Любовь — это не слова, а действия, которые стоят за ними.

© Дмитрий Фильфиневич

За ребрами — яростный барабанный бой. По нервам — чисто бензопила в разгоне. Я на грани. В прошлых, мать вашу, воплощениях что-то похожее, конечно, проживал, но в этой — столь агрессивное ощущение паники накрывает впервые.

Практически не отвожу глаз с мобилы. Слежу за маяком, прикрепленным к Шмидт, как за ниткой, ведущей меня прямиком в ад. Смертельная дорога без права свернуть.

Писк. Второй. Из-под шторки пуши летят.

Big Big Man : Че, гений, опять накосячил? Куда свалил, даже не чирикнул?

Big Big Man : Помощь нужна, или как?

Шатохин, черт его дери… Первым делом накрывает растерянность — эта разухабистая малява возвращает в реальность, от которой я, как оказывается, в какой-то момент оторвался. Когда груз на плечах вбивает тебя гвоздем в землю, сложно идентифицировать себя тем подохреневшим угарщиком, которого все знали до этого лета. Накосячил?! Да на мне этих косяков столько, что я, черт возьми, как окурок после финальной затяжки в руках прожженного жлоба.

Big Big Man : Э, сокровище моей жизни! Я ваще-то тут переживаю! Отвечай в темпе, пока не пустил по твоему следу псов.

Вспоминаю слова, способные успокоить Шатохина настолько, чтобы он, наконец, отстал.

Твой Идол: Не беси, добро? Занят я. Вернусь — все расскажу.

Big Big Man : Добро. Жду с зубами дракона, герой. А лучше чешую притащи. Ну или крылья.

Твой Идол: Да пошел ты…

Отвечаю лишь потому, что вижу в том необходимость, чтобы окончательно отмахнуться.

К тому времени как раз подъезжаю к задним воротам усадьбы. Не сбросив предварительно скорость, жестко давлю на тормоз. Тачка уходит в занос — разлетается с хрустом гравий, вздымается облако густой пыли. Тот «старый» Фильфиневич закатил бы истерику, потому как это грязь, царапины и сколы на кузове. Но новому мне, естественно, глубоко похрен на подобные загоны.

Схватив в руки мобилу, выскакиваю из машины. На размышления времени нет — на счету каждая секунда. Ориентируясь на маячок, срываюсь на бег. Пересекаю скотный двор — пустой и тихий, словно давно заброшенный, хотя запахи говорят об обратном. Сложные железные конструкции, массивные чугунные фонари и идеально ровные свежевыкрашенные заборчики — все это сейчас пиздец как чуждо творящемуся внутри меня хаосу.

Каждый новый шаг кажется громче, а рождающиеся за ним шорохи — предвестниками реальной опасности. Но я не останавливаюсь. Не позволяю себе даже думать об осторожности. Следуя за тревожно пульсирующим сигналом, подбираюсь все ближе к цели.

Сердце раздувается. Тяжелеет. Лупит под стать своему весу — люто.

Я ведь хорошо осведомлен, что в этом чертовом мире нет ничего вечного. Все может сломаться. Прекратить свое существование. Исчезнуть. Абсолютно все. На моем опыте эта истина написана кровью.

Господи…

Я готов принять, что все уже развалено. Что ни хрена больше не будет. Что никогда больше нам с Лией не встать под один душ, не сидеть плечом к плечу перед плазмой и лицом к лицу за столом, не разделить дурацкий суп из пакета, не гоняться за биглями и друг за другом… Все это в прошлом. Размазано. Стерто. Но Лия должна жить! Потому как, хоть порванная на ошметки душа и не убивает тело, путь без нее до скончания отмеренных дней очень тяжел. Я не хочу в седьмой раз проходить его! Говорят, первый удар бьет сильнее всего, но порой, черт возьми, идет по нарастающей. Четко помню шестой… Блядь…

Я должен. Я должен! В этот раз я, сука, должен ее спасти!

Больше тысячи лет… Мать вашу, тысяча лет! Я был больным Фиалкой, когда это небо еще не знало такого города, как Одесса. Когда Черное море еще не подчинялось ничьим пристаням и портам. Когда его волны были дикими и необузданными, и лишь редкие суда осмеливались нарушить их свободную гладь.

Я любил. Любил. С каждым разом все крепче.

Ради Фиалки я сломал множество традиций, осквернил несколько вер, разрушил сотни городов, погубил бесчисленное количество душ.

И все равно… Что бы я ни делал, каждый чертов раз ее терял.

Пока мчусь к Лие в настоящем, перед глазами всплывают картины прошлого: как полз под жуткий треск по льду, как брел по палящей пустыне, как скакал по высушенной ветрами степи, как боролся с морской пучиной, как рубился в гуще сечи, как гнался по сырым коридорам подземелья. Все это — ради нее. В попытках спасти.

Господи…

Нет, нет, нет… Нет! Это не должно случиться с нами седьмой раз!

Так, может, пришла пора изменить подход?!

Господи… Как мне действовать, чтобы, наконец, пройти этот урок?

Поставить ее интересы выше своих?

Я готов. Готов!

Слово даю: если Лия будет жить, я оставлю ее в покое.

Мать вашу… Как же страшно… Как же здесь, сука, страшно!

За свои жизни я познал многое. Видел, как менялся этот мир. Из эпохи в эпоху. Но именно сейчас мне кажется, что столь черная тьма опускается на эту землю впервые. В воздухе будто рассыпается сгнившая от людских грехов добрая половина мира. Равнодушие, жестокость, тщеславие, алчность — от них нет спасения. Это наш собственный тлетворный яд. Мы сознательно выбрали этот пагубный путь к вымиранию.

Воздух соответствует. Окутывает тело липкой зловещей дымкой.

Смотрю на сизый диск луны, не понимая, почему она не дает света. Ищу отблеск надежды — хотя бы один, сука, крошечный луч, способный пробиться сквозь эту тьму. Но ночное око, будто окончательно утратив к нашему гребаному миру интерес, остается безучастным.

Что ж…

Мне ли не знать, что когда собаки молятся, с неба не всегда падают кости?

Притормаживая, ищу опору внутри себя. Давлю очередной ураган эмоций, вытаскиваю сознание в состояние трезвой ясности. Куски превращаются в острые копья твердых намерений.

Вынужденно взращиваю внутри себя зверя. Когда все закончится, должен буду исчерпать все силы, чтобы уничтожить его. Но сейчас никаких, блядь, сомнений: он является единственным гарантом, что я выстою.

Насколько все глобально?

Я не знаю. Не знаю, хочу ли я, чтобы этот мир продолжил свое бренное существование. Но я точно знаю, что не могу позволить Лие умереть.

Не в этот раз.

Господи, не в этот раз…

За грудиной будто щелкает что-то и, раскидав шкворчащие искры, дает осечку. Кажется, вспыхнуть должен, но вместо этого нутро затягивает холодом. Останавливаюсь. Замираю раньше, чем взгляд успевает выхватить стоящую во мраке мужскую фигуру.

Артур. Кровавый, сука, сторож. Продажный шакал. Гнилье вонючее.

Гнев вновь сменяется беспокойством, когда понимаю: улыбающийся мясник находится здесь один. Маячок бомбит лишь потому, что он держит в руке мобильник Лии.

Ее здесь нет.

Мать вашу… Ее здесь нет.

Меня резко кидает в жар. Вот оно — самовозгорание. Рывок, и я взрывной волной несусь на маньяка. Тот в ту же секунду бросается наутек. Вот только я настолько заведен, что у него нет шансов уйти — стремительно смазав расстояние, цепляю пятерней рубашку Артураса и швыряю гниду на землю.

Сам тотчас сверху наваливаюсь.

Сгребаю пальцами отвороты его потрепанной сорочки и с яростью, которая едва помещается внутри, дергаю ублюдка на себя, пока не сталкиваемся лбами.

— Сука, думал, сможешь просто убежать?! — рычу ему в рожу сквозь стиснутые зубы.

Артур вырывается, выдавая такую дурь сопротивления, с которой по факту трудно справиться. Благо бурлящий в моей крови адреналин не позволяет мне ослабить хватку, даже когда прилетает сначала кулаком в лицо, а после — коленом в бок. Шарпаю тварь, несколько раз бью по морде и прижимаю к земле, не давая возможности себя спихнуть.

— Где она?! — тревога выходит наружу через агрессию.

Вместо ответа получаю плевок между глаз. Мир на мгновение становится красным, и этого хватает, чтобы я сорвался, обрушивая на Артураса удар за ударом.

Первый — в челюсть. Второй — в глаз. Третий и четвертый — в живот. Пятый — снова по зубам.

Тяжело остановиться. Готов разорвать нелюдя на части.

Принципы нынешней жизни пали.

Я, черт возьми, помню себя тем непобедимым гигантом, который не знал пощады и жалости. Той раскаленной лавиной, что сметала на своем пути города. Той бурей, что разрывала небеса. Тем, сука, диким варваром, которым прошёл прошлые шесть жизней.

Безусловно, я способен убить.

Я ведь зверь. Мать вашу, я и есть зверь.

Артур все еще дышит лишь потому, что я не знаю, где Лия.

— Где она, сука?! Где она?!

Сталкиваясь с ублюдком взглядом, читаю в его глазах страх, который он до этого сеял в других. Преимущественно, блядь, в женщинах.

Кого как в угаре клинит. Обоссанный чмошник вот смеется, норовя выжать последнее жалкое наслаждение, кошмаря меня недосказанностями.

— Ты не успеешь! — заявляет, сверкая кровавой улыбкой. — Ей жить осталось… а-ха-ха… считанные минуты… Минуты! А может, секунды уже… Да… Да! Даже секунды!

В новом приступе хохота снова харкает в меня багровой мокротой. Но мне уже похрен. Не до того. Ужас распирает телесную оболочку, превращая меня в необъятного монстра.

— Что это значит? — кричу в попытке выбить ответ. — Отвечай, сука!!! Сейчас же! Где она?! Где она?! — трясу тварь, бью о землю. Будь под нами бетон, убил бы. — Говори! Говори, мразина! Говори!!!

Свихнувшаяся гнида не прекращает ржать.

— Наверху, — выдает и дальше заходится, впадая в какую-то ебанутую истерику.

Наверху? Что это значит? Как понимать?

Вскочив на ноги, от растерянности пошатываюсь. Мир вокруг трещит по швам — видимость двоится, волнами накатывает рябь, затягивает все в какой-то совершенно неадекватный трэш. Верчу головой — сознание окончательно распадается. Ощущение, что вновь сразу все детали прошлых шести жизней в расколбас пошли.

Возношу взгляд к небу.

Сколько раз так было? Я в аду, а она — там, наверху. И не добраться. Не долететь. Никак. И дома нет, даже когда есть собственный угол. Без нее ничего твоего в этом мире нет.

Вера ускользает. Просачивается, словно песок сквозь пальцы, как бы крепко я ни сжимал кулаки.

Белеет… На вершине водонапорной башни что-то белеет.

Вдох — вынужденный и рваный. Грудная клетка поднимается медленно, будто какие-то механизмы сопротивляются.

Лия… Узнаю силуэт, невзирая на то, что ее фигура едва различима.

Сердце тут же идет в разнос.

Ярость, страх, облегчение и отчаяние смешиваются в реактивный коктейль, от которого хочется горланить во всю глотку.

Зачем она там стоит?!

«Ей жить осталось… считанные минуты…»

Эти слова, словно новый удар, толкают меня вперед. Подбегаю к башне и только тогда осознаю, насколько она на самом деле огромна. Возвышается над линиями электропроводов, как титан из древних мифов — неподвижный и грозный. Кажется, что уходит прямо в облака, которых, я уверен, сейчас полно. Если бы их не было, я бы уже видел звезды, но вместо них перед глазами лишь угрожающе расползающаяся вверх монументальная конструкция.

Хватаюсь за нижнюю ступень растянувшейся по всей длине башни лестницы. Скользнув пальцами по холодной железке, подтягиваюсь. Перекладина скрипит под моим весом — заунывно, будто жалуясь. Похрен. Поднимаюсь выше. Рывок за рывком — взбираюсь так быстро, как только могу. Все мысли вертятся вокруг одной цели — добраться до Лии.

Дядя Марк уверен, что за чеканутым Артуром стоит кто-то более значимый. Меня же в который раз посещает чувство, что все происходящее в этой усадьбе имеет мало смысла в этой реальности и как-то связано с прошлым. Корни уходят туда, где все было переплетено, разрублено и запутано вновь. И Артур, и тот, кто стоит за ним, действуя против династии Фильфиневичей, сами того не зная, являются лишь массовкой в той затянувшейся тысячелетней войне, которую мы с Фиалкой ведем друг с другом и с Вселенной.

С-с-сука…

Примерно на половине пути начинает кружиться голова. Но я и тогда не торможу. Потому как любовь — это не слова, а действия, которые стоят за ними. Ради Фиалки я готов не только убить, но и умереть. Прикладывая еще больше усилий, продолжаю подниматься.

Сердце тарахтит. Кровь стучит в висках. Страх оседает на губах металлическим привкусом. Жарко, кожа липнет от пота. Сорвавшийся было ветер сдувает самые тяжелые капли в стороны.

Господи…

Еще чуть-чуть. Еще немножко. Еще. И еще.

Достигнув вершины, не пытаюсь скрывать крупную дрожь, что на пике эмоций бьет тело.

Я все еще монстр. Все еще зверь.

Не справляюсь.

Отругать бы Шмидт за то, что так попалась… Если бы мог говорить, так бы и сделал. Но говорить я не мог.

А по действиям, которые о любви… Я ее и обнять, и раздавить, чтобы не осталось, что терять, хочу.

Минуту назад ведь треснул мир и вот только-только сошелся заново, что еще я могу чувствовать?

Она жива.

Господи, она жива… Господи…

Успел. Господи, я успел. Первый раз я успел.

Заливающие мой организм волны радости столь мощные, что я едва не сваливаюсь с чертовой лестницы.

Я все еще зверь. Все еще зверь, но… Странный хриплый звук покидает мое нутро, когда я, пользуясь тем, что Лия привязана к перекладинам, наклоняюсь, чтобы коснуться ее лица своим.

Прикрываю веки и втягиваю запах. Прохладный и слабый, но тот самый родной, что одинаково хорошо вырывает меня и из ярости, и из боли.

Дыхание сбивается, моя чертова грудь попросту не вмещает всех переживаемых чувств. Все вокруг исчезает: ни высоты, ни ветра, ни угрожающе скрипящих перекладин, ни валяющегося где-то там, внизу, полудурка-маньяка. Тридцать метров над уровнем земли, держусь за счет одной руки и двух полувялых ног, а ощущаю себя так, словно, мать вашу, умею летать и в случае чего не разобьюсь.

Фиалка жива. В моих руках. Это самое реальное. Самое важное. Ярость, боль, страх — все уходит, уступая место тому, что я боялся больше никогда не почувствовать. Счастье. Такое неистовое и вместе с тем такое хрупкое и дрожащее, что от него рвется сердце.

Однако долго простоять не получается — Шмидт что-то мычит сквозь кляп и слегка толкает меня телом.

Тогда-то я что-то ощущаю… Ощущаю физически… И допираю, наконец, что ни хрена еще не в порядке.

Поспешно распахиваю глаза, и мутный взгляд Фиалки бьет меня в самую сердцевину души, потому как ее черные омуты буквально молят о помощи, срываясь на беззвучный вопль.

Трясущимися пальцами задираю накинутую на щуплую фигурку Шмидт ту самую безразмерную белую футболку, которая, словно стяг, вывела меня к ней сквозь мрак.

То, что я вижу под ней — это столкновение с айсбергом. Из груди весь воздух выбивает — там, блядь, просто что-то взрывается. По венам растекается пекло.

— Пиздец… — выдыхаю со скрежетом.

Под футболкой целое, мать вашу, сооружение — гребаная самодельная взрывчатка. Плотно прижатые к коже Лии пластины напоминают чертов панцирь. Многочисленные проводки переплетаются столь же тесно, создавая сложный узел, который не оставляет иллюзий на то, что это устройство можно быстро снять — одно неверное движение, и механизм сработает. Часть кабелей расходится в стороны, а часть идет к прямоугольнику с таймером. Красные цифры показывают время. И оно утекает. Часто мигает, отсчитывая наши последние мгновения вместе.

Двадцать секунд…

Девятнадцать…

Восемнадцать…