Почему здесь олени и лоси?

© Амелия Шмидт

За запертой клеткой в огне бьются личины. Воют. Кричат. Ищут, но никак не находят выхода. А с ним и спасения. Легкие, словно промасленная бумага, сминаются. С треском осыпается пепел.

Сколько же информации хранят глаза, которые я видела в разрезе столь разных форм. Весь путь души. Все чувства. Как же они манят затеряться в них… Будто это что-то изменит!

На этой самой памяти, которая у нас с Люцифером, увы, общая, я уже столько ролей отыграла… Нельзя вот так бездарно взять и сломаться.

Вдох, выдох — решительно. Пора выгребать.

Тремор рук купируем, скрещивая эти чертовы конечности на груди. Голову склоняем на бок. Брови сдвигаем в кучу. Нос сморщиваем, словно во дворе дачи Чарушина чем-то, а точнее, кем-то воняет. Губы искривляем, ведь и вид не радует. Во взгляд красноречиво выливаем: «Что ты такое?». Режим пацанки успешно активирован.

— Че творится, Тёмыч? Почему здесь олени и лоси? Ты ведь обещал, что все будет прилично. Без зверинца.

Тон соответствующий — исключительно уверенный, демонстративно пренебрежительный, немного раздраженный, с едва заметной угрозой, которая в один момент может перейти в откровенную агрессию. В общем, все ноты улицы сохранены.

Твой ход, напомаженный.

А шевелюра-то отросла как… Шумит по ветру пустая голова! И ни одного седого волоска! Легко ему! Все понятно!

— И ты еще хочешь, чтобы мы воспринимали панду как друга? — возбухает, обращаясь к Чаре, Шатохин.

— Шутка, что ли? — толкаю я вместо того. Хрипловатым смехом свой же бессмысленный вопрос догоняю. — Нафиг мне не сдалась ваша дружба! Лось панде не товарищ!

— Не делай зря сквозняк, коротышка. Я не с тобой разговариваю.

— А я с тобой, сохатый! И знаешь что? Во второй раз твои фаберже вряд ли пройдут проверку на крепость!

— Не надейся! У меня стальные!

— О, Боже… — выдыхаю я, прежде чем громко-громко расхохотаться. — Все так говорят! Пхах!

Фильфиневич в бой не вступает. Молчит, словно дела ему до меня нет! Лишь моментами сердито двигает челюстью.

— Мы, наверное, друг друга не поняли… Вы же говорили, что у Прокурора в эти выходные будете, — вступает дипломатично Артем.

Рукой при этом меня от парней отгораживает. Я пытаюсь возражать, потому как ни в чьей защите не нуждаюсь! Пусть все об этом знают! Да только Чару обойти так же сложно, как и гребаного Люцифера. Кроме того, у него опыт с такими, как я… Сестры же.

— Пусти! Я могу за себя постоять!

— Стой. Только за моей спиной, — возражает рыцарь мягко.

И не оскорбишь же… Язык не поворачивается!

— Собственно, — вякает тем временем лось. — Планы в последний момент изменились. Сам Прокурор тоже сюда едет.

— Черт… — выдыхает Чара приглушенно. До последнего жду, что он пошлет парней куда подальше. Но этого, конечно же, не происходит. Все же они друзья. — Ну ок, оставайтесь. Только имейте в виду: свободных комнат почти нет. Скорее всего, втроем в Тохиной спальне спать будете.

— Бля-я-адь… — первое, что я слышу от Люцифера. Но даже это чертово ругательство вызывает у меня внутренний тремор, сравнимый по силе с пятибалльным землетрясением. Неосознанно вновь эту опостылившую травматическую реакцию выдаю — обхватываю себя руками и замираю. — В таком случае я до вечера и домой.

Отлично! Можно и раньше! Никто не расстроится!

Пока я мысленно ору, Тоха ржет. Это мне тоже отчего-то неприятно. Все воспринимаю на свой счет. Ну или… Нет, думать об этом не хочу!

— Не ссы, сученыш, — бомбит сохатый, присвистывая. — Уступлю тебе свою кровать.

Мне бы тоже мерзко похихикать…

Ситуация в целом обычная. Прошлое блекнет. Кажется просто кошмарными снами. Реальность шкалит триггерами. Вот же он, гребаный чистоплюй Фильфиневич!

И все же с удовольствием издеваться над ним, как раньше, я не могу.

— Эм… Что насчет белья? — хрипит Дима.

Я фыркаю и передергиваю плечами, лишь бы скрыть новую волну дрожи.

— Постельное белье тут всегда чистое, — уверяет Тоха.

— Чистое ли? Вдруг ты, как обычно, стирал его вместе с кроссовками.

Господи, какой же он ненормальный…

Стоит здесь и совершенно свободно корчит из себя невесть что! Будто быть таким параноиком — достоинство! Словно он лучше всех!

Глянь-ка, почтил своим присутствием! Умоляйте, чтобы остался!

— Ничего я тут сам не стираю. Мама Таня меня любит. Проверишь сам, постелька аж хрустит.

— С меня, пожалуй, хватит, — выбиваю я едко, резво разгоняя руками толпу. Только вот Чарушин далеко уйти не дает. Хватая за плечи сзади, притягивает к своей груди. — Ть-тёмыч… — цежу сквозь зубы.

— К твоим услугам, воительница.

И вроде как смеется, но в голосе при этом трескочут искорки тепла.

Ну вот что ты будешь делать?

Ни оскорбить, ни ударить… Невозможно!

— Покажешь мне мой угол? — шиплю вполне миролюбиво.

— У тебя отдельная спальня, — оповещает Артем, по-дружески закидывая мне на плечи руку. — Идем.

Минуем крыльцо, прихожую, гостиную… Оказавшись за дверьми спальни, с облегчением вздыхаю. Тело вмиг наливается тяжестью. Напоминает о себе измученное сердце. Растираю грудь, умоляя его не ныть так яростно.

— Ты не обидишься, если я прилягу? — голос и шелестом не назвать.

Что-то совсем тихое. Испуганное. Смертельно притомленное.

Голова касается подушки раньше, чем Чарушин отвечает.

— Конечно, нет. Отдыхай.

Устало прикрываю веки. Вот бы еще дыхание притормозить… Невыносимо ведь! Опаляет слизистую.

Пытаюсь придумать, как действовать дальше. Но прежде чем мало-мальски стоящие идеи посещают рассудок, сознание отключается.

Нет ничего страшнее, чем проснуться среди ночи от пронзительного воя рога. Выскользнув из постели, бегу к окну. Прислушиваюсь, но не осмеливаюсь открыть ставни.

Во дворе крепости суета.

— Тревога! На горизонте монгольская орда!

Содрогаюсь от этих криков.

— Тенгри [1] … — взываю в страхе к небесному духу.

Ринувшись в сторону, накидываю халат и опрометью покидаю комнату. Направляюсь в общую залу, где стражники уже докладывают отцу о настигшей нас напасти.

— Насколько близко?

— В трех-четырех стадиях от крепости.

— Где были часовые? Почему так поздно заметили? — кричит побагровевший от волнения баба [2].

— На стене и были, каган [3]. Метель бушевала. Только недавно все стихло, — оправдывается стражник. — Что прикажете делать?

— Сколько их там? — спрашивает отец совсем тихо.

Уголки его бровей опускаются. Во взгляде видится надежда.

Увы, она не оправдывается.

— Множественные ряды всадников, каган. Вся степь ими покрыта.

С этой вестью в мою душу прокрадывается нечто настолько кошмарное, что я едва не теряю сознание. Взбодриться вынуждают облепившие со всех сторон маленькие сестры. Они, словно опорные столбики, взывают держаться. И вместе с тем усиливают мой страх. За них.

Что будет, если орда прорвется в наш дом?

— Усилить охрану ворот. Поднять на стену лучников. И отправить навстречу монголам лучший отряд. Сколько бы их ни было, отсечь любую возможность приблизиться! — отдает приказ отец.

Стража уходит выполнять распоряжения, а мы, полусонные и замерзшие, застываем в тревожном ожидании новостей.

Только вот хороших ждать не приходится.

Вышедшее на священный бой войско заливает заснеженную степь кровью. Около семи часов уходит на то, чтобы большая часть нашей армии оказалась разгромленной.

— Что с нами будет, баба? — сиплю я, не сдерживая слез.

Отец не отвечает.

А ближе к вечеру в крепость является гонец.

— Великий хан! Дабы предотвратить кровопролитие внутри поселения, монгольский хан требует беспрепятственной сдачи и вашу старшую дочь в жены. В противном случае он обещает артиллерийский обстрел и взятие крепости силой.

Старшую дочь в жены? Это сообщение заставляет меня с воем броситься отцу в ноги.

— Молю, баба, не соглашайся на это! Я не пойду за него… Не смогу!

Любящий отец внимает моим рыданиям. Расцеловав нас с сестрами, приказывает держать осаду.

Оглушающие удары снарядов, воинственные крики, бесконечные вопли боли — слушая все это, заливаюсь слезами.

— Они прорвали укрепление. Уже на стене! Там ад творится! Люди погибают один за другим! — докладывает дядя буквально через полчаса. — Нужно принять мудрое решение, каган. Иначе до рассвета не доживет никто. Твои дочери в том числе.

С дрожью с меня едва не сползает кожа.

Тяжело смириться, но выбора нет. Гибнет мой народ. Ни в чем не повинные люди. Глядя на освещенный огнями двор, я прошу отца отдать приказ открыть ворота.

Видеть , как враг ступает на нашу территорию, невыносимо. Ухожу в комнату, как только въезжают первые всадники. В сердце полыхает ненависть, но я вынуждаю себя умыться, облачиться в соответствующий случаю наряд. Вернувшись в заполненный монголами зал, приседаю перед их ханом в почтительном поклоне.

— Добро пожаловать, владыка, — шепчу безжизненно.

— Здравствуй, фиалка.

Его голос таит в себе силу, с которой мне прежде не приходилось сталкиваться. Как не отгораживаюсь, не терпящая сопротивления властность проникает внутрь. Она внушает подпитываемый страхом трепет и требует уважения.

Ненависть своевременно выступает наперекор.

Поднимаю голову, чтобы взглянуть в лицо убийце моего народа.

Тенгри… Лучше бы я не делала этого…

Могучий облик монгольского хана вселяет в меня ужас, с которым я не способна справиться.

Просыпаюсь от странного шума. Вздрогнув, лихорадочно еложу головой по подушке. Это единственное движение, которое могу совершить. Руки сцеплены над головой, туловище придавлено чужим телом. Задыхаясь, пытаюсь рассмотреть навалившегося мужчину. Особенно остро чувствую его между ног, там где струйкой вытекает кровь. Сдавленно вскрикиваю, когда во мраке сверкают глаза дьявола.

— Что, на хуй? Я не был пьян!

— Ты был в дрова!

— Че ты чешешь, але? Я тогда пару банок пива выпил!

— Да, и на старые дрожжи тебя так развезло, что ты решил жениться на биологичке!

— Я хотел, чтобы она объяснила тему детальнее, а не жениться на ней! Это разные вещи!

Стремительно приняв сидячее положение, понимаю, что нахожусь в комнате одна. Одетая. Невредимая.

О, Боже… Я в безопасности.

Доносящиеся со двора гогот и голоса не представляют угрозы. Приведя себя в порядок, иду к этим придуркам. Преследую не только цель проветрить свои безумные мозги, но и набить желудок.

За столом на меня мало кто обращает внимание. Лишь Люцифер… Встречает тем самым лютым взглядом, от которого сквозь мое тело проносится ток. Благо столь же резко, словно под наплывом эмоций, отворачивается.

Тоже мне Владыка!

Ненавижу его так яростно, что готова при всех наброситься. Каждый нерв гудит. Грудь и живот ломает волнами. Они хуже шторма, ведь это не просто поверхностные колебания. Это глубинные толчки. Я их копила шесть жизней. Седьмая пошла.

Со странной нежностью вдруг вспоминаю что-то не то… Боже мой, что-то настолько не то, что кажется, будто по телу проносится воздушная стихия. Под этим необычайно ласковым напором так хочется взмыть вверх, что я с трудом усиживаю на месте.

Ох… Что за черт?..

Вновь нахлынувшую злость я пытаюсь заесть безвкусным салатом.

Гребаный Люцифер!

Ах, Боже мой… Помимо меня лишь от одного человека здесь веет несчастьем. И это, увы, не он. Темноволосая девушка. Как она смотрит на Чарушина — сердце стынет.

Сопереживая ей, я даже забываю о своих собственных треволнениях.

— Застолье такое фильдеперсовое, а поесть нечего, — заговариваю с безумно трогательной брюнеткой, в попытке хоть как-то ее отвлечь. Она улыбается и кивает, соглашаясь со мной, но зрительный контакт не устанавливает. Слишком пристально за нами наблюдает Артем. Это ее явно смущает. — Можно мне, блин, волшебную палочку? Ну хотя бы крабовую, Тём! Я же мясо не ем! Караул!

— Скажи, что хочешь, Лия, — смеется друг, — все принесут.

Разжившись спагетти с соусом песто, быстро утоляю голод и отзываю Чарушина на разговор.

— Что это за липучка с тобой? Твоя девушка? — указываю на похабную девицу, которая все это время сидела рядом и тем самым усиливала душевные муки брюнетки.

Чара над моими вопросами тупо ржет.

— Все понятно, — улыбаюсь довольно. И стреляю в упор: — А может, та, с зелеными глазами, твоя?

Бедный мой Тёмыч! Вмиг с него все краски сходят. Взгляд отводит. Прокашливается, словно резко тяжело дышать стало.

— Нет у меня девушки, Лия.

— Но эта, с зелеными глазами… Мм-м… Не подскажешь, как ее зовут?

— Лиза, — хрипит неохотно.

— Лиза, — задыхаясь, подхватываю я, — смотрит на тебя и страдает! Будь добр, отвадь свою липучку!

Чарушин хмурится. Взирая, будто я ему новый континент открыла.

— Никто не страдает, — додумывается спорить, крайне возмущая меня. — То, что ты увидела — естественный образ Дикарки. Она всегда такая.

Чрезвычайно остро воспринимаю его последнее замечание.

— Ты такой же болван, как и все! Не ожидала!

Круто развернувшись, уношусь в сторону дома.

— Лия! — зовет он.

Но я не оборачиваюсь. Не хочу, чтобы увидел мои полные слез глаза.

[1] Тенгри — верховное божество неба тюркских и монгольских народов.

[2] Баба — уважительное обращение, обозначение старшего рода.

[3] Каган — высшее правящее лицо у тюрков.