов и потянула его внутрь.

– Здравствуйте, а Марина дома? – опустив глаза, спросил Шурупчик.

Маринкина бабушка открыла дверь шире и впустила гостя в прихожую.

– Нет, Марина на Синем Утесе у дяди… Проходи, я как раз пирожки стряпаю!

– Спасибо, я не голоден, мне бы с Мариной поговорить…

– Подожди-ка… – Валентина Ивановна обтерла руки о фартук и исчезла в кухне. Через минуту она сунула ему в ладонь записку и, крепко обняв, сказала: – Ты, главное, стой на своем. Марька – она хоть и упрямая, но обиду долго не держит.

– Я постараюсь! – пообещал Шурупчик и, просияв до кончиков ушей, рванул вниз по лестнице. – Спасибо!

– Вот сорванец! – Женщина с улыбкой покачала головой. – Лифт же есть…

До указанного в записке адреса Шурку подвез папа: кроме как на машине, до Синего Утеса было никак не добраться. Шурупчику нравилось сидеть с отцом на переднем сиденье и, глядя в навигатор, подсказывать дорогу.

– Пап, а что значит «буквально»? – поинтересовался Шурка.

– Что-то типа «дословно» или «в прямом смысле»… а что?

– Да так, слово нравится, а я его никогда не понимал. Это что? Глагол в прошедшем времени?

– Наречие вроде, но это не точно… – Отец улыбнулся и заглушил мотор. – Ну всё, штурман, приехали!

– Пап, а всё-таки здорово, что у тебя сегодня выходной! – Шурупчик выбрался из салона и обернулся на отца. – Ты со мной или здесь подождешь?

– Сын, занимайся своими делами, а я, пожалуй, прогуляюсь. – Отец скинул ветровку и, забросив ее за плечо, неспешным шагом направился к лесу.

В поселке гостило бабье лето. Птицы щебетали, высокое небо звенело синью. Вдоль аккуратных, обрамленных живой изгородью дорожек высились приветливые двухэтажные домики с рыжими черепичными крышами и играющими на солнце намытыми окнами. Людей вокруг видно не было, отчего поселок казался заколдованным. Шурка представил, как загадочные обитатели прячутся за толстыми стенами и изредка подглядывают за ним сквозь занавески.

Шурупчик прошел вдоль ровных кирпичных столбиков с кованой оградой, потоптался у раздвижных ворот и нажал на кнопку домофона. Спустя пару минут калитка открылась, и из-за нее показался высокий бородач с кольцом в ухе, одетый в клетчатую рубаху и потертые джинсы.

– Дядь Дима! – зачем-то ляпнул Шурка. – Здравствуйте, а Марина дома?

– Ну здравствуй, а ты кто такой будешь? – зычно хохотнул бородач.

– Я Шурка Добрынин, друг… мы в одной школе учимся… учились… – пробормотал Шурупчик, старясь не смотреть в плещущие синевой глаза дядь Димы.

– Ну проходи, коли не шутишь! – Бородач распахнул калитку и, протянув Шурке огромную ладонь, пригласил его внутрь ухоженного двора.

Шурка в ответ подал свою, хлипкую, и пожал ею дядь-Димину руку что было мочи.

– Силен! – хмыкнул тот. – А Маринка-то тебе зачем?

– Дело есть! – коротко пробасил Шурка. – Это личное!

– Ты, как я погляжу, мужик серьезный! – Бородач развернулся к Шурке спиной и вдоль стриженого газона направился к невысоким постройкам с обратной стороны дома. – Только имей в виду: если обидишь племяшку – со мной дело иметь будешь!

Шурка не успел притормозить и со всей силы врезался в клетчатую спину внезапно остановившегося проводника. Тот развернулся к нему и, чуть наклонившись, оказался лицом к лицу с Шурупчиком. Волоски на его бороде весело трепыхались и поблескивали на солнце.

– Я извиниться пришел! – твердо сказал Шурка и виновато спрятал руки в карманы штанов.

Дядь Дима горячо выдохнул, морщинки вокруг бирюзово-синих глаз разлетелись лучиками.

– Уважаю! – Бородач придавил Шуркино плечо ладонью. – Тогда тебе туда. – Развернув его лицом к деревянной изгороди, он указал на маленькую калитку. – Прямо и налево до самого оврага.

Шурупчик ускорился и, прикрыв за собой створку, прошел по вымощенной камнем дорожке сквозь хозяйственный двор с птичником и длинными рядами теплиц, миновал уютную поляну с раскиданными на ней разноцветными ульями, напоминающими домики хоббитов, и повернул.

Солнце слепило. Ветерок обдувал лицо прохладой. Поселок, оставшийся в стороне, растворялся в предзакатном солнечном мареве, как подтаявший леденец. Тени деревьев, словно ручейки, стекали под ноги. Шурка прикрыл глаза от солнца ладонью и посмотрел вдаль. Дорожка вела к обрыву, за которым серебряной змейкой извивалась река. Порыжевшие от первых холодов кусты окутывали берег, будто лисий воротник. На самом краю высокого, срывающегося вниз утеса в центре солнечного диска виднелся вытянутый, словно случайно смазанный художником, силуэт девочки в инвалидной коляске.

Шурка осторожно приблизился. Заметил сидящего на Маринкином плече попугая.

– Привет, не боишься, что улетит? – спросил негромко.

Девочка не двинулась.

Шурупчик заставил себя поравняться с коляской и заглянул Маринке в лицо.

Она сидела, выпрямив спину, и гладила спящего на ее коленках Фукса, глаза были прикрыты, в ушах торчали наушники, голова покачивалась в такт музыке. Прихваченная заколкой челка отросла и потемнела, волосы были собраны в хвост, отчего пронизанное светом лицо казалось прозрачным и по-детски распахнутым.

– Здравствуй! – громко повторил Шурка.

Маринка вздрогнула всем телом и испуганно открыла глаза. Привычным движением пальцев вынула наушник, нижняя губа дернулась и подалась вперед.

Шурка глянул вниз, на реку. Голова закружилась, в груди противно защекотало. Он опустился на траву, обнял острые колени руками, прищурившись, посмотрел вдаль.

– Марина, прости меня! – выдохнул Шурупчик, глядя на свои ходившие ходуном колени. – Я дурак!

Фукс недовольно приоткрыл слезящиеся от солнца глаза. Лимончик при виде чужака заметно разволновался и вспорхнул на соседний куст.

Маринка не шелохнулась, не проронила ни слова.

– Я знаю, я виноват! Но не бросай из-за меня школу, пожалуйста! Хочешь, я сам уйду? – продолжил Шурка.

Девочка сжала губы, зажмурилась.

– Не молчи, скажи что-нибудь… Я больше так не буду, никогда, слышишь? Сам не буду и другим тебя в обиду не дам! Клянусь!

Маринка заправила за ухо выбившуюся из-под заколки прядь и бросила на Шурку косой взгляд.

– Ты была моим другом, а я струсил, предал тебя… – Его голос дрогнул. – И вообще я такого наворотил… Если б ты знала! Хотя, если бы знала, на порог бы меня не пустила… – Шурка шмыгнул носом и тяжело вздохнул.

Маринка выронила зажатый в руке наушник. Тот соскользнул с колен и упал в траву. Фукс зажмурил один глаз и вытянул вперед когтистую лапу.

– Представляешь, мне за спасение девчонки медаль дали. Правда, в МЧС за ней папа ходил, я не захотел… – Шурка дотянулся до наушника и подал его Маринке. Она взяла молча, прошив его невидящим васильковым взглядом.

– Знаешь, и карате я решил бросить… Тренер говорит, что мне лучше заняться айкидо… Это такое боевое искусство, в котором ты обороняешься, не причиняя вреда сопернику. – Шурка чуть оживился. – Ты как бы разворачиваешь силу противника против него самого – круто, да?

Маринка по-прежнему молчала.

Шурка подпер кулаком щеку, помолчал немного и продолжил:

– А еще я в шахматы играть научился!

Левая Маринкина бровь изогнулась и поползла вверх.

– Правда, партнера у меня пока нет: Вадька-то теперь в Москве, так что свой уровень я проверить не могу… Ой, а Репа от меня улетела, как только крыло зажило… Но ты не переживай. – Шурка улыбнулся. – С ней всё хорошо. Она теперь в лесу живет, я ее навещаю иногда. А еще… Маня, мой конь… помнишь, я тебе про него рассказывал? – По Шуркиному лицу пробежала серая тень, голос дрогнул. – Он заболел, и его увезли… ну, усыпили, в общем…

Маринка дернулась всем телом и, посмотрев в упор, припечатала Шурку к невидимой стене. У него сбилось дыхание, он на минуту затих.

– Я сам виноват: не уберег, хотя мог. А еще компас… Нет его больше, Мишка разбил. Если бы я его не потерял, обязательно дал бы тебе, как обещал… Но, знаешь, он ведь не исполнял никаких желаний…

Маринка прикрыла ладонью глаза и посмотрела на часы.

– Кстати, – решил сменить тему Шурупчик. – У меня теперь мечта есть! Я всё лето не спал, только об этом и думал. После школы я поступлю в медицинский и обязательно стану хирургом, как мой дед. И не просто хирургом, а самым лучшим в мире! Слышишь? Самым лучшим! И сам, слышишь – сам исполню твое заветное желание! И тогда ты меня обязательно простишь.

– Мое желание?.. – вдруг хрипло спросила Маринка и снова выронила наушник.

– Да! – Шурка развернулся к девочке и положил руки на подлокотник кресла. – Помнишь, ты тогда сказала по телефону?

– И какое же мое желание ты исполнишь? – Маринка вжалась в спинку.

– Как какое? Я стану лучшим хирургом в мире, прооперирую тебя, и ты снова сможешь ходить!

Маринкины брови взметнулись вверх:

– Ты думаешь, я загадала это?

– А что же тогда? – Шурка растерянно развел руки в стороны, в горле у него пересохло.

Марина повернулась к нему спиной.

– Ты не хочешь говорить, потому что не сбудется? – не отступал Шурупчик. Встав, он обошел коляску и заглянул девочке в лицо.

– Ну и дурак же ты, Шурка! – выдохнула Маринка, с ее щеки соскользнула огромная слеза. – Уже не сбылось…

– Так что же ты загадала? – Он опустился перед ней на корточки.

Маринка подняла васильковые глаза и произнесла медленно, чеканя каждый слог:

– Я загадала, чтобы мы с тобой никогда не поссорились! – Она закрыла лицо ладонями.

– Не поссорились? – Шурка обмяк и сел на землю. – Ты так хотела со мной дружить? Больше… больше, чем ходить?

Маринка не проронила ни слова. Сквозь ее тонкие пальцы просочилась крупная капля и упала на джинсы. Темная ткань впитала слезу, не оставив следа. Фукс слизнул шершавым языком следующую, ползущую по ладони. Лимончик перебрался с куста Шурке на плечо и вдруг хрипло выкрикнул:

– Дуррак! Шуррка дуррак!

Шурупчик поднялся с колен и, постояв немного, прошептал:

– Прости, я сейчас уйду. Но я хочу, чтобы ты знала: про операцию я не просто так… Это серьезно… Я смогу, знаю точно, что смогу!

Шурка долго смотрел на Маринку. Она не двигалась – так и сидела, закрыв лицо ладонями, с котом на коленях. Лимончик вспорхнул и растерянно заметался над ее головой.

Солнце опустилось за горизонт и перестало слепить. Тени деревьев растворились в приглушенном розовом свете. Шурка развернулся и медленно пошел по дорожке к дому, наступая на крупные шлепавшиеся к его ногам мокрые кляксы.

– Саша, подожди! – вдруг окликнула Маринка.

Шурупчик утер рукой глаза и остановился…

Маринка обогнала Шурку, сопровождаемая брезгливым Фуксом и бестолково суетящимся Лимончиком. Не оборачиваясь, бросила:

– Пойдем! – и свернула перед калиткой направо.

Притормозила у огороженной лужайки, за которой высилось небольшое похожее на железнодорожный вагон строение, отворила деревянную створку и, оставляя колесами примятый след на траве, крикнула:

– Жди здесь!

Она пересекла всё еще зеленый луг, открыла тяжелые ворота и исчезла внутри вагончика. Шурупчик застыл на месте. Он ждал, когда Маринка вернется… Но вместо нее из вагончика, слегка прихрамывая, вышел серый в гречку конь. Неспешной походкой он направился к краю газона, гордо взмахнул нестриженой гривой, поиграл на ветру седыми прядями, прикрыл масляно-черные глаза и, вытянув шею, подставил благородную морду уходящему за горизонт солнцу.

Внутри у Шурки что-то перевернулось…

– Маня?! – закричал он. – Не может быть!..

Шурупчик бросился к изгороди, не заметил, как перемахнул через деревянные жерди, подлетел к коню и кинулся ему на шею.

– Маня! – Он гладил ладонью дымчатую переносицу.

Конь посмотрел на Шурку влажными глазами и глубоко вздохнул.

– Манускрипт, ты чего? Не признал? – Шурка растерялся и отступил. – Неужели обознался?.. Нет, не мог я… Маня, это ты?

Жеребец отвернул голову и, испуганно скосив уши, попятился.

Шурка упал на траву и заплакал. Конь наклонился к нему и, вытянув теплые мягкие губы, прошелся ими по Шуркиным щекам, смахнув слезы. Недовольно фыркнул:

– По-моему, ты ешь слишком много соли… Слушай, это же вредно для суставов…

– Так это всё-таки ты! – вскочил Шурупчик.

– Да я это, я… Заждался уже! И вообще, где тебя носит? – Манускрипт раскатисто всхрапнул и ткнул его носом в бок.

– Фу-у-у-у! – Шурупчик утер локтем лицо и шлепнул коня по крутому боку. – Как ты мог? Что за шуточки? Раньше за тобой такого не замечалось!

– Я у Маринки научился! – гоготнул Маня и весело взмахнул хвостом. – У нее хорошее чувство юмора, и к тому же она неплохо играет в шахматы, но до меня ей, конечно, далеко…

– Она тебя еще и хвастаться научила? – рассмеялся Шурка.

– Нет, что ты! Это у меня генетическое, по отцовской линии! – выдал Манускрипт и небрежно пристукнул копытом по траве.

– А болтливый язык тебе от двоюродного дедушки достался? – послышался за Шуркиной спиной звонкий Маринкин смех.

– Но как ты узнала, что Мане требуется помощь? – спросил ее Шурупчик.

– Как откуда? – улыбнулась Маринка. – Ты же мне сам в письме написал, а Сонька его передала…