Тихое, почти гуманное расставание убедительнее смерти.

© Дмитрий Фильфиневич

Три недели спустя

Опыт прошлых жизней — это как скиллы[1], которые ты постоянно носишь с собой, но не имеешь права использовать.

Трэш, не правда ли?

Существовать в этих рамках — тот еще квест, я вас уверяю.

— Рубка с ебанутыми экстремистами? Серьезно? Чувак, ты ведешь себя так, словно ты бессмертный! Че за зверь у тебя по чердаку ходит? Может, он тебе мозги сгрыз? Але! Срочное сообщение: твоя долбаная кукуха улетела и свила гнездо где-то в параллельной Вселенной! — ором гасит меня Тоха.

— Просто пытаюсь вернуться к своей ублюдочной жизни. Хотя бы номинально. Чтобы мой зверь не превратился в одержимого монстра, требующего похитить Шмидт и запереть ее в подвале, — раскидываю без каких-либо эмоций.

После одной из кровавых стычек домой пешком фигачим. Ни один из нас не в состоянии сесть за руль. Протрезветь? Даже не пытаемся. Тащим с собой пузырь вискаря и, передавая из рук в руки, прямо из горла лакаем огненное пойло.

Солнце давно встало. Реагируя на его активное проявление, флегматично морщусь.

Я в апатии — драка выкачала все лишнее. Пока Шатохин продолжает горланить, оглушая бескрайнее пространство, лениво поправляю висящий соплей оторванный карман пиджака. Когда он, что естественно, не встает на место, с тем же равнодушием сдираю окончательно и выбрасываю в кусты.

Моя больная любовь остается страшной тайной. Тщательно скрываю ее ото всех. Но перед Тохой, так уж получается, не впервые за последний месяц выворачиваю душу. Вероятно, все дело в том, что его неприятие подобного рода чувств подпитывает мое собственное презрение к себе.

— Может, на тебе порча? Может, Фиалка тебе трусы в чай макала?! — предполагает лось злобно. — Че ты так зациклился?! Ты-то!!!

Как бы дико это ни звучало, но я смеюсь. Хрипло, с горечью, но смеюсь. А мгновение спустя, растрепав пятерней гриву, смахиваю с лица накатившую усталость.

— Заткнись, — выдыхаю обессиленно, но жестко.

— А какого хуя ты… — пытается продолжать Тоха.

И меня не на шутку подрывает.

— Заткни. На хрен. Свой. Рот.

Разбомбив воздух словами, перехожу на язык силы — хватаю друга за барки. Прежде чем Шатохин включается, со всей яростью луплю головой в лобешник.

Глухой хруст. Низкий стон. Отборный поток мата.

И отсутствие заслуженной сдачи. Это разочаровывает.

— Ебаный ты, сука, олень! За что?! — рявкает Тоха, надвигаясь, но по факту в его глазах больше удивления, чем агрессии.

Конечно же, я осознаю, что враг — не он, а я сам. Тот самый неупокоенный зверь, что неотступно требует свободы.

— Прости. Я дебил, — роняю убито.

Тоха не отвечает. Грубо оттолкнув меня, раздраженно поправляет воротник кожанки. Столь же сердито утирает сочащуюся из носа кровь.

— Псих, блядь, — рычит между рваными вдохами. — Все вы, вмочаленные, тупые дегенераты!

Что тут скажешь?

Мрачно наблюдаю за тем, как мечется Шатохин — дергает распахнутые полы куртки, пинает скопившийся на обочине гравий, выдирает ветки колючего шиповника.

— Дегенераты, — соглашаюсь, когда он, тяжело выдыхая, наконец, замолкает. — Дружба, как и любовь, — это, блядь, вообще не про удобство. Настоящая дружба почти всегда где-то давит, поджимает, натирает. Но в том и фишка: близкими становятся те люди, которые все наши косяки, загоны, выходки и срывы принимают, как свои.

Тоха задумывается. Видно, что мои слова его задели. Но мы не были бы собой, если бы не прикрывали уязвимость сарказмом.

— Ебать, ты Сократ, Люцифер, — хмыкает он. Подбив носком туфли очередной камешек, смотрит куда-то вдаль. — Ты когда-нибудь катался на комбайне? — спрашивает чрезвычайно спокойно и совершенно, мать его, неожиданно.

Прослеживая за его взглядом, замечаю пашущую в поле подсолнухов массивную махину.

— Даже не думай, — отрезаю сухо, уже понимая, что все слова будут бесполезны.

— Как ты там сказал? Принимаем все выходки? — ухмыляется лось. Я, мать вашу, буквально вижу, как в его башке дозревает абсолютно идиотская идея. Похлопав меня по плечу, добавляет: — Ну заебца, что мы так четко друг друга понимаем, — с этими словами он сходит с трассы и уверенно пиздует через поле к комбайну.

Я, безусловно, следом иду. Потому что, будь проклят этот гребаный день, дружба превыше всего.

— Эй, дед, — орет Тоха, привлекая внимание хмурого комбайнера. — Дай покататься, дед, — налетает, словно тот — его старый знакомый. Очумевший от такой наглости старик подтормаживает с реакциями. Но отрихтованную рожу лося это нисколько не смущает. Вцепившись в поручни, он уже взбирается на ступеньку комбайна. — Давай, не жмись. Мечта детства, понимаешь? Пару кругов, и верну твою махину.

Минута молчания.

Нет, никого не поминаем — просто мужик смотрит на нас как на полоумных.

— Иди ты на хрен! — выдает по итогу.

Но Тоха, что характерно, не унимается.

— Да ладно тебе, дед! Пятихатку на лапу даю! О, и полбутылки вискаря в подарок! Ну что, договорились?

Старик фыркает, окрещивает нас шантропой бандитской, но кабину покидает. Мы резво заскакиваем внутрь, сменяя его. Через пару минут, как чемпионы сельхоз-ралли, поднимая неимоверные тучи пыли, рассекаем по полю. Кабина грохочет, мотор ревет, жатка мотает, а Тоха, перекрывая весь этот адский шум, горланит: «Мечта сбывается!».

Сцена эта, конечно, ничуть не круче культовой волчьей из «Ну, погоди!». Раскручивая баранку комбайна, я от души ржу, но где-то глубже жжет тоска. Возможно, ее воспаление провоцирует та самая песня, которую мы с Тохой орем в два голоса:

Мечта сбывается и не сбывается. Любовь приходит к нам порой не та. Но все хорошее не забывается. А все хорошее и есть мечта [2].

В этот момент, как по заказу, к полю подкатывает вызванный ранее Прокурор. Опустив окно, поверх солнцезащитных очков со своим фирменным покерфейсом наблюдает за тем, как мы с Тохой выпадаем из комбайна, расплачиваемся с дедом и, словно герои третьесортного экшна, скачем через поле к дороге.

— Это что, блядь, за фермерский рейв? — любопытствует друг безо всякого энтузиазма, едва мы забираемся в тачку. — Вы, дубины, совсем долбанулись?

Я вопросы игнорирую. Утыкаясь в панель управления, сбрасываю настройки кондиционера до арктического режима и увеличиваю обдув. С кайфом откидываюсь на спинку сиденья.

— Почему сразу долбанулись? Целину поднимаем, — толкает Тоха невозмутимо.

— Это ты о подсолнухах? На полях, которые видели больше тракторов, чем ты учебников? — язвит Прокурор. — В мозгах у тебя целина.

* * *

Вечером, что не редкость, сталкиваюсь с Фиалкой. Мало того, что в академии на каждом углу натыкаемся друг на друга, так еще и в общей тусовке постоянно пересекаемся. Она дружит с Лизой и Чарой, и хоть те не контачат между собой, все трое подозрительно часто оказываются вместе.

В большинстве случаев Шмидт делает вид, что меня не существует, но иногда я ловлю ее взгляд. Этот момент всегда внезапен, будто случайная вспышка света в темноте. В глазах Фиалки есть все: боль, которую она упрямо носит в себе, злость на то, что я здесь, и что ей это небезразлично, непреодолимая ненависть, жгучая любовь и память о каждом из тех шести раз, когда ее сердце разрывалось из-за меня.

И пусть она никогда не скажет об этом, я знаю, что ее мир без меня столь же пуст, как и мой без нее.

Что же до клятвы, которая стала новым проклятием, я взял за правило при встречах с Лией вести себя как конченый ублюдок. Вот и все, что я делаю, чтобы слезть с этой гребаной вечной любви.

— Шмидт, — выбиваю вместо приветствия, когда во время очередной сходки удается поймать ее одну в полумраке кухонной зоны. Слава всем небесным силам, ни одна шкура не догадывается, каких трудов мне стоило незаметно просчитать этот маневр.

— Фильфиневич, — отражает Фиалка мне в тон.

Стоим вдвоем у холодильника. У каждого конкретный запрос. Но ни один из нас не пытается его реализовать.

Отыгрывая свою убогую роль, даю глазам волю шарить по Лие с голодной наглостью: высокие толстые косы, готический мейк, связка стремных талисманов на шее, блестящий, как шапочка из фольги, топ, рваные, но ни черта не модные джинсы.

— Смотрю, ты сегодня прям вся в своем стиле: безвкусица с претензией на оригинальность.

На хрена я это говорю? Зачем снова лезу? С какой целью пытаюсь задеть? Почему, мать вашу, не получается просто держаться подальше?!

— А ты, я смотрю, взгляда оторвать не можешь, — парирует Фиалка со снайперской точностью.

Не в бровь, а в глаз. Не могу.

Как раньше умудрялся отрицать, насколько она красива?

Додик, блядь.

— Мне нравится, что ты так стараешься, Дима, — продолжает Лия, жертвуя на мое уничтожение свою самую обаятельную улыбку. — Я даже благодарна тебе за то, что ты такой придурок. Так проще тебя презирать.

Кривлю губы в ответной гримасе.

В моменте ненавижу все на свете: примитивную современную музыку, говенное освещение, бездушный дом и, блядь, самого себя. Но не ее. Увы, не ее.

— В таком случае советую записаться на какие-то курсы по адекватному стилю, чтобы на тебя не только я обращал внимание, — хамлю, не в силах остановиться.

Внутренне же весь сжимаюсь. Током прошивает, когда вдумываюсь в брошенное, как перчатка, предложение.

Лия Шмидт — богиня бунта. Ее дерзость — это своего рода искусство. Я восхищен, признаю. Я, черт возьми, тащусь от ее токсичного снисхождения к моим буржуазным повадкам. Что если кто-то и правда нарушит эту уникальность? Быть личностью в обществе однотипных ботов — это, мать вашу, вызов. Стадо всегда посягает на свободу, пытается сломать, принизить и, в конечном итоге лишив исключительности, обтесать под примитивную норму.

— Ты уверен, что тебе реально понравится, когда на меня кто-то, как ты говоришь, обратит внимание? — роняет Фиалка с той самой издевательской улыбочкой, от которой у меня, как по волшебству, всегда перегорает предохранитель.

Твою ж мать!

В моей душе растет ураган. Ревность, уязвленное самолюбие, гнев — все сбивается в месиво. И эти яростные чувства настолько сильны, что практически неконтролируемы.

— Есть такие смертники? — швыряю свирепо.

— Вас, Дмитрий Эдуардович, это ебать не должно, — отвечает Лия с несвойственной ей грубостью и столь же нехарактерной крайней степенью вежливости.

Разносит. Вдребезги.

Влепи она мне пощечину, эффект был бы менее разрушительным. Стою с отвисшей челюстью, пока эта, блядь, богиня гордо удаляется с поля боя.

— Ушлая твоя морда, — выводит меня из транса выросший по другую сторону барной стойки Прокурор. — Ты забыл, за чем шел? Спешишь как на суд. Где мое пиво?

— Это я-то ушлая морда? — подхватываю, без суеты втягиваясь в привычный фарс. — Знаешь, когда болгарин родился, еврей перекрестился[3].

— У еврея просто опыта маловато, — вставляет примкнувший к Георгиеву Тоха.

Присвистываю, чтобы показать, будто возмущен его наглостью.

— А вот это ты, сынок, зря, — заявляю с шутливой угрозой. Вытаскиваю из холодильника бутылки и со стуком ставлю на стойку перед братвой. — У бати столько опыта, поделись только — весь мир охуеет, — заряжаю внушительно, попутно срывая с тары крышки. — Лакайте, уроды, — приглашаю любезно.

Пока мы страдаем херней, Шмидт возится с подросшими щенками. Хотел выбросить их, ей назло. Но не смог. Сука, конечно, не смог. Она это понимает и, как ни странно, ценит. Когда встречаемся взглядами, вижу в ее глазах благодарность и неподдельную радость. Эти чувства рождают внутри меня ответную бурю. Сердце в ней захлебывается, когда приходит напоминание, что мир без Фиалки не имеет смысла, вкуса и красок. Все равно, что находиться под толщей воды — как ни маслай, дышать невозможно. Живу на грани. Сверху — непробиваемая льдина, а снизу — утаскивающая на бесконечную глубину холодная бездна.

* * *

Вроде бы не выпускаю трубу из поля зрения, но звонок от Лии каким-то образом умудряюсь пропустить.

Вижу ее имя на экране, и сердце останавливается. Несколько долгих секунд кажется, словно планета перестала вращаться, а уже через миг, когда движок с силой бомбит по ребрам, что она слетела с орбиты.

Она звонила. Значит, я ей нужен. Хоть немного. Хоть как-то.

Перезваниваю — не отвечает. Тогда я, естественно, отслеживаю ее маячок и срываюсь по адресу.

Сука, есть у нас в городке один клоповник, где воздух пропитан венерическими заболеваниями, а липкие стены служат мемориалом нерожденным детям. И, конечно же, именно там я свою анархистку и нахожу.

Выцепив ее на танцполе, на страхе без церемоний предъявляю:

— Ты звонила?

Плевать, что рядом с Лизкой, которая вряд ли представляет угрозу для моего измочаленного эго, ошивается охреневший при виде меня Чара. Не до него, блядь, когда все тарахтит внутри от взрывающихся одна за другой эмоций. Чтобы удержать эти фейерверки под контролем и не дать ни единому вырваться наружу, хуеву тучу усилий прикладываю.

— Не-е-ет, — тянет Лия со смехом, от которого за моей грудиной все переворачивается. Она явно наслаждается, пытаясь выставить меня идиотом. — Я тебе не звонила.

Что еще за херня? Шмидт решила отравить мне жизнь еще и разрушенной надеждой?

Ничего не могу поделать: обманутый зверь впадает в разрушительную ярость. На уме у монстра одно — похитить. Украсть, если не Шмидт, то хотя бы ту самую последнюю секунду. Украсть и перепрятать. Крайняя уже теряет свою свежесть.

— Да, звонила. Хватит играть, — высекаю, давая понять, что не отступлю. — Идем, давай, — требую взбешенно. — Я что, зря ехал?

— Да, ты зря ехал, — бросает ехидно, лишь бы меня позлить.

Ведь уже в следующее мгновение она прощается с Лизой.

Игры продолжаются?

Выходим. Садимся в машину. Я завожу двигатель, но не спешу трогаться.

Поворачивая головы, сходимся взглядами. Ее — пристальный, глубже и внимательнее, чем я привык, — скользит по моему лицу. Неторопливо, словно растягивая отмеренное нам время, она изучает каждую черту. Столь же медленно по моему телу разливается дрожь — мелкая, но плотная, предательская. Она зреет где-то в груди, затем опускается ниже, растекаясь по рукам и ногам электричеством. Уверен, она это замечает. А потому задерживается еще дольше, чтобы впитать.

Напряжение сгущается. Воздух становится плотным, почти осязаемым.

Мы разрываемся между желанием прикоснуться друг к другу и страхом, что это прикосновение разрушит нас окончательно.

Хочу сказать что-то. Сука, хоть что-нибудь, что прервет это гребаное молчание, но слова собираются в горле комом. Да таким, что не протолкнуть.

Тишину вспарывает Лия.

— Насчет Чернецкого и Артура… Это так странно…

А для меня странно, что она вдруг пожелала говорить серьезно, без привычных колкостей. Не то чтобы я против. Но конкретно эта тема сейчас интересует мало.

Она тупо неприятна. Вызывает безотчетную тревогу.

В тело будто входят невидимые крюки и, подцепляя нервы, тянут вместе с кишками наружу.

— Если не брать во внимание ряд поступков, — выдерживает паузу, словно бы подбирать слова ей тоже непросто, — прямо роковое совпадение, что кто-то решил уничтожить репутацию семьи Фильфиневич, как это было в тысяча девятьсот тридцать седьмом.

— А по-моему, все как раз предсказуемо, — сипом, с теми же остановками выражаю свое мнение. — Мне даже кажется, что не все задействованные лица осознают свою мотивацию. Те же происки злой силы.

— Почему злой? — тут же реагирует Лия.

Спешно и достаточно резко.

Я отворачиваюсь. Глядя в лобовое стекло, прикусываю губы и качаю головой.

— Я не знаю, — даю неопределенный, но честный ответ.

Когда вновь смотрю на Фиалку, она опускает взгляд.

— Я видела эти сенсационные выпуски про подземелье и лабораторию с веществами. Их крутили на всех каналах. И в интернете полно записей, — бормочет едва слышно, продолжая разглядывать свои подрагивающие руки. — Как у вас с бизнесом?

— Все в порядке, — отмахиваюсь с некоторой долей раздражения. Ведь это не то, что я хотел бы обсуждать. Это не то, что лично меня заботит. В порыве добиться какой-то определенности, получить хоть что-то, иду на радикальные меры: — Думаю, пришла пора сжечь все, что связывает нас с прошлым.

Рассчитываю, что Лия воспротивится.

Хочу увидеть злость в ее глазах. Хочу услышать в голосе ярость. Пусть бы раскричалась, ударила, впилась в меня когтями… Выдрала бы все, что гниет в моей душе!

Но вместо этого она втыкает в эту рану нож своим, сука, безропотным согласием:

— Думаю, да. Пришла.

Голос тихий, спокойный, почти смиренный. И в этом смирении — то, что пугает сильнее всего.

Она уже приняла то, от чего я бегу.

В эту секунду мне хочется кричать самому. Встряхнуть ее, вывести из этого странного состояния. Заставить бороться! Я готов к гневу и ненависти. Но, мать вашу, я ни хуя не готов к безразличию. Эти чувства, а точнее — их отсутствие, разрушают внутри меня все. Даже то, что привык считать нерушимым.

Сердце, начиная колотиться быстрее, отбивает похоронный марш.

Но я не даю заднюю. Просто потому что не привык.

Вывожу машину с парковки и направляюсь в сторону дома, ощущая, как с каждым пройденным километром подбираюсь к собственноручно вырытой могиле.

Коттедж встречает нас темными окнами.

Остановив машину, какое-то время еще сижу, крепко сжимая руль и вслушиваясь в шум остывающего мотора.

Собираюсь с силами.

— Пошли, — командую, в конце концов, сурово.

Выхожу и, не оборачиваясь, иду к дому. Судя по приглушенному хлопку второй двери, Шмидт тоже не задерживается.

Уже на ступеньках синхронизируемся. Вместе поднимаемся. У двери, как и положено, пропускаю ее вперед. Лия переступает порог, следом я. Дверь захлопывается. И на миг все исчезает в темноте прихожей.

Вдох. Выдох.

Щелкаю выключателем, и свет заливает пространство. Увы, с ним не становится легче. Мрак рассеивается, но эта звенящая тишина… Она, мать ее, только плотнее становится. Слов больше нет. Все, что можно было сказать, либо проглотили еще в машине, либо растеряли по дороге сюда.

Молча ухожу в кладовку. Достаю все, что собирал после ухода Лии, и тащу на задний двор.

Разматываю простынь. И вот она — картина. Та самая. Мы на ней такие живые и настоящие. Полные этой проклятой любви, которая сожгла нас изнутри. Тогда мы были счастливы. Или думали, что были.

Секунда. Другая. Я не медлю. Просто позволяю себе один последний взгляд, прежде чем отпускаю портрет в чашу.

Стоящая рядом Лия вздрагивает, но так и не произносит ни слова.

Беру жидкость для розжига. Лью щедро, будто этим пытаюсь утопить все то дерьмо, что скопилось в нашей жизни. Чиркаю зажигалкой, и пламя вспыхивает, охватывая полотно. Огонь жадно слизывает цвета, линии, фигуры. Наши лица… Они искажаются, исчезают, будто нас никогда не было.

Горит не только картина — сгорает что-то внутри меня. Что-то важное. То, что я долгое время пытался спрятать.

За картиной идут часы. Лия сама их в огонь кидает, еще до того, как догорает полотно, словно желая избавиться поскорее. Металл накаляется и начинает трещать, но я слышу лишь тяжелое дыхание Шмидт.

Дневник, письма, фотография, кольцо — один за другим предметы исчезают в пламени. Каждый гребаный раз, когда она бросает что-то в костер, я ощущаю, как истекает наше время.

— Все, — выдыхает Фиалка.

Ее голос звучит так тихо, что я едва его различаю.

Она садится на цемент и, обхватив колени руками, смотрит на то, как догорает костер.

Я опускаюсь рядом.

Пламя трещит, вырывается вверх и отбрасывает на лицо Лии отблески. Позволяю себе любоваться ею.

— Почему это так больно? — спрашивает она, не отрывая взгляда от огня, в котором только что сгорела наша самая тяжелая жизнь.

Я отвечаю не сразу. Подбираю слова, чтобы объяснить, почему прошлое из жизни в жизни так отчаянно цепляется за нас.

— Потому что мы с тобой слишком эгоистичны. Не умеем прощать.

Мой голос хриплый, ломкий и влажный, будто у меня в легких кипит кровь.

Фиала качает головой, не желая соглашаться.

— Да, Ли, да, — убито настаиваю я, чувствуя, как внутри продолжает рваться на части. — Мы уничтожали друг друга. Все шесть раз. И этот седьмой — по тому же сценарию. Слова, поступки, ебанутая ревность и все, что получается после нее… Даже наше молчание разрушительно. Потому что мы никогда не говорим то, что важно. Держимся на искрах, пока не сгораем дотла.

Закрыв лицо ладонями, Лия прячется от всего, что я говорю. Практически сразу же ее плечи начинают подрагивать, и этот беззвучный плач ударяет сильнее, чем любой крик.

Я не могу отвести взгляда.

Ее слезы — мои. Ее боль — моя. Все настолько переплетено, что кажется, будто мы одно тело, которое просто не выдержало.

— Скажи… — шепчет Фиалка, когда ей, наконец, удается собрать себя по кускам. — Учитывая все, что у нас было… — глядя мне в глаза, она обхватывает себя руками и, продолжая подрагивать, растирает плечи. — Если вернуться обратно в первое июля этого года… Если бы у нас был еще один шанс… Ты бы снова помог мне устроиться в усадьбу на работу? Или сделал бы все, чтобы наши пути больше не пересекались?

Это самый простой вопрос, который она могла бы мне задать. Мне не нужно задумываться, чтобы отыскать ответ. Он уже есть. Всегда был.

Но прежде чем озвучить истину, мне приходится перевести дыхание, дабы не задохнуться от эмоций.

— Помог бы, — выдавливаю хрипло, не отрывая от Фиалки преданного, возможно даже обреченного взгляда.

Ее тело напрягается. Едва заметно, но я чувствую это всем своим существом.

Секунда тянется, как вечность.

Бесконечность до того, как она произносит:

— А я бы сделала все, чтобы избежать близкого знакомства.

Эти слова вонзаются в мою плоть как ножи. Каждый вскрывает рану, от которой я думал, что уже давно умер. Но нет. Боль оказывается свежей, хлещущей, распиливающей меня изнутри.

Лия стремительно поднимается на ноги. Кажется, будто боится, что если останется еще на мгновение, то не сможет уйти.

Я не двигаюсь. Едва ли не впервые не пытаюсь ее остановить. Лишь безжизненно смотрю, как ее силуэт растворяется в темноте, унося с собой все то ценное, что до этого момента еще оставалось во мне.

Это далеко не первое наше прощание. Седьмое. Но отчего-то именно это — тихое, почти гуманное расставание — убедительнее смерти .

Выжигает все.

Тело. Разум. Душу.

Ничего не остается. Даже радиоактивной тени от того, кем я был.

Лишь пустота. Ледяная. Черная. Мертвая.

[1] Скиллы — это навыки, умения или способности. Термин чаще всего используется в игровой среде для обозначения приобретенных или прокачанных качеств персонажа, которые помогают ему решать задачи или побеждать в игре.

[2] «Мечта сбывается», Юрий Антонов. Рекомендую прослушать всю песню — она действительно как нельзя лучше отражает настроение парней.

[3] Когда болгарин родился, еврей перекрестился — данная фраза использована исключительно в контексте художественного произведения и выражает характеры героев, их манеру общения и взаимные подшучивания, основанные на дружеской атмосфере. Она не направлена на унижение, дискриминацию или ущемление чьей-либо национальности.

––—–––

Это конец первой книги.

Как напишу первую главу второй части (разлука будет небольшой), напишу здесь всю информацию со ссылками. Пока здесь не прощаюсь, но всех благодарю

Сегодня большая скидка на одномник в жанре молодежной прозы: https:// /shrt/VnVL

Скромная девочка с самыми неправильными манерами. Неправильный парень с самыми нескромными возможностями. Он ей на половину друг, а на другую половину… кто? Они разделили год жизни. А потом одно неверное решение привело к катастрофе, которая выжгла между ними непреодолимую пропасть. Фон поблек, живые звуки утихли, чувства застыли, почва исчезла. Ничего не осталось. Яма. А там и девятый вал.