Каждому свое. А свое — не каждому.

© Дмитрий Фильфиневич

Выйдя из машины, помогаю выбраться Ави.

— Бабушка! — кричит она, завидев мою мать у одного из кустов чайной розы. — Ты собираешь букетики?

— Да, воробышек, — улыбается та. — Хочу расставить по комнатам, чтобы дом наполнился чудесными ароматами и уютом.

Пользуясь случаем, отсылаю дочь:

— Иди, помоги бабушке.

Авелия радостно кивает и срывается в заданном направлении.

— Они не очень колючие? — последнее, что от нее слышу, пока решительно шагаю к особняку.

Едва переступаю порог, сердце покидает оплот спокойствия. Вырываясь из его надежных оков, разбивает грудь гнетущей тревогой, которую я копил по дороге.

— Альфия! — рявкаю, что абсолютно мне несвойственно, на весь дом.

Не до сантиментов.

Гулкими ударами подошв по паркету оглашаю гостиную. Двигаюсь быстро, так что отозвавшуюся на мой сварливый рев супругу удается поймать на выходе из кухни, где она, вероятно, готовила ужин.

За грудиной становится отличительно больно. Странный мороз распирает острыми кристалликами льда плоть, и дрожь проносится по исполинскому телу. Все это — следствие одного лишь беглого взгляда. Взгляда на мою Фиалку.

Вторую неделю у нас ней не любовь и мир. А настоящая, хоть и с неугасающей любовью, война. Однако сегодня тяжело мне не из-за больных выдумок, которым поверила моя ненаглядная жена, а из-за той опасности, к черте которой подвела нас ее пошатнувшаяся от безумия мстительная душа.

Скрипнув в ярости зубами, заталкиваю Альфию вглубь кухни и плотно притягиваю дверь.

Не в силах остановить лихорадочную дрожь, встряхиваю окаянную.

— Ты что, черт тебя побери, творишь? — сиплю приглушенно.

Не приведи Господь, кто-то услышит!

— О чем ты? — смеет выкручиваться супруга.

— Где ты была? Что сделала?! — чеканю, будучи уже вне себя от гнева. — Почему мне говорят, что видели мою жену входящей в отделение НКВД?

Она заметно пугается.

Принимается тараторить:

— Это все поклепы! Не было меня там! Меня и в городе-то сегодня не было. Спроси у Василия! Я весь день провела дома.

Но по глазам я вижу другое. Космос, который она в себе носит, выпускает из плена тьмы мягкие фотоны света. Альфия врет, и ей за это больно.

Мое сердце сжимается. Сжимается так сильно, что на миг я допускаю мысль, что было бы неплохо, если бы оно вспыхнуло и просто исчезло. Лишь через мгновение беру эмоции под контроль воли. Вот только она не может полностью подавить горечь отчаяния, когда я вновь начинаю говорить.

— Что ты натворила, Альфи? — выдыхаю едва слышным взволнованным шепотом. — Ты донесла на нас? Донесла?

На ее глазах выступают слезы.

Мотает головой, но это не ответ. Сожаление.

Стиснув челюсти, я совершаю тягостный вдох.

— Собери вещи, — отдаю распоряжение сухо. — Василий отвезет вас с Авелией в деревню к твоим родителям.

Встав с кровати, в какой-то прострации бреду в ванную. Распахивая двери, застываю в проеме. Щурясь, медленно привыкаю к свету. Вторую ночь застаю Шмидт в душе. Что она так усердно смывает? Спрашивал. Не признается. Одно ясно: ее чертовы сновидения не легче моих.

— Вылезай, — выдав этот приказ, слышу вдруг голос, которым разговариваю во снах.

Служанка вздрагивает. Оборачивается. Мазнув по мне расфокусированным взглядом, припадает спиной к стенке душевой. Смотрим друг на друга сквозь пелену падающей с потолка воды. Кажется, будто это дождь. Но мне плевать на него, когда я вижу, как дергаются на бурных вздохах торчащие соски Фиалки. Влетаю, рассекая шелестящий поток, чтобы забрать ее оттуда. Подхватываю на руки и несу, голую и мокрую, в постель.

Распластанная на моих простынях ведьма дрожит. Испепеляю ее взглядом. И это не злость, которую я проживал во сне. Это агрессивная страсть.

— Ты нужна мне, — заявляю хрипло, трогая ее пальцами между ног.

— Мне и одной в своем теле тесно… Куда еще тебя? — частит Лия задушенно.

Я не отвечаю. Пригвождая ее тем самым накаленным взглядом, продолжаю трогать до тех пор, пока потекшая плоть не принимает мои пальцы вовнутрь.

— Дима… — тарахтит с томным придыханием, пытаясь удержать мою руку от толчков. — Мне нужно уйти до того, как проснется усадьба…

— Называя меня по имени вот так, надеешься, что я смогу тебя отпустить?

— Мне оскорбить тебя? — злится, но будто через силу.

— Попробуй, — усмехаюсь я.

Пробует. Неубедительно.

Наваливаясь, втягиваю ее в поцелуй. Поцелуй жесткий и требовательный. На эмоциях, которые разбивают тело, кажется, что убийственный, настолько он голодный. Однако Шмидт продолжает таять, я ловлю вытекающую из нее влагу рукой.

Мокрые спички никогда не дадут искру. А мокрая ведьма высекает настоящие фейерверки.

Язык Лии переплетается с моим, и барабанный стук наших сердец срывается на оглушительный гонг. Слетая с катушек, я наглею, пытаясь в том же темпе трахать ее рот. Руки-ноги сплетаются. Мы извиваемся. Вибрируем телами. Издаем стоны. То и дело задыхаемся. Хватая губами воздух, еще крепче сливаемся телами.

— Ты слышишь эту музыку? — шепчет Шмидт в какой-то момент.

— Какую музыку? — не понимаю я.

— Вот эту… Ммм-гу-гу-гу-гу-гу-гу-гу… — мычит она, напевая какой-то странно знакомый ритм.

Я напрягаю слух. Как она может его слышать? Я ничего не слышу.

— В спальне тихо, Шмидт, — заверяю ее я.

— Черт… — искренне расстраивается она. — А ты не знаешь, что это за песня?

— Нет.

— Плохо.

Я затыкаю рот Фиалки поцелуем. Заставляю замолчать, чтобы приставить член к ее входу и резко в нее погрузиться. Соединяясь, наши ненасытные тела воспроизводят громкие влажные шлепки.

— У тебя будто воды отошли, — выдаю я абсолютно необдуманно.

— Что ты знаешь о водах?

— Кое-что да знаю…

В главном не признаюсь — в недавнем моем сне видел, как она рожает.

Блядь… Это сейчас вообще ни к чему.

В голове такая жесть творится, что контролировать мысли попросту невозможно. А слова — это, увы, естественное их продолжение.

Пульс зашкаливает, когда в очередной раз запечатываю рот Лии. В пылу этой бомбежки я берусь за то, что нужно моему испорченному организму больше всего — принимаюсь трахать ведьму. И трахаю до тех пор, пока не чувствую, как стенки ее влагалища начинают сокращаться. Отрываясь от вишневой сладости рта, даю Фиалке возможность прокричаться. Через пару-тройку мощных ударов членом глубоко внутри ее тела кончаю.

— Я боюсь не успеть… — шепчет Лия, когда я падаю рядом с ней на спину.

— Что именно?

— В том то и дело, что не знаю.

Дышу с трудом. Между ребрами будто нож застрял, и я не понимаю, с чем связано его наличие. Обнимаю Шмидт в надежде на то, что таким образом нам обоим станет легче. И этот ритуал не подводит. Засыпаем, не думая о диких чувствах, о душе и о том, что пора бы вставать.

Утром я просыпаюсь от того, что мой член оказывается зажатым в узком ущелье моей обожаемой служанки. Она раскачивается, сидя сверху на мне, и открывающийся моему взору вид — лучшее, что я когда-либо лицезрел. Раскрасневшееся миниатюрное тело Фиалки снова покрыто каплями воды, волосы мокрыми прядями, словно змеи, оплетают крошечную и такую сексуальную для меня грудь, по чему я понимаю, что она снова была в душе. Но, честно признаться, в тот момент этот факт меня интересует незначительно. Похотливым взглядом я смотрю на то, как пробиваются к свету острые сосочки. Когда пальцы наших рук скрещиваются, поднимаюсь, чтобы откинуть тяжелые волосы ведьмы назад и припасть ртом к груди. Стонов со стороны Лии мгновенно становится больше. А еще… Она ускоряется. Истекая по моему члену своими густыми соками, жарко сжимает его лоном и неистово, будто лампу с джином, его натирает. У меня стремительно темнеет перед глазами.

— Я сейчас кончу…

Но кончить внутрь себя Шмидт мне не позволяет. Соскочив с моей раздутой дубины, она вдруг добровольно, без каких-либо ухищрений с моей стороны берет ее в рот. Не снимая с нее взгляда, падаю на спину. Естественно, в ту же секунду, как ни стараюсь сдержаться, финиширую. С грубым рычанием выдаю Фиалке в горло фонтан. Она глотает не все. Но то, что выливается, стекая по моему члену и по ее подбородку, создает в общей картине столь охуенное зрелище, что остается лишь любоваться.

Для достижения собственного оргазма наездница избирает еще более интересную позу… Лихорадочно теребя соски, перемещается таким образом, чтобы ее сердцевина оказалась напротив моего рта. Не садится, лишь взглядом умоляет. Блядь… Да я только вижу ее нежную бабочку, сам за ноги притягиваю, чтобы опустилась. Лижу ее с жадностью одержимого животного. И когда Фиалка кончает, испытываю легкое разочарование, потому что вынужден ее отпустить. Это гребаное сумасшествие, но едва она слетает на кровать, я ставлю ее на колени и овладеваю в позе догги. Поебываю достаточно размеренно, лишь потому что в этот раз пытаюсь отсрочить экстаз. Однако вскоре теряю терпение. Лапая везде, где могу дотянуться, срываюсь на одурело быстрый темп. С неистовой пульсацией плоти Лии бешенными толчками набиваю ее спермой.

— Дима, — заряжает Шмидт многим позже, когда я спускаюсь после душа на первый этаж коттеджа. Тон серьезный. Я инстинктивно напрягаюсь. И не зря. — Моя бабушка позавчера ушла, не стерев вашу усадьбу с лица земли, только потому что я пообещала ей встретиться с Марком Дмитриевичем.

Я, конечно, пытаюсь сдержаться… И все же взрываюсь.

— И на что ты намекаешь? Я уж точно не собираюсь выполнять требования безумной террористки! Заявление в полицию — все, что она заслуживает!

— Моя бабушка не террористка! — орет Фиалка в ответ.

Судя по разъяренному взгляду этого хрупкого, но смертоносного создания, чудо, что еще не вступает со мной в рукопашный бой. В бой не вступает, однако стеклянную бутылку в мою сторону швыряет. У лобешника ловлю.

— Не террористка?! Да. Возможно. Возможно, — протягиваю я с издевкой. — Возможно, я преуменьшил социальный статус твоей бабки! Террористка — слишком мелко! Как прикажешь ее называть? Верховная ведьма?! М? Подходит?

Следующей мне в голову летит сахарница. Ее я тоже успешно ловлю. От продукта тростника приходится отплевываться.

— Ты невероятный придурок! Космический дебилоид!

— Да пошла ты, Шмидт! — горланю, потому что задевает. Именно поэтому в который раз скатываюсь на дно. — Знаешь куда? Помнишь, на чем ты утром так рьяно скакала?

— На твоем рте? — едко высекает она, не оставаясь в долгу.

Около четырех секунд я не нахожу на это ответа. Таймер тикает в моем мозгу в компании со сверчками. Все, что понимаю — багровею. А вследствие чего — стыда или злости — этого не знаю.

— Считаю, что притягивать в ссоры еблю, в которой у нас царит гармония, недопустимо, — отчитываю служанку сурово.

— Да что ты?! — пыхтит она в гневе. — Ты первый начал, Дима!

Это обвинение мне нечем крыть. Тупо обтекаю под прицелом ее бушующих глаз.

— Не кипишуй. Давай спокойно решим.

— Нечего решать, Дима! Я знала, что ты будешь ослить! Особо на тебя не рассчитывала… Взяла у Саламандры отгул. Так что, адьес, амиго! Поеду в СИЗО сама! — проорав все это, Шмидт берет курс на выход.

Глядя ей в спину, лишь сейчас замечаю, что одета она не в форму, а в обычную одежду.

С-с-сука…

Мне, безусловно, поебать, куда она там намылилась…

С-с-сука…

Да кому я пизжу?!

Схватив ключи, вылетаю во двор.

— Дмитрий, — окликает меня мать.

Блядь… Вот только ее не хватало!

— Что, мам? — оборачиваясь, вежливо смотрю ей в глаза.

— Куда ты собрался?

— У меня игра.

С-с-сука… Игра! У меня ведь реально сегодня игра!

— Я хотела бы с тобой поговорить, сын.

— Это срочно? Я спешу.

Лицо мамы выражает замешательство.

— Просто хотела убедиться, что ты не собираешься свидетельствовать против Марка, вспоминая былые времена, — закидывает драматическим тоном. Я молчу, не отрицая, но и не подтверждая ее слов. Тогда она выразительно сгущает краски: — Нашу семью и без того изваляют в грязи. Ни к чему давать людям лишний повод для злословия.

— Лишний повод? — повторяю я со смешком. — Забавно, конечно, звучит. Жаль, что вы не думали о репутации нашей семьи в те самые былые времена. Знаешь, трудно держать лицо в белом, блядь, пальто, когда рожа вся в дерьме!

— Дмитрий! — мать пытается тоном меня вразумить.

Это, естественно, лишь начало долгой тирады, на которую я благополучно забиваю. Сажусь в машину и уезжаю.

Шмидт догоняю, когда она уже тащится с толпой зевак, чтобы сесть вместе с ними в автобус.

Стремно, пиздец… Однако я резко выжимаю тормоз, выскакиваю из тачки и хватаю служанку за руку.

Когда мы встречаемся взглядами, мои горло и грудь обжигает. Не могу сказать, что это за реакция, но пылает жутко. Дышать тяжело. А без кислорода нутро атакуют какие-то спазмы. С ними приходит дрожь.

— Со мной поедешь, — тарабаню далеко не любезно.

Лия поджимает губы. И при мысли, что она сейчас пошлет меня и уедет, скручивает желудок. Блядь… Он, на хрен, болтается, словно обветшавшая тряпка.

Кажется, что все только и делают, что таращатся на нас со Шмидт.

Сказал бы, что похер, никого ведь не знаю. Но нет, не похер. Меня-то все знают! И все же… Похер.

Каждому свое. А свое — не каждому. И свое не в каждом.

Нахрапом токсичную Фиалку беру. Не оставляя ей выбора, тяну за собой к машине.