Господи, если бы нам вдвоем нашлось место в аду,

я бы согласился на тысячелетия в нем.

© Дмитрий Фильфиневич

Семнадцать…

Шестнадцать…

Пятнадцать…

Глаза жжет. Это из-за долгой неспособности совершить естественное движение век. А еще из-за поднявшегося из глубин души едкого дыма сгоревшей надежды. Закоптился по полной. Все внутри покрыто липкой, как чертов мазут, гарью.

Но сдаваться нельзя. Нельзя.

Вдох, и воздух заполняет грудь, распирая ребра. Вены гудят под напором свежего адреналина. Доведенная до безумия зверюга аккумулирует силы. Все, которые есть. Задействованы даже скрытые резервы. То, о чем я не подозревал.

Когда моргнуть все же удается, кажется, что это чертово действие сопровождает скрип. Скрежещут проржавевшие механизмы.

Помутневшим взглядом по лицу Лии скольжу.

Нет, я не буду выходить за пределы сознания, дабы запомнить незримое. Не буду думать о том, что впереди новое воплощение и эти гребаные попытки найти ее среди толпы. Не буду прощаться.

На хрен.

Сердце сжимается и трансформируется в самый мощный двигатель, когда вижу, как из глаз моей воинственной Фиалки льются слезы.

Вытаскиваю у нее изо рта кляп, едва в голову приходит мысль, что он причиняет ей боль.

С-с-сука… Что за безалаберное промедление? Я настолько в себе уверен? На счету ведь гребаные секунды!

— Дима… — шепчет Лия хрипло.

— Держись. Это приказ.

Голос собирательный. Сильный. Насыщенный. Густой и плотный. Не громкий, но на тона два выше, чем у Фиалки. Она его помнит.

Я, блядь, не желаю слышать слов прощания.

Поняв это, Лия начинает молиться, повторяя тот псалом, который когда-то стал первым, что я от нее услышал.

— Господь — пастырь мой… Я ни в чем не буду нуждаться… Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…

«Ну и где этот Бог? Сейчас, когда он так нужен! И не как проводник в рай, а как тот, кто может вмешаться здесь и сейчас!» — думаю я, стараясь не таращиться на неуклонно утекающее время, а изучать чертовы провода.

Сука, как это все раскатать?!

Какого хрена в айтишнике не учат обезвреживать бомбы?! Вот была бы реально полезная фича.

Шарю по карманам, хотя сам не понимаю, что ищу.

Лия продолжает читать молитву. Всегда так делала. Какой бы веры ни придерживалась, оставалась глубоко набожной. Столь же незыблемо я верил только в себя — в крепость тела и силу духа.

Может, в том и суть проблемы?

Когда дух сломлен, не из чего эту силу черпать. Пустота не дает опоры, от нее невозможно оттолкнуться.

На одном зверье не вывезешь.

Нужно верить в Бога. Нужно впускать в тьму свет.

— Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…

— А надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы; потекут — и не устанут, пойдут — и не утомятся[1], — перекрываю Фиалкин шепот с невесть откуда взявшейся убежденностью, что будет у нас с ней еще как минимум один рассвет.

То ли поверив мне, то ли вспомнив, откуда я эту молитву знаю, Лия замолкает.

Я нащупываю ключи и вдруг вспоминаю о Тохином подгоне — вмонтированном в брелок складном ноже.

Поспешно выуживаю связку и раскрываю лезвие.

— Боже, Дима… — голос Лии дрожит. Глаза все еще расширены от ужаса, но вместе с этим в них появляется надежда, которая нужна не только ей, но и мне. — Что ты собираешься делать?

— Обесточить эту хренотень, что еще? — выдаю я грубо.

Просто не могу иначе. Любая слабость сейчас под запретом.

— Но это ведь рискованно! — паникует Шмидт. — Ты понимаешь, что творишь?!

— Чего ты нервничаешь? Вариантов всего два: либо оба выживем, либо вместе умрем.

— Нет, Дима, нет! Уходи! — кричит Лия, мотая головой и заливаясь слезами. — Спасайся!

Я же, будучи обладателем выебанных вдоль и поперек нервов, умудряюсь с надрывом накрыть:

— Думаешь, мне это надо?!

Этого достаточно, чтобы разорвать напряжение.

И мы замираем. На доли секунды. Но и их достаточно, чтобы обменяться любовью, как ударами молний. Ведь в нашем случае это чувство не имеет ни хрена общего с нежностью. Оно острое, упрямое и агрессивное. Яростно нападает, проникает в самую глубину и, мать вашу, приносит ни с чем не сравнимое болезненное удовольствие, которое хочется одновременно отвергнуть и удержать навсегда.

Вдох-выдох.

И я уже ровным тоном с хладнокровным нажимом давлю:

— Мы вместе. До конца.

Сразу после этого заявления переключаю внимание на провода.

Красный. Синий. Желтый. Фиолетовый. Зеленый. Коричневый.

С-с-сука… Какой?!

Пять секунд…

Вашу мать.

Четыре…

«Если это все происки каких-то высших сил, то логичнее всего выбрать…» — бросаю мысль прежде, чем она полностью переходит из подсознательного в сознательное.

Три…

Резко отделяю фиолетовый кабель от остальных и прикладываю к нему лезвие.

Собственное сердце в этот миг ощущается капсулой с ядерным зарядом. Стань давление хоть на дробь выше, взорвется раньше чертовой бомбы.

Две…

Пульс, бешеный и оглушительный, грохочет по венам, как поезд по раздолбанным рельсам.

Один…

Режу.

И… секунда застывает.

Черт, черт, черт!

То? Не то?

Таймер тухнет.

— Господи… — выдыхаю вслух. — Спасибо!

— Все? Это конец? Она обезврежена? — тарахтит взбудораженно Лия. Ее голос дрожит и срывается. Она явно все еще боится того момента, когда реальность опровергает надежду. — Мы не умрем?

— Не умрем, — подтверждаю отрывисто и сухо.

Но, если честно, я и сам не верю, что стандартный ход событий нарушен.

Я помню о своей клятве. Знаю, что не должен больше прикасаться к Фиалке.

Но потребность так велика… Взращенный ранее зверь беснуется и жрет мне нутро, алчно требуя награды.

Ветер нарастает. Свирепствует, словно сам Бог разгневался, прочитав мои предательские мысли. Смесь из пыли, грязи, листьев, камней и каких-то мелких обломков атакуют нас, будто намереваясь свалить вместе с башней на землю.

Все шатается. Даже вода в резервуаре плещется, словно живая.

Мы с Фиалкой тоже трясемся. И это не просто подрагивания.

Это рев. Это гул. Это ебаный катаклизм, от которого гремят все внутренности.

И все же я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в последний, сука, раз. Как же это, мать вашу, жестоко!

Я прижимаюсь ртом к губам своей Фиалки.

Это та же последняя секунда перед взрывом. Мой последний вздох. И я заберу его, чтобы сохранить навек, чего не могу сделать с самой Лией.

Господи, если бы нам вдвоем нашлось место в аду, я бы согласился на тысячелетия в нем.

Только бы с ней. Только бы вместе.

Отчаяние, боль, вина, злость, признание, тоска, преданность — вся наша история собирается в горькую микстуру. Мы принимаем ее добровольно, словно яд, который из-за своей насыщенности не может быть панацеей. Заливаем в сердца, пропускаем через кровеносную сеть и наполняем каждую чертову клетку.

Жаль, что эти чувства ни в одну молитву не облечь.

Я бы молился.

Господи, будь такая возможность, я бы не вставал с колен.

Отрываюсь от губ Лии, и буря тут же стихает. Настолько тихо становится, что кажется, будто все умерло, оставив нас в этом безжизненном мире одних.

Лишь через минуту, всю длительность которой мы с Фиалкой не разрываем интенсивного зрительного контакта, территорию усадьбы заполняют полицейские машины, а с ними и различного рода звуки — вой сирен, шум моторов и суета голосов.

Пока я развязываю Лию и помогаю ей спуститься, опера пакуют в автозак Артура. Сначала удивляюсь тому, что этот подонок сидел и ждал, пока его повяжут, а потом вижу рядом Шатохина и все понимаю.

Шмидт сепарируется, едва оказываемся на земле. Сепарируется с такой скоростью, словно ее, блядь, вызвали в другую реальность.

Не остается ничего другого, как отпустить. Но прекратить смотреть в ее сторону не могу, даже когда подхожу к Тохе.

— Че? Как? — толкает тот после стандартного рукопожатия.

Взгляд мой, конечно, перехватывает. Тоже таращится на Лию. Очевидно, делает какие-то выводы. Если они и касаются меня, то в данный момент похрен. Старую роль примерять не буду. Я себя исчерпал.

— Порядок, — заверяю угрюмо. Прячу ладони в карманы брюк и, игнорируя вой зверюги за грудиной, в очередной раз на Фиалку смотрю. — А ты тут каким чудом нарисовался?

— Да вот, помогаю Кощея из мира людей обратно в сказку оформить, — отмахивается Тоха лениво, с едва заметной усмешкой.

— Этот Кощей грохнул двух человек, — напоминаю я мрачно.

— Собственно, эти два трупа мне уснуть и не давали. Приехал к тебе, иду по маякам, смотрю — между деревьев какой-то окровавленный дрыщара прет. Я, естественно, подохуел слегка. Замер, наблюдаю. А он, сучара, уже грузится в тачку. И явно не за хлебом. С концами стрекача дает. Баулы какие-то за собой тянет, — расписывает Тоха неспешно с перерывами на курево. — Ну, я думаю: «Ку-у-уда? Сначала заобщаемся!».

Не могу не хохотнуть, хоть сердце и ноет.

— Знаю я твои общения. Полкабины счесал? Или всю?

— Первая половина за тобой, — ухмыляется Шатохин, затягиваясь. — Я только финальные штрихи добавил.

По его же инициативе стукаемся кулаками.

Наверное, можно сказать, что мне все-таки удается влезть в шкуру современника, хоть она и ощущается чужой.

Но едва я слышу взвинченный голос Лии, раскуроченное нутро вновь наружу лезет.

— Со мной все в порядке! — убеждает она спецов скорой помощи. — Говорю же, я цела! Вам, что, заняться больше нечем? Спасайте тех, кому это действительно нужно! А мне помощь требуется лишь затем, чтобы освободиться от бомбы, — объявив это, задирает футболку. При виде взрывчатки и медики, и полицейские резво сдают назад. — Не волнуйтесь, она деактивирована, — успокаивает их Фиалка. Излишне мило улыбается, прежде чем добавить: — Наверное.

— Девушка, девушка… — тараторит один из сотрудников полиции, жестами препятствуя ее продвижению. — Вас как зовут?

— Лия.

— Отлично. Лия, вы должны оставаться на месте, пока вас не осмотрит наш сапер, окей?

— Пф-ф-ф, — пыхтит Фиалка возмущенно. После вздоха с недовольством, но соглашается: — Окей.

— Отлично, — повторяет полицейский.

— Только пусть кто-то даст мне телефон, — выдвигает Лия следом. — Мне нужно позвонить бабушке.

— После того, как вас осмотрит сапер, — упорствует опер.

Шмидт снова фырчит.

— Вы, блин, не шутите?! Если Ясмин сюда приедет, нас с вами никакой сапер не спасет!

Не собирался больше приближаться, однако понимая, что она не уймется, подхожу и протягиваю свой мобильник.

При виде меня Шмидт смущается — опускает взгляд и притихает. Но трубу все же принимает.

— Спасибо.

Киваю и отхожу, чтобы не мешать, еще не зная, что больше мы не скажем друг другу ни слова, потому как телефон она вернет через Шатохина. У водонапорной башни к тому моменту собираются все жители усадьбы — господа и рабочие. Только кур и свиней для полноты картины не хватает.

— Какой ужас… — шелестит без остановок мать, то и дело хватаясь за сердце.

Альбертина Адальбертовна скупо рыдает в платок.

— Я не знала… Клянусь, я не знала… Я бы никогда… Никогда не подумала бы, что Артур способен на такое…

Лицо отца напоминает камень. Ни один мускул не дрогнет. Лишь губы периодически поджимаются, словно он пытается удержать внутри не только слова, но и чувства.

Услышать какие-либо комментарии от него мне доводится вечером. Войдя в коттедж, он первым делом удивляется, что мы с Тохой и Прокурором трезвые. А потом, заложив руки за спину и понурив голову, принимается расхаживать по гостиной.

— Раскололи Артура, — сообщает папа убитым тоном. — Мотивацией для живодера послужила не только смерть сестры, но и деньги. Ну и, как я понимаю, с головой там тоже не все в порядке. Хоть официального заключения от клинических психиатров еще нет.

— И кто его науськал? — задаю главный вопрос.

Отец явно тянет с ответом.

Из угла в угол ковер раскатывает, прежде чем буркнуть:

— Чернецкий.

Невесело хмыкаю.

— Это тот усатый, с которым ты на юбилее целовался в десна?

— Мы служили вместе! — обороняется папа, пытаясь задавить меня авторитетом. — Он мне дважды жизнь спас!

— Как же так?.. — роняю я с некоторой долей иронии. — Что изменилось?

Отец разводит руками.

— Черт его знает! Похоже на то, что, засадив в тюрьму Марка, надеялся очернить нашу семью, испортить репутацию, развалить бизнес… Конкуренция, мать ее!

— Тогда ваш охранник должен был прекратить резню после «смерти» дяди Марка, разве нет? — отмечает Прокурор.

— Он и должен был прекратить, — поясняет папа, продолжая расхаживать. — Повесив на Марка убийства, они приложили все усилия, чтобы он не смог оправдаться. А по факту именно отравление вызвало сомнения у следственных органов. Потому и решили его «похоронить», чтобы новых попыток не было. К телефону Артура подключились после того, как Марк вспомнил о несчастном случае с его сестрой. Думали, там какая-то информация между ним и спонсором проскользнет. Понимали, что обычный рабочий не обладает достаточной властью, чтобы причинить кому-то вред в контролируемом властями объекте.

— Охренеть история, — заключает Прокурор.

Я поднимаюсь.

— Эй, молот? — окликает меня Тоха. — Ты куда?

— Спать.

Молот, блядь. Я бы очень хотел быть и дальше просто клоуном. Но так или иначе, скрытой ковкой в каждой моей мысли остается Фиалка. До смерти.

И слава Богу, что она жива.

[1] Книга Исаии, 40:31.

_______________

Девчонки, спасибо за космический отклик и просто за то, что вы здесь

Сегодня максимальная скидка на историю Прокурора и Сонечки "Люби меня": https:// /shrt/VBl2

— Подыграешь мне? Я заплачу. Деньги от него мне не нужны. Но как отказать, если я всеми силами хочу продлить общение? — Что делать? — уточняю сдержанно, тщательно скрывая, что готова ради него буквально на все. — Как тебе помочь? — Притворись моей девушкой. ____ Он не заводит серьезных отношений. С ним может быть только секс. И то, нужно еще постараться, чтобы тебя заметили. Ведь общается Александр Георгиев только с избранными. Обычных людей для него не существует. Меня тоже. Пока жизненные обстоятельства не сталкивают нас во второй раз. А в первый… В первый я в него безнадежно влюбилась. Но об этом нечего рассказывать. Есть ли у меня шанс добиться взаимности сейчас?