Способна ли она, допустим, влюбиться?

© Дмитрий Фильфиневич

— Посидишь на трибуне, пока я отмотаю все четверти. Это не больше часа времени займет. Ну, лады, с душем — полтора. Максимум два, — раскидываю хронометраж по дороге к стадиону. — Пропустить не могу. Не только мне херово будет. Кирилюк выдрючит пацанов. Так в его ебаном понимании воспитывается командный дух. Мы друг за друга отвечаем. Ну, типа, чтобы не каждый сам за себя и хата с краю.

Черт знает, зачем выкладываю все в таких подробностях, будто делюсь с ней. Мне ведь в упор не нужно участие Шмидт. Конечно, не нужно. Тогда какого хера так бесит ее безучастие? Сидит, блядь, с коленом под подбородком и красит на ноге ногти.

— Езжай, езжай, я че — против? — поддакивает флегматично, выражая абсолютное безразличие к раскрученной мной теме. — Мне-то зачем торчать на трибунах? Терпеть не могу баскетбол, — сообщает между делом. Сдунув упавшие на лицо пряди волос и вскидывает голову, чтобы посмотреть в окно. С прищуром определяет геолокацию. Тем же равнодушным тоном заключает: — На въезде в город выйду. Сяду на троллейбус и доеду до СИЗО.

Я раздраженно жую губы. Напрягая ноздри, тяну носом воздух. Глубоко вдыхаю, рассчитывая, что этот бесхитростный процесс даст какое-то успокоение.

Тщетно.

Отрываюсь от дороги, чтобы впиться в Шмидт въедливым взглядом.

— Что, блядь, значит «Зачем»?.. — толкаю с плохо скрываемым возмущением. — Скажи еще, что не хочешь увидеть меня на поле! — предъява, конечно, исключительно тупая. Согласен. Но выданный ведьмой смех все равно задевает. Само собой рвется стремление напомнить служанке свою чертову ценность: — Я в золотой пятерке. Девахи кипятком ссут, наблюдая за нами во время игры.

Шмидт еще откровеннее хохочет. Тряхнув волосами, откидывает голову. Иронично смотрит из-под ресниц. Я же залипаю на ее полных губах.

С-с-сука…

— У меня мозгов чуть больше, чем у одноклеточного организма, — заявляет, не переставая посмеиваться.

— Твои проблемы, — рублю я агрессивно. Жестко сжимая руль, концентрируюсь на дороге. — Все равно со мной поедешь, Шмидт. Хоть спать там на трибунах ложись, не ебет. Одну в СИЗО не пущу.

— Дима… — протягивает с явным намерением загнуть что-нибудь столь же уничижительное, как и все, что она мне говорит.

— Разговор закончен, — опережаю грубым рыком.

— Первобытный, блин, человек, — выдыхает Лия. — А еще метишь в интеллигенты. Безуспешно.

— Безуспешно? Только ты так думаешь.

— Только я? — повторяя, фыркает. — Ну-ну! Невероятно! Разве что только я тебя знаю!

Не снимаю взгляда с трассы. Не смотрю на Шмидт. Не смотрю.

Выставив локоть в окно, с плохо скрываемой нервозностью постукиваю пальцами по губам.

— Может, и только ты, — роняю приглушенно.

И столько этих «только»… Не счесть.

Игра идет хреново. Нет, победу мы, естественно, вырываем. Но сами ощущения в процессе… Буксую, стоит лишь поднять взгляд на трибуну. Пока окаменевшие мышцы рассекает судорогами, все внутренние системы сбоят. Шмидт же… Она, мать вашу, вообще не вникает в происходящее. Ни разу на поле взгляда не направляет. Не смотрит на меня. Какую-то жалкую книжонку читает! Ответно ставлю ее в режим игнора, когда разбухшее от долбаной обиды эго разворачивает бунт. А если, блядь, совсем честно, то лишь тогда, когда моими взглядами на трибуну начинает интересоваться Тоха. Никому ведь не говорю, что Шмидт со мной. К такому я точно не готов.

— Мне показалось, или ты болела за Чару? — предъявляю ведьме, как только оказываемся снова вдвоем в машине.

Она морщит нос и в принципе смотрит на меня, выражая гребаное сомнение относительно моих умственных способностей.

— Откуда такие выводы?

Оттуда, что я, сука, поймал их за разговором после игры.

Как понять, зачем этот чертов джентльмен обхаживал мою, блядь, служанку, пока я приводил себя в порядок? Вышел он гораздо раньше, и все это время трещал с ней? О чем???

— Кто-то надрывно вопил с вашего сектора «Чара!». Не ты?

— Нет, не я.

И все? А дальше?

Кусаю губы. Подворачиваю язык. Имел бы возможность, скрутил бы его в узел!

Увы, блядь.

Выпаливаю без шанса оставаться похуистом:

— Так и о чем вы разговаривали после игры?

— Не волнуйся, не о тебе.

— С-с-сука… — протягиваю вслух. Из-за чего злюсь на себя. Скрежещу зубами, и все же толкаю: — Ты можешь нормально ответить?

Она смотрит на меня то ли с удивлением, то с чертовым подозрением.

— И чего ты буйствуешь, сатана?

— Я задал вопрос, — давлю сердито.

Шмидт качает головой и утыкается вновь в свою книжку. Только сейчас замечаю, что это не книжка вовсе. Тот самый дневник из прошлого.

Зачем она его читает?

Обмозговать не успеваю, так как Фиалка уводит мои мысли в другую степь.

— Артем сказал, что в последние выходные лета у него на даче планируется какое-то там веселье… Мм-м, вроде как туса в узком кругу… Звал присоединиться… Типа хочет меня со всеми познакомить… Хм, будто я вас, дураков, не знаю…

За ребрами подпекает. И дело не в том, что она назвала нас дураками. А в том, что я не хочу ее видеть среди этих дураков. С Прокурором непонятно, но Тоха с Чарой точно свободны.

Что если кто-то из них реально понравится Фиалке? Способна ли она, допустим, влюбиться?

Пережевав эту мысль, чувствую, как по телу разливается жидким огнем жар.

— Ну и нечего тебе там делать, Шмидт, — высекаю свирепо.

Она, естественно, тут же принимает мои слова в штыки.

— Почему это? — снова фыркает как кошка. — За меня решаешь? — еще более возмущенно. — Может, я как-то сама справлюсь?

Я прикладываю все усилия, чтобы не отвечать ей в том же тоне. Посремся же! Хер потом урегулируешь!

На какое-то время в салоне воцаряется тишина.

Лия читает, шумно листая страницы. Я управляю чертовым автомобилем.

— А ты знал, что первый Эдуард Дмитриевич был против женитьбы сына на татарочке Альфии? — озвучивает ведьма прочитанное.

— Нет, не знал.

— Семья Альфии тоже была не в восторге… Так они и поженились без согласия родни. Поставили их перед фактом.

Я хмурюсь.

— Там что, вся их жизнь описана? — спрашиваю, поглядывая на Шмидт.

— Нет, не вся. Дневник включает записи за тысячу девятьсот тридцать шестой и тысячу девятьсот тридцать седьмой годы. Но кое-что Альфия как бы вспоминает.

Забываю об этой информации практически сразу же после того, как Лия ее озвучивает. Потому как… Смотрю на нее, а она в этот момент перемещается, сгибая ногу в колене и выставляя ее на сторону таким образом, что открывается вид на внутреннюю часть бедра до самой промежности. Короткие шорты не способны спрятать ямочку у райского плода. Там свежак, знаю. А мне лупит в голову, как забродившая слива, так что сходу садит печень.

— О, они провели первую брачную ночь в гостинице «Лондонская»… Это же здесь недалеко! На Приморском бульваре!

— Я знаю, где эта гостиница, — долблю несколько раздраженно. — По-моему, тебе не стоит это читать. Дай сюда.

Тянусь, чтобы отобрать у Шмидт дневник.

— Ах… — вздыхает она, уворачиваясь. — Следи за дорогой, Дим! — выкрикивая это, припечатывает разворот к стеклу. — А познакомились они не поверишь где. На ж/д вокзале! Альфия пишет: «Было ощущение, словно мы знаем друг друга всю жизнь!». Вот это поворот!

— Прекрати это читать!

— Когда я увидела тебя в троллейбусе, у меня возникло похожее чувство. Только Альфия описывает это как нечто хорошее. А мне казалось, что я тебя знаю с ужасной стороны! Возможно, виной тому — предсказание Ясмин.

— Какое еще предсказание?

— В тот день она мне сказала: «Ах… Люцифер! Подобрался-таки смертный прыщ!», — выдав это, заходится смехом.

Я же, взбесившись, резко выжимаю тормоз посреди дороги. Под всесторонним обстрелом клаксонов наклоняюсь и отбираю у замешкавшейся ведьмы дневник. Бросив его в карман дверцы со своей стороны, как ни в чем не бывало продолжаю движение.

— Ты… — сипит Шмидт все еще растерянно. — Отдай немедленно! Это моя вещь!

— С хуя ли она твоя? — выбиваю почти невозмутимо.

— Сказала, моя — значит, моя!

— Я, блядь, поражаюсь твоему умению присваивать чужие вещи!

— Ну и поражайся себе на здоровье!

В атмосфере двустороннего крика доезжаем до изолятора. Шмидт в нервах выскакивает из машины. Практически бежит к входу в здание. Толку-то? Все равно ее без меня на «свидание» не пускают. Да и у меня, как у родственника, возникают определенные сложности. Подаю запрос с предъявлением всех документов, но запогоненная тетка в окне требует еще и письменное разрешение от следователя.

— Вы серьезно? Сегодня, блин, суббота. Как я вам его достану?

— Вопрос «как» меня не касается, — чеканит суровая правоохранительница.

— Господи… И здесь бюрократия! — разоряется Шмидт. — Марк Дмитриевич родной дядя моего парня! Какие еще разрешения? Он лицо еще не осужденное, на минуточку! Мы свои права знаем и нарушать их не позволим! — блефует служанка знатно.

Однако клинит меня именно на конкретном словосочетании.

«…моего парня…»

Понимаю, что это обыкновенная ложь ради выгоды. Но за грудиной все равно что-то скребет. С такой, сука, силой, что кажется, аж подвивает нутро.

Впрочем, эта ложь, как и прочие слова Шмидт, на ментовскую тетку никакого впечатления не производят. Она даже не комментирует эту дичь. Лишь изгибает бровь и, глядя мимо нас, гаркает:

— Следующий!

Мне приходится звонить следователю. Выслушав рассказ, в котором я упоминаю о долбаных эсэмэсках дяди, он охотно соглашается подмахнуть нам позволение. Вот только выдвигает требование присутствовать при этой встрече лично.

— Что, если Марк Дмитриевич не захочет говорить при сотрудниках? — нудит Лия, пока ждем следователя. — Будет глупо, если мы из-за этого упустим реальную информацию.

Я пытаюсь делать вид, что увлечен тупой игрой в телефоне. Но в действительности по голове те же мысли ходят. А еще… Под той же черепушкой лютует страх, что эта гнида может вывалить не самые лицеприятные подробности о моей семье.

Так и получается.

Едва мы рассаживаемся за столом в комнате для свиданий, гребаный родственничек запрягает:

— Я никого не убивал. Мне самому угрожает опасность. Я требую одиночную камеру. Пообещайте мне, — наседает на следака, — прежде чем я начну говорить!

— Хорошо. Я устрою ваш перевод в одиночную камеру.

— Может, тебе, блядь, еще охрану от охраны? — распаляюсь я, чувствуя, как сердце тяжелым булыжником бьется в груди. — Кстати, эта роба тебе весьма к лицу.

Дядя Марк не тушуется. Смотрит на меня почти ровно.

— Мне так и так придется все рассказать. Всю правду, потому что сейчас она, как я полагаю, влияет на то, что происходит в усадьбе, — проговаривает явно заранее заготовленную фразу.

— Не смей, иначе я сам тебя грохну, — рявкаю я.

Из-за чего получаю предупреждение от следователя.

— Не очень разумно бросаться такими фразами в моем присутствии. Вас сейчас просто выведут.

— Он же не в себе, — хриплю я сдавленно. — Всегда таким был! Долбаный маньяк.

— Дима, — одергивает меня Шмидт. — Пусть расскажет, как есть! Если настоящий убийца реально до сих пор на свободе, это ведь может спасти жизнь новой жертве!

Не верю я в это! И все же почему-то затыкаюсь, давая дьяволу возможность говорить.

«Ты следующая…»

Сжимая пальцами переносицу, в бессилии прикрываю глаза.

— Одиннадцать лет назад у меня была связь с женой моего брата. Так случилось, что об этом стало известно. Внутри нашей семьи разразился жуткий скандал. Брат выставил требование, чтобы я покинул страну и никогда не возвращался. Я этого делать не хотел, потому как Катерина в то время ходила беременна. Была вероятность, что этот ребенок от меня. Когда я сказал об этом брату, мы повздорили. Завязалась драка. И в общем… Все происходило в мансарде. Одна из служанок вмешалась. Попыталась нас разнять. Я хотел оттолкнуть ее, чтобы не мешала… И… Она вылетела в окно…

С этими словами мой мозг воскрешает те самые сырые воспоминания. Кровь, изморось, земля… Тошнота. Зажимая пальцами нос, стискиваю зубы.

— Эта служанка была тоже беременна…

— Тоже от вас? — уточняет следователь.

— Нет! Это ложь, которую она и ее мать таскали в то время по усадьбе!

— Угу. И как я понимаю, девушка умерла? А ее ребенок?

— Тоже. Из-за полученных травм у нее начались потуги, или как это называется… В общем, ребенок родился мертвым или умер сразу после рождения — я не знаю… Ульяна же истекла кровью до приезда скорой. Ее мать мне тогда угрожала. Не желала слышать, что все это было банальным несчастным случаем! Сказала, что я горько пожалею. И вот сейчас, когда я вернулся, это обещание, походу, начало осуществляться, потому что мне приходили странные письма… — рассказ резко прерывается хрипом.

Слышу звуки какого-то дерганья, скрип ножек стула по кафелю, а после и вовсе громкий удар. Когда открываю глаза, вижу дядю Марка с закатанными глазами на полу. Он бьется в конвульсиях, и из его рта валит пена.

Мы все подскакиваем.

— Врача! Срочно! — горланит следователь и первым бросается к дяде.