Едва он появляется в моей комнате, хочется его прогнать.

© Амелия Шмидт

12 июля 1937 г.

Этот кошмарный день начинался так, как и сотни других. Проводив Диму с Авелией, я вернулась в кухню. Известие о моей второй беременности принесло радость всем домочадцам. Не думаю, что дело лишь в том, что свекры ждали продолжателя рода. В это сложное время именно новая жизнь каким-то волшебным образом заставила всех воспрять духом и поверить в светлое будущее. Меня в том числе. Третий день я летала на крыльях счастья.

Все рухнуло в один момент.

С письмом, которое мне вместе с прочей корреспонденцией вручил незнакомый почтальон. Я еще успела поинтересоваться, что с Иваном Митрофановичем. Не заболел ли? Этот странный парень ничего не ответил. Отдал мне почту и ушел.

Писем было много. Но я распечатала лишь одно. Без обратного адреса.

«…Вероятно, было бы правельно написать вам год назад, когда все и начелось. Но я не осмеливалась. А сейчас не вижу другово выхода! Я жду ребенка от Дмитрия Эдуардовича! Безусловна, я не считаю, что мое дите важнее вашей дочери, но все же!!! Мы с Дмитрием Эдуардовичем любим друг друга! Вы, как уважаюшая себя женщина, не должны ето игнарировать!»

Как уважающая себя женщина???

Эти ужасные строки я сейчас вынимаю из памяти, заливая слезами страницы своего бесценного дневника. Одного раза хватило, чтобы запомнить нелепые ошибки этой гнусной дамы на всю оставшуюся жизнь! Не то чтобы я считала это действительно значимым. Просто так получилось. Врезалось в память навек. По сути же меня ошеломило не то, что Дима променял меня на столь глупую особу. Глубокое потрясение вызвал тот факт, что мой любящий муж в принципе мог заинтересоваться другой женщиной!

Естественно, я не могла это игнорировать…

О, Аллах! Я не могла с этим жить!

А я не в силах за один раз прочитать эту запись. Прерываюсь, чтобы попить воды и пройтись по комнате. Ноги кажутся деревянными. Все тело ломит. По щекам текут слезы. А сердце рвется от боли на куски.

Понимаю, что лучше мне не возвращаться к чтению дневника Альфии. Но не могу бросить это выматывающее исследование.

Как все-таки жаль, что после СИЗО мне удалось отвоевать у Фильфиневича этот проклятый дневник.

Реакция Димы была неоднозначной. Сначала он рассмеялся. Позже, когда осознал, что я настроена серьезно, назвал меня сумасшедшей. Я разозлилась. Ударила его по лицу, чего никогда бы не сделала раньше. О, Аллах, мне стали неважны все эти «раньше»! Возможно, я действительно лишилась рассудка… Потому как я накричала на Диму. Я орала с таким надрывом, что за несколько фраз охрипла. Сердце билось в груди, словно птица. Хищная птица. Виделось два варианта: оно либо разлетится на ошметки, либо вырвется из моей груди и атакует супруга лично.

Я возненавидела его. В одну секунду возненавидела.

И мне стало безразлично, что будет с ним, со мной, со всеми…

Мысли звенели пугающе. Возможно, я даже возжелала, чтобы с кем-то из нас что-то случилось. Не помню. А сейчас… Я все еще в истерике.

Дима предал. Растоптал. Разорвал.

Я чувствую себя такой маленькой. Внутри меня ни одного живого места не осталось. Все расчленено. Каждая мельчайшая часть пульсирует болью.

Живот тоже ноет. Но мне все равно.

Хочу, чтобы все это закончилось.

Хочу уничтожить этот мир так, как он уничтожил меня.

Прежде чем приступить к следующей записи, делаю новую паузу. Зажимая ладонью рот, дабы сдержать рвущийся из груди плач, иду в ванную. Умываюсь ледяной водой. После того, как холод проникает в поры, становится чуточку легче. По крайней мере, есть возможность дышать, хоть грудь и продолжает сжиматься, будто вот-вот лопнет.

Руки дрожат. Так сильно, словно это начало какого-то страшного неврологического заболевания. Когда выставляю их перед собой, смотреть тяжело. Никак не связано ведь, а вспоминаю о приступе Марка Дмитриевича.

Вновь в спальне запираюсь. Забираюсь с дневником на кровать. Собравшись с духом, ныряю в прошлое Фильфиневичей.

13 июля 1937 г.

Шутка ли… Сегодняшний день еще хуже вчерашнего. Д. выбил дверь в комнату. Заставлял меня поесть.

Юк булсын ул[1]!

Даже по имени его отныне называть не хочу. Дьявол он! Шайтан!

И никакая я не сумасшедшая. Эта женщина пришла к нам домой!

Ни ума, ни красоты… Я просто не понимаю… Как так?

На что я должна теперь ориентироваться? Чем мне жить? Меня разорвали на части. Мужчина, которого я любила больше всех на свете. Зачем мы встретились? Аллах, я не осознаю твоих замыслов.

Забрать Авелию? Уйти? Исчезнуть? Сделать все, чтобы он никогда нас не нашел? А на что я буду жить? И самое главное, где найти силы на детей? Я неспособна заботиться о себе. Все, что я могу , это лежать и плакать. Еще писать — таким образом удается разложить то, что смешалось в голове.

Я не принимала ванну с позавчерашнего дня. Я не расчесывалась. Я не выбиралась из платья, в котором все узнала.

Поразительно. Ведь я любила завивать волосы, наряжаться, краситься…

Хотя, что странного? Все это не имеет смысла, когда твоя душа разорвана на лоскуты.

И снова я делаю остановку.

Как же невыносимо все это читать!

Фразы не такие объемные, какими они могли бы быть, но я чувствую все, что чувствует Альфия. И хоть в каких-то моментах она реально кажется мне обезумевшей, это не умаляет искренности ее переживаний.

17 июля 1937 г.

Не писала три дня. Не могла. Позавчера Д. вломился ко мне в комнату, будучи в каком-то невменяемом состоянии. От него мерзко несло спиртным. И с этим он явился ко мне ,зная, что я не приемлю алкоголь. Меня чуть не стошнило, пока он, шатаясь, словно неся неведомый груз, предъявлял претензии, дескать, я всех бросила… Авелию, его, родню…

Я не считала нужным оправдываться и как-то объяснять тот факт, что мне больно видеть нашу дочь, что я сразу вспоминаю о том ребенке, которого должна родить ему та убогая, что мне невыносимо от мысли, что я могу увидеть в глазах его родителей, наших друзей и близких… Об этом ведь наверняка в курсе все! Уму непостижимо, как муж меня унизил!!! О, Аллах! Я ненавижу не только его, но и всех, кто об этом знает , и даже тех, кому об этом лишь предстоит узнать!

Д. обвинил меня в том, что гордыня застилает мне глаза. Сказал, что я люблю только себя. Шайтан! Он взял меня силой. Изначально именно так! Уже в процессе я поддалась, обманувшись мыслью, что это может что-то исправить. Но после поняла, что с этим действием откололся последний обломок от моего сердца.

Я не хочу жить с этим дьяволом!

Зачем он говорит, что у меня нет выбора?

О, Аллах, прости, но он есть!

Как раньше — уже не будет никогда. Я не забуду. Не полюблю Д. снова. И уж точно я не смирюсь!

20 июля 1937 г.

О, как же меня донимают! Аллах, как я устала! Почему люди считают, что мужчине позволено все, а женщина не в праве себя защищать? Почему ты так завещал, Всевышний? Разве тебе не больно за меня? Моей матери, увы, нет. Она требует немыслимого! Говорит, что мой долг — простить Д. Отец прогремел, что ему стыдно за то, какую тщеславную дочь он воспитал. Ни разу не обидевший меня в детстве, вдруг чуть не ударил! Но в его глазах, в пелене слез, я хотя бы видела то самое сопереживание, в котором так нуждалась. Брат тоже приезжал… Ничего хорошего не сказал.

Д. всех прогнал! Заявил, что мы сами решим эту проблему.

Как же!!!

Он, вероятно, совсем меня не знает.

Не переходя к следующей записи, притормаживаю. Давясь горькими слезами, вспоминаю стремление Ясмин сжечь усадьбу. Дикость, но именно сейчас во мне буйствует идентичное желание.

— Пусть не думает, что тебя некому защитить! — выпалила бабуля, глядя на держащегося в стороне Диму.

— Так… — вздохнула устало. — Я не пойму, ты меня от кого сейчас защищаешь? От маньяка? Или от Люцифера?

— От всех!

— Ясмин…

— Не дай Бог что… — выдала она, прищурившись. — Ни один из них не выживет! И мне даже не нужно будет к ним приходить. Я все на расстоянии сделаю!

Почему у Альфии не было таких близких, которые были бы готовы уничтожить тот мир, который ее раздавил?

Я не говорю, что это как раз то, что следует делать.

Нет. Я против мести.

Мстят ведь несчастные люди.

Именно такой была Альфия, ибо не оказалось ни одного человека, который бы ее поддержал. Достаточно было лишь того, чтобы кто-то один заверил, что готов воевать с ней против всего мира.

21 июля 1937 г.

Мне нужно спрятать свои вещи. Не хочу, чтобы кто-то читал то, что на душе. А защитить себя я не могу. Д. снова приходил ночью. Не понимаю, как он смеет так мучить меня! Никогда не думала, что человек, которому я отдала свое сердце, окажется настолько жестоким.

О, Аллах, он ведь продолжает растаптывать меня, когда я кричу, чтобы оставил в покое!

Бросила ему в лицо все украшения, которые дарил. Даже самое дорогое когда-то — кольцо с фиалкой. Просила никогда так не называть больше! А он продолжал!

Кара иблис! Алла каргышы тэшсен[2]!

Эта женщина ходит по саду, заглядывает мне в окна, а он и дальше все отрицает! Я видела, как у нее вырос живот. Не пойму, как это произошло? Возможно, она не человек?!

Мне очень страшно. Но больше все же противно! Так противно, что я спать не могу! Это чувство не дает покоя!

Наверное, это моя последняя запись. Ночью я спущусь в подземелье, чтобы спрятать вещи и помолиться. А завтра… Завтра пойду в НКВД.

Нет сил слушать о том, какая я плохая жена, какая никудышная мать, какой эгоистичный человек, когда сами Фильфиневичи творят чудовищные вещи.

Пусть закон рассудит. А за ним и Аллах.

Я больше не могу терпеть.

Двадцать четвертого запланирован этот проклятый праздник — Ночь Рода. О, как же мерзко от мысли, что меня обязуют славить семью, которую я всей душой ненавижу. Ни за что там не появлюсь! Не дождутся!

Эта запись действительно является последней.

Можно бы было вернуться к самому началу. Изучить то, что я пропустила в погоне за правдой. Но, если честно, после столь тяжелых записей читать о хорошем совсем не хочется. Я так прониклась чувствами Альфии, что вместе с ней предка Фильфиневичей возненавидела.

Абсурд, но эти эмоции накладываются и на Диму. Едва он появляется в моей комнате, хочется его прогнать.

— Ты ревела, что ли? — недоумевает этот беспроглядный кретин. — Глаза красные… И нос…

— А ты свихнулся, что ли?! — гаркаю на него в ответ. — Я не плачу!

Он мнется. Не спешит приближаться. И правильно.

— Марка не спасли, — оглашает, наконец, растерянно.

— То есть?.. Что это было? Приступ эпилепсии???

— Да какая эпилепсия… — бормочет приглушенно. Отводит взгляд, прежде чем сообщить: — Яд.

— Яд? — повторяю я потрясенно. Не осознавая своих действий, сползаю с кровати. — Но… Как? Каким образом его могли отравить?

— Вероятно, подсыпали что-то в обед. Примерно за полчаса до нашей встречи.

— Господи… И что теперь? Марк Дмитриевич говорил правду? Убийца все еще на свободе? О, Боже… Я, конечно, знала, что Ясмин ошибаться не может… Но в этом случае, честно признаться, хотелось верить в обратное… Кто же мать этой Ульяны? Если Марк Дмитриевич намекал на нее… Или мне показалось? Как жаль, что он не договорил… А следователь что думает?

— Не знаю, Шмидт, — выдыхает Фильфиневич несколько раздраженно. — Собственно, я здесь по делу. Оденься. Нам нужно пробраться в библиотеку и посмотреть списки сотрудников за тот год, в котором умерла Ульяна.

Никуда с ним идти не хочу. Но и оставить это дело возможности нет. Поэтому я натягиваю поверх пижамы толстовку и бреду за Димой к главному дому.

С порога пробирает дрожь неприятия.

Свежи ведь эмоции Альфии, которой этот дом в один момент стал тюрьмой.

— Ты необычайно молчалива сегодня, — замечает Дима шепотом, едва оказываемся внутри библиотеки.

— Думаю о том, был ли в вашей семье кто-то счастлив… — шепчу с намеренной жестокостью.

— Послушай, Шмидт… — выдыхает, хватая меня за руку. Цедит сквозь зубы: — Не смей никому ничего рассказывать!

— Не волнуйся, — толкаю в тон ему агрессивно. — У меня нет никакого желания бултыхаться в вашем дерьмище!

Поспешно освобождаюсь.

Держусь в стороне, пока Дима открывает тот самый шкафчик, в котором хранится самая важная документация. Пока он копается в списках сотрудников, беру с полки родословную книгу. Суматошно листаю ее страницы, пока не добираюсь до второй линии.

Дмитрий Эдуардович Фильфиневич.

Дата рождения: 9 февраля 1909 года.

Дата смерти: 12 марта 1993 года.

Второй и четвертый управляющий предприятием по изготовлению пеньковых канатов. Человек, под чьим руководством в послевоенное время были выпущены первые стальные канаты. Легендарная фигура в истории рода Фильфиневичей, сумевшая вернуть «ФИЛИНСТАЛЬ» в приватную собственность семьи.

Герой Великой Отечественной войны. Служил танкистом в составе 1-й гвардейской танковой дивизии с 1941 по 1945 годы. Участвовал в обороне Москвы. В составе своего подразделения сыграл важную роль в остановке немецкого наступления. Также отличился в Сталинградской битве при освобождении города. Был награжден Орденом Красной Звезды, медалями «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Супруги: Альфия Назировна Гараева (1912–1937 гг.), Татьяна Давидовна Брик (1918–1966 гг.).

Дети: Авелия Дмитриевна Фильфиневич (1933–1937 гг.), Эдуард Дмитриевич Фильфиневич (1946–2012 гг.), Давид Дмитриевич Фильфиневич (1949–2017 гг.).

Родословная книга, ставшая вмиг непосильно тяжелой, выскальзывает из моих рук и падает на пол.

[1] Юк булсын ул! (татар.) — Исчез бы он!

[2] Кара иблис! Алла каргышы тэшсен! (татар.) — Чертов дьявол! Пусть его проклянет Аллах!