Я обречена.

© Амелия Шмидт

Ночь на райской даче Чарушина едва ли можно считать хоть чуточку спокойнее тех, которые начались у меня после великого пробуждения, но, как ни странно, физически я чувствую себя значительно лучше. Во всяком случае меня не рвет и не колбасит. Судя по ощущениям, температура тела и кровяное давление держатся в диапазонах нормы.

Возможно, дело в том, что сны о прошлом сексуального характера. А возможно, и в том, что, забывшись, я не выпила настойки Ясмин и конфликтовать с чувствами, которые воскрешает моя память, попросту нечему.

Утром, а точнее, ближе к обеду, когда все обитатели выползают из своих комнат, дача Чарушина дивно походит на дурдомище.

— У тебя красивый член, — льет в уши девица свободного поведения.

— Дай мне допить кофе, и ты сможешь отсосать этот красивый член, — обещает ей Шатохин.

И все это посреди гостиной. В полный голос. Без какого-либо стеснения.

Я спотыкаюсь и чуть не падаю. Размахивая руками, едва успеваю поймать равновесие, которое, клянусь, держится на одном-единственном желании — убраться из зараженного биополя парочки как можно скорее.

Брр… На ходу плечами передергиваю.

— Хочешь сладких апельсинов? Хочешь вслух рассказов длинных? — мелодично, но при этом все так же странно, растягивает на кухне кудрявый паренек.

— Вареной кукурузы хочу, — уныло отвечает ему какая-то девчонка.

— Нет уж, я убью соседей, что мешают спать! — экспрессивно горланит чубатый.

— Мешаем спать здесь только мы.

Подныриваю под чью-то расписанную татуировками руку, дабы добраться до холодильника. Пока достаю воду, в продовольственное пространство пролазит кто-то третий.

— Блядь… — мучительно стонет несчастный. — Мне срочно нужен похмельный суп Чариной мамы. Зря мы не позвали стариков!

— Рассола ебани, — предлагает альтернативу пробирающийся с чашкой к раковине Шатохин.

Краем глаза замечаю, что с изображения на этой кружке совсем незнакомая блондинка улыбается.

— Да, сука… Нет рассола! Прокурор остатки увел!

— А надо было не щелкать, — откликается тот самый Прокурор.

Я как раз благополучно из-под мыхи «несчастного» выбираюсь. Пока вскрываю бутылку, невольно залипаю на стоящей рядом с огромным и грозным Прокурором миниатюрной болтушке. Вчера слышала, как ее называли Соней Солнышком. Сегодня соглашаюсь, она прям сияет.

— Кто-нибудь видел мой красный купальник? — с порога бросает в толпу липучка Чарушина.

— У бассейна на цоколе! И, кстати, че эт он там валялся, м?

Не знаю, кто говорит последнее… Теряюсь в царящем вокруг хаосе.

— Не трать зря время. Заскамить эту шлюшку не получится, — со смехом замечает та самая девица, которая пару минут назад во всеуслышанье нахваливала половой агрегат лося.

Эм… Как я, подавившись, не прыскаю на близстоящих водой — один черт знает!

Соня стучит мне по спине.

— Куда я, мать вашу, попала? — выдыхаю вместо благодарности.

Она лишь смеется и качает головой.

— Угадайте, кто мне сегодня писал и напрашивался к Чарушину на дачу? — выкрикивает еще один неопознанный женский голос.

— И кто же?

— Ну угадайте! Так ведь интереснее! Подсказка: это та, кого мы все вместе не выносим!

— Сук… — брякнув это, Тоха всовывает между губ сигарету и, зажимая ее зубами, пробивает карманы в поисках зажигалки. — Так она уже здесь, — задвигает, глядя на вертлявую задницу липучки.

Та в этот момент расщепляет в стакане с водой обезболивающее и, увы, не может знать, что говорят о ней. Мерзко, но мне смешно. Солнышко, походу, разделяет наши с Шатохиным чувства — прокашливая в кулак неуместное хихиканье, ловлю ее лукавую улыбку.

— А можно конкретнее? — сипит липучка, манерно прикладывая ко лбу ладонь. — У нас же тридцать три врага.

— Нет, Протасова, тридцать три — это только у тебя, — снова осаживает ее лось. — Кстати, твоя фамилия от слова «таскать»?

— Что за вопрос?

— Давно покоя не дает.

— Отстань… Без тебя мозг трещит.

— А потому что водку закусывать нужно, Вика. И я сейчас не про член Чары.

Треш, но липучка с натянутой ухмылочкой благодарит:

— Спасибо за совет…

Меня от злости подкидывает, так обидно за ту, которая по-настоящему любит Артема.

— Тебе с Чарушиным не светит ничего больше, чем секс! И тот у вас со дня на день закончится! — выпаливаю, не соображая, что творю. В голосе ни стеба, ни легкости, которыми изобилуют здешние пикировки. Звучит как проклятье. Естественно, что вся компания собирает на мне свои удивленные взгляды. — Че? — выбиваю после небольшой паузы оборонительно. Издаю искусственный смешок. И, наконец, в тон публике отшучиваюсь: — Это был срочный репортаж. Простите, что прервала ваш эротический подкаст.

Шатохин гогочет. А вот Протасова, учуяв неладное, прищуривается.

— Ты та самая ведьма?

— О, Боже! Слава идет впереди меня! — восклицаю с сарказмом. И забавы ради подтверждаю: — В пятом поколении. Так что будь осторожна.

Плавно двигая в воздухе пальцами, создаю видимость того, что уже плету паутину колдовства. Глупость же? А Протасова вздрагивает и улепетывает.

Народ смехом провожает.

— Ты куда так быстро? — горланит Шатохин.

— Наверное, купальник искать побежала, — хмыкаю я довольно.

Этот самый купальник мы все имеем удовольствие лицезреть на пляже.

— Могла бы и голой выйти, че уж, — говорю я Солнышку.

— Угу… Перебор конкретный.

Лось бы не был лосем, если бы оставил эту тему без внимания.

— А как ты в этом прыгать собираешься?

— В смысле как?

— Когда сойдешь с пирса, прикрой лукошко ладошкой, ок?

— Лукошко? — никак не догоняет Протасова.

— Пизду, Вика, пизду. Так понятно?

Р-р-р-а-а-а-у… Он, конечно, отвратителен. Но Протасова не лучше. Как дурочка хихикает над его оскорблениями, будто то, что он выдает, можно, блин, принять за флирт.

— Блядь, Тоха… — протягивает Прокурор, сотрясаясь от хохота. — Я чуть пиво не выплюнул.

— Так следи за добром, а не за тем, что я говорю.

— Просто не пойму, с чего вдруг ты распереживался. Неужто решил в кои-то веки сопротивляться окружающему тебя блядству?

— При чем тут я? Школота рядом. Не хотелось бы их травмировать.

Смех не утихает.

— Знаешь ведь, что такой травме они будут только рады.

— Знаю, что нет, — отрезает Тоха категорично.

Я не вникаю, что повлияло на смену градуса. То и дело озираюсь. И в какой-то миг отрываюсь от компании. Беспокоясь о том, где может быть Лиза, возвращаюсь к дому.

И вдруг… Из-за деревьев показывается Люцифер.

Одурело заколотившееся в груди сердце гонит прочь. Но я не могу ему повиноваться. Едва встречаемся глазами, застываю, будто громом пораженная. Эти трансцендентные разряды сквозь все тело проходят и прибивают к земле. Сгребаю пальцы — как на руках, так и на ногах. Но перегруппироваться не удается. За грудиной стартует бойня, которая в один момент скручивает все внутренности в бараний рог.

Глаза Фильфиневича, словно преисподняя, полыхают. Но оторваться от них трудно. Разок заглянула и в силки попала. Вновь провалилась. Больно ударившись, упала на дно. По телу дрожь ползет, а мне все чудится, что я рассыпаюсь на кусочки, будто глиняная статуя.

Ох, была бы я глиняной, разве бы болело так?

Люцифер никаких действий не предпринимает. Просто стоит и смотрит, поражая глубиной душевной темноты, которую до конца не способны осветить даже огни ада.

Как бы ни храбрилась, но я испытываю вполне объяснимый страх перед ним. Именно он заставляет меня отмереть и броситься убегать.

На мне, в отличие от Протасовой, однозначно, нормальный купальник — вверх в виде топа и трусы в форме шортиков. Все интимные места, включая ягодицы, прикрыты, но под давлением взгляда преследующего меня Люцифера я чувствую себя голой.

И зачем он идет за мной? Разве мы не договорились избегать друг друга?

— Удираешь? — обжигает своим дурацким, по-демонически вкрадчивым шепотом кожу у виска.

— Догоняешь? — парирую бойко, хотя сама в этот миг банально задыхаюсь.

Кровь стремительно носится по организму и безразлично ей, что где-то, возможно, даже в сердце, притаился губительный тромб.

— Нихуя тебя, смотрю, не вылечили, Шмидт. Все той же хворью страдаешь.

Страдаю? Как он догадался?

Боже мой… Боже мой… Помогай, умоляю!

— Это какой же? Олененепереносимостью?

— Манией величия! Все семь жизней ею болеешь!

Я резко притормаживаю.

Ну невозможно это игнорировать!

— Чем-чем? — рявкаю Люциферу в лицо. — Это я-то? Ты там что, блин, навспоминал?!

— Я вспомнил все! Помню, к примеру, как ты сдала все мое войско врагу. У тебя, сука, основная функция — предавать. Из жизни в жизнь!

Уму непостижимо то, что происходит, но это очень сильно бьет. Буквально наотмашь.

— О, я тоже помню главное! Не рыбка Дори! Ты постоянно мне изменял!

— Еще какая рыбка, блядь!

Глядя на то, как его губы зло выплевывают эти слова, понимаю: в любую секунду могу выдать то, что произносить не следует.

— Пошел ты, Люцифер! Гори в своем аду!

Спешу ретироваться. Но и двух шагов сделать не успеваю, как Фильфиневич дергает обратно.

— Не смей поворачиваться задницей, когда я с тобой разговариваю, — рычит, заставляя этими чертовыми интонациями дрожать от ужаса.

Дело не в нем… Или все же в нем?.. Я не знаю.

— Определись!

Кому я это рявкаю? Себе? Или ему?

— С чем?!

— То держись подальше, то не поворачивайся спиной.

— Ну ты ведь уже ослушалась меня, Фиалка. Приперлась сюда! Значит, готова рискнуть!

— Дебильные выводы! Как и всегда! Приперся сюда ты!!!

— Не испытывай мой характер, — цедит свирепо, с бешеной силой сжимая мою руку. — У тебя два варианта. Либо исчезни, на хрен, с лица земли, Шмидт. Либо…

— О-о-о, не драматизируй так, родной, — перекрикиваю, опасаясь услышать второй. — Какой еще характер? Демон не мамонт, не вымрет никогда.

Уверена, мы спорили бы до потери пульса, если бы не вмешался парни.

— Хватит сраться, — остужает наш пыл Чарушин. — Задрали.

— Иди-ка сюда, фейк-ньюз[1], — залихватски подзывает меня Шатохин. — Есть тема для свежего выпуска.

Подхожу лишь затем, чтобы Люциферу насолить. Между лопаток так жжет, словно он, гад, подло выстрелил в спину.

— Что хочешь? — интересуюсь опасливо.

С недавних пор остерегаюсь шуточек Тохи.

— Давай прыгни, а я сниму на видео, как под ведьмой разверзается море.

— А может, ты пойдешь нафиг?!

— Чет ты вечно такая грубая?

— Ты еще меня грубой не видел!

— Тох, оставь ее в покое, — толкает его в плечо Чара. — Пойдем.

Все парни следом к краю причала тащатся.

Я угрюмо скрещиваю на груди руки, не подозреваю, что через мгновение зайдусь в панике при виде того, как долбанутая четверка с какими-то абсолютно сумасшедшими и совершенно точно смертельными трюками уходит с пирса. Вскрикнув, бросаюсь за ними.

Едва достигаю обрыва, парни выныривают.

Раз, два, три, четыре… Все!

— Вы идиоты! Гребаные идиоты! — ору, не справившись с переживаниями.

Они вскидывают головы и разражаются смехом.

— Идиоты! И-ди-оты! — размахивая руками, шаркаю ногами к песчаной береговой линии.

Позже, когда парнокопытные выбираются из воды и занимают соседние лежаки, полностью их игнорирую.

— Секс не имеет ничего общего с нежностью, — заводит шарманку Шатохин.

Не знаю, что тому предшествовало, ведь до этого их болтовню не слушала, и вдруг слетает бронь, и я, не отдавая себе в том отчета, смотрю на парнокопытных.

— Почему нет? — хмурится Прокурор. — Скажи еще, что это взаимоисключающие понятия, знаток, бля…

— Не взаимоисключающие. Думаю, нежность может быть до или после секса, а в моменте ты колотишь так, словно добываешь из скальной породы золото, — заявляет Тоха.

— Лютый чес, — комментирует его слова Чарушин.

Но все, конечно, ржут.

И даже Фильфиневич. Он вообще выглядит подозрительно счастливым. Ненавижу, аж в груди жжет. Во рту вкус дыма ощущается. Не сразу осознаю, что это из-за того, что все эти орлы курят.

— Да-а-а, етить-колотить — это о тебе, Тох, — резюмирует Люцифер.

Именно в этот момент мне становится неловко настолько, что все тело плавится. Провалиться охота. В любую бездну уйти. Только бы исчезнуть!

Хорошо, что Тоха тут же бросается другу мстить.

— А помните, как наш граф прям в кабинете опера трехзвездочную конину лакал? — сливает очередную байку. — Че ты лыбишься, будто я пизжу? Лакал и не кривился!

Жаль, некогда высокомерного нарцисса это практически не трогает.

— С моих слов записано верно, и мною прочитано[2], — подбивает он с той же ухмылкой.

Сколько раз ему подобное подмахивать приходилось?

Как же меня угораздило?.. Такой дурак…

Сбиваюсь с мыслей, когда взглядами с ним схлестываемся. За грудиной становится так больно, будто в сердце вбили тысячу гвоздей.

Контакт длится считанные секунды. Но этого хватает, чтобы в моей голове созрело жестокое, нуминозное[3], асексуальное осознание.

Я обречена.

Обречена провести остаток своей жизни без поцелуев, без близости, без любви. И всего этого меня лишил Люцифер. Отобрал вкупе со всем духовным.

[1] Фейк-ньюз — а-ля ложные новости.

[2] С моих слов записано верно, и мною прочитано — стандартная подпись протокола допроса в полиции.

[3] Нуминозный — тот, что вызывает священный трепет, сопровождающийся чувством страха и благоговения.