Больше здесь находиться не могу!

© Амелия Шмидт

— Вашу мать… — cипит Дима в потрясении. А через миг, после серии рваных вздохов, сокрушаясь, ту же реакцию выдает криком: — Вашу мать!

Только мне больше нет дела до того, что за информация вызвала у него столь бурные эмоции. Чхать даже на то, что нас кто-то может услышать.

«Он женился… Он все-таки женился на другой… Она родила ему детей…» — вибрирует жгучими импульсами в моем посеченном чужими воспоминаниями мозгу.

Как же так? Как так?!

Мечусь между этими кощунственными мыслями и тем чудовищным фактом, что Альфия и Авелия умерли в тысячу девятьсот тридцать седьмом году.

Вот почему злосчастный портрет с их изображением спрятан в темном углу библиотеки. Они не оставили важных следов в истории династии Фильфиневичей. В родословной книге, кроме имен и дат рождения и смерти, не написано ни одного доброго слова! Очевидно, сам Д. память о них не берег.

Боже… Боженька…

Внутри меня разгорается адский котел ревности. Закручиваясь в потоке разбушевавшегося вокруг него эмоций, коптящее пламя высвобождает чувства, которые я, будучи Амелией, никогда раньше не ощущала. А может быть… запрещала себе ощущать.

Что это? Откуда? Почему во мне?

Прижимаю ладони к груди. После перегрева там происходит нечто очень-очень страшное — те самые гнойные раны, с которыми мне прежде всегда удавалось справляться, за чертово мгновение вскипают. Это вызывает боль. Боль, которую я не могу терпеть. Не устояв на месте, разворачиваюсь. И это движение оказывается фатальным — с ним случается прорыв. Ошеломляющий прорыв вековых страданий, обличенных в демонические сущности, имя которым, как говорится в Евангелии, легион[1].

Я больше не могу их блокировать. Не могу! Как ни пытаюсь запихнуть поглубже, из меня буквально хлещет кровавый гной.

Выдох. Вдох.

С громкими рыданиями из меня выплескивается не только боль, но и то гребаное чувство с приставкой «лю», которое человечество считает ее антиподом.

Какая глупость!

Лежа на моем сердце сверху, оно раздавливало его. Находясь внутри него, оно разрывало его. Пускаясь с кровью по телу, оно разрушало все остальные органы.

Когда-то давно… И сейчас.

И все это Фильфиневич пытается объять. С разъяренными криками отталкиваю душегуба.

— Не прикасайся ко мне! Никогда больше! Никогда!

Неудивительно, что этот агрессивный визг поднимает весь дом. Практически сразу же за стенами библиотеки начинается какая-то суета.

— Фиалка, блядь… Ли… Что ты, мать твою, вытворяешь? — свирепствует Люцифер.

Во мне свежи воспоминания о том, как тот же вопрос задавал Альфие ее гребаный муж. За нее я Диме и выписываю пощечину.

— Подонок! Ублюдок! Паскуда! Предатель!!! Ненавижу!!!

В тот самый момент, когда моя ладонь касается рожи осужденного в четвертый раз, в библиотеке включается свет.

Мы не поворачиваемся к двери. Смотрим друг другу в глаза.

Контакта с тьмой того самого Фильфиневича оказывается достаточно, чтобы агония во мне достигла пика.

Плевать, насколько это безумно — я одержима стремлением уничтожить его, причинив в процессе бесконечные муки.

В губительном мраке бездушных глаз Люцифера вспыхивает ужас. Ужас узнавания, осознания, окончательного пробуждения… Я глотаю его как кислород, без которого моя неприкаянная душа существовала столетиями. Жаль, крайне быстро живительный газ заменяет лава ответной ненависти. Ворвавшись внутрь меня, она сбивается в твердые, тяжелые и жутко горькие комки. Позволяю им осесть, даже не пытаясь перерабатывать, потому как слишком хорошо знаю: сделать это невозможно.

— Что здесь происходит? — вопрошает Катерина Ивановна тем самым чопорным голосом, который лично у меня вызывает лишь желание блевать. — Дмитрий! Амелия! Как это понимать? Почему мы снова застаем вас посреди ночи вдвоем?!

Шмыгнув носом, стираю с пылающих щек влагу.

Двух секунд мне хватает, чтобы собраться с духом. После этого вся моя злость вместе со взглядом обращается к матери Люцифера.

Не знаю, по каким причинам, но в эту секунду я и ее отчаянно ненавижу.

— Заткнись, — шиплю угрожающе. А после небольшой паузы тычу в ошарашенное, но все такое же чванливое лицо Катерины Ивановны пальцем: — Имя мое произносить не смей. Недостойна!

— Что?! — протягивает та с запинками, багровея от гнева.

— Что слышала! Ты здесь не хозяйка! — осведомляю сердито.

— Эдуард… — все, что способна пропищать надменная матрона. — Что эта девчонка себе позволяет?! Она умом тронулась?!

— В этой проклятой усадьбе попробуй не тронуться! — выпаливаю я без каких-либо колебаний.

— Что вы застыли? — истерит Катерина Ивановна, теряя свою дебильную аристократическую выдержку. — Вызывайте скорую! Охрану! Полицию! Кого угодно!!!

Эдуард Дмитриевич не реагирует — не двигается и не говорит. Лишь настороженно и несомненно шокированно следит за моими перемещениями.

Дима в том же молчании наблюдает за тем, как я сажусь на банкетку перед роялем. Нет нужды смотреть на него, чтобы в этом убедиться. Чувствую исходящие от него волны ярости кожей.

Скользнув взглядом по клавишам инструмента, опускаю на них кисти.

— Прощальная… — бормочу себе под нос.

Прикрывая веки, позволяю пальцам найти нужные ноты. Жму на них предельно спокойно. Выплывающая из-под крышки мелодия не требует громкости. Она как продолжение моего шепота, тише сердцебиения. Но… С каждым ударом по клавишам композиция набирает силы. Мощность лирики растет, подбираясь к кульминации. На ней музыка и заканчивается, оставляя финальный аккорд незавершенным, будто прерванное дыхание.

— Эту мелодию наигрывал когда-то мой дед. Нигде больше я ее не слышал, — доносится сквозь звон в моих ушах на удивление теплый голос Эдуарда Дмитриевича. — Откуда ты ее знаешь, девочка?

Сглатываю, прежде чем открыть глаза. По щекам вновь слезы бегут, но я не делаю ничего, чтобы избавиться от них. Впрочем, и на вопрос хозяина не отвечаю.

Поднимаюсь и стремительно выбегаю из библиотеки. Зажмурившись, рассекаю темноту особняка.

Не хочу его видеть. Никогда больше. Никогда.

Вся территория ненавистна. Она отрывает от меня по куску плоти.

Я ведь слышу вопли Альфии, тяжелый голос ее мужа, смех их дочери… За закрытыми веками крутится черно-белый с вкраплением алого фильм — последний день из их жизни.

— Дима!!!

Позабыв обо всех обидах, бросаюсь навстречу супругу, едва он покидает кабинет свекра.

— Почему ты до сих пор здесь? — пройдясь по моим нервам жестоким тоном, смеряет в придачу одним из тех ледяных взглядов, которыми наказывает с тех пор, как стало известно, что я была в НКВД. — Вы уже должны быть в пути.

Каков же подлец!

Заявил, что отныне не видит необходимости убеждать меня в своей верности. Обернул все так, словно мой донос гораздо хуже его измены!

Все кончено. Он возвращает меня родителям.

Пусть так! Я лишь рада! Клянусь!!!

Утирая льющиеся по щекам слезы, виляющим от волнения тоном кричу:

— Вы??? Ты издеваешься?! Эта женщина… Твоя ничтожная любовница!!! Она украла мою дочь! Я стояла в гостиной у окна, когда она подошла к Саре Моисеевне, взяла Ави за руку и увела ее! Я выбежала из дома, но во дворе уже никого не было! Я металась, звала… Не нашла никого! Где она?! Где моя дочь, мерзавец?! Ты велел этой падшей женщине ее забрать?! Как ты смеешь?! Думаешь, я уеду без Ави?! Нет! Нет! Нет! Ави поедет со мной! Пусть тебе твоя убогая детей рожает!!!

— Что ты несешь? Совсем ополоумела?! — ревет Дмитрий раскатистым, словно гром, голосом.

Его гнев пугает, потому как по правде мне никогда не приходилось с ним сталкиваться. Я замолкаю. Сжимаюсь в страхе. Но уже через мгновение с новым порывом эмоций выхожу из застоя.

— Отдай моего ребенка! Отдай моего ребенка! Отдай моего ребенка! — горланю, колотя мужа кулаками в грудь.

— Уймись сейчас же! — требует он, выкручивая мне руки.

Вырываюсь. Не могу позволить, чтобы ему удалось меня обездвижить.

— Я должна найти дочь… — шепчу тихо, но решительно. — Я должна найти ее… Найти… Пусти!! — лишь на этом слове повышаю голос. Кричу, чтобы звучать убедительно: — Ты делаешь больно! Делаешь больно!!!

Хвала Аллаху, работает. Дима дает мне свободу.

— Альфи… Фиалка… — выдыхает, задевая что-то внутри.

Отворачиваюсь.

Голову наводняет большое количество мыслей, но ни одна из них не является достаточно ясной.

Бормочу, чтобы не потеряться:

— Я найду Ави… Буду искать, пока не найду!

Срываясь с места, ловко ныряю в один из длинных коридоров.

— Альфия!

Муж следом бежит.

Как же я от него устала! Ненавижу!

Заскочив в библиотеку, проворачиваю ключ в замке, чтобы не смог войти.

Оглядывая помещение, содрогаюсь от ударов кулаками взбешенного супруга в дверь.

— Альфия!!!

Стараюсь сосредоточиться, но сделать это очень трудно. Вторая беременность губительно влияет на мой организм. Жутко ослабла. Даже зрение хуже стало. Все расплывается. Хочется прилечь, но нельзя.

«Нельзя. Нужно найти Авелию!» — напоминаю себе, потому как эта информация странным образом постоянно ускользает.

Делаю пару шагов и замираю, чтобы прислушаться.

И, о чудо, из-за книжных полок доносится ее голосок.

— Воробышек… — выдыхаю я сипло.

Иду на звук, ряд за рядом миную... Дочери нигде нет. Только ее смех звоночком ведет вперед.

У входа в подземелье застываю.

— Нет, нет… — шепчу, сходя с ума от ужаса. Она не могла туда пойти. — Ави! — зову малышку, цепляясь за рычаг, который никак не удается провернуть. — Ави!!! Ави!!! — кричу до хрипа.

— Мамочка, — с трудом улавливаю ставший совсем тоненьким из-за толщины разделяющей нас перегородки голосок. — Забери меня, мамочка… Спаси… Здесь темно… Мне очень страшно…

Сердце разрывается, когда слышу ее плач.

— Я иду, воробышек! Иду! Мамочка спасет тебя! Сейчас… Сейчас, милая!

Сорвав ногти, окровавленными руками открываю вход в подземелье.

«Господи… За что это мне?» — выныриваю из кошмарных воспоминаний с воплем внутри себя.

Так кричит душа.

Я раньше не знала. А теперь… Глохну от ее воплей.

— Не надо… Не надо… Не надо мне это показывать… Пожалуйста, не надо больше!

Бегу не в сторону дома для прислуги, а сразу к воротам. Понятия не имею, как планирую добираться ночью до города… Да, черт возьми! Если потребуется, пойду пешком! Больше здесь находиться не могу! Даже за вещами возвращаться не стану.

Деньги за последний месяц… Наверное, я их потеряла…

Но, что такое деньги, когда вдребезги раскололась моя душа?

По иронии судьбы именно сынок Саламандры оказывается дежурным. Сидит в долбаной сторожке, таращась в монитор компьютера прямо как в тот злополучный день, когда я явилась в усадьбу, чтобы обменять свой «счастливый билет».

— Ты куда?

Надо же… Не только замечает меня, еще и из будки своей высовывается.

Пес!

Я не оборачиваюсь. Огрызаюсь через плечо:

— Не твое дело!

— Ночь же… Опасно! Эй? Вернись, идиотка!

Волосы бьют меня по лицу, когда все же прокручиваюсь, чтобы бросить в сторону Слендермена остервенелый взгляд.

— Идиоты — это ты и твоя мать! — горланю, размахивая руками.

Стыдно ли мне за свое поведение? В тот момент — очень. Не понимаю, откуда во мне столько злости. Осознаю лишь то, что она отравляет весь мой организм. Так нельзя, но… Мне так больно, что хочется причинять боль другим. Все равно кому. Как можно большему количеству людей. Любому, кто попадется на пути.

Господи… Это не я… Я не такая!

Ускоряюсь, чтобы побыстрее оказаться вдали от цивилизации. Вот только не успеваю я и сотни метров пройти, ворота открываются, и из усадьбы выезжает машина.

Проклятый Люцифер! Неужели нельзя оставить меня в покое?!

Взбив ногами пыль, резко бросаюсь в кусты. Зная, как быстро Фильфиневич умеет бегать, выжимаю из собственного организма максимальную скорость. Практически вслепую несусь, игнорируя даже то, что по лицу без конца прилетает ветками. Задыхаюсь, в легких горит. Сердце и вовсе вот-вот покинет тело. Последнему я была бы только рада, но, увы, прежде чем это случается, я врезаюсь в стоящего в темноте человека. Открываю рот, чтобы покрыть его благим матом, однако Люцифер несвоевременно затыкает мне рот ладонью. Сражаясь с ним, агрессивно мычу. Лягаюсь и пытаюсь кусаться, пока на голову не обрушивается нечто настолько тяжелое, что чудится, будто гад проломил мне череп.

Интересно… Зачем, он это сделал?

— Ненавижу… — сиплю, ощущая, как из глаз выкатываются свежие слезы.

Цепляюсь ногтями за лицо подонка, но сил не хватает, чтобы нанести серьезный урон. Руки плетьми падают на влажную траву.

Все, что я могу — судорожно сглатывая, смотреть в черные глаза дьявола.

— Не-нав-вижу…

Он повторяет удар. Примерно в ту же точку головы его наносит. Кажется, там уже настоящая яма образуется. Хриплю, хотя в этот раз не больно. Перед тем, как провалиться во мрак, сожалею лишь о том, что так легко ему сдалась.

Ненавижу…

[1] Евангелия от Марка, глава 5, стих 9.