Тебя это не коснется.

© Амелия Шмидт

То самое чувство страха сковывает тело… Но я бросаюсь ему навстречу. Сердце чуть не лопается, прежде чем я узнаю вошедшего в мечеть. А едва узнаю, уязвимая мышца уже от боли разрывается.

— Альфия, — проговаривает Дима с нажимом. — Я ведь просил какое-то время не спускаться в подземелье. Это опасно.

— С тех пор, как я узнала о твоем предательстве, никакая опасность меня не пугает, — заявляю я взвинченно.

Хочу пройти мимо мужа, но он, вполне ожидаемо, преграждает путь. Схватив за руку, вызывает озноб.

«Дай ему в нос!» — подсказывает реальная часть меня, утопая в муках.

Жаль реализовать этот совет я не могу. Все эти странные сны развиваются по четкому сценарию, на который я влияния не имею.

— Ты носишь моего ребенка, Альфия, — напоминает Дима. Выглядит при этом таким же подавленным, какой чувствую себя я. Осунувшийся. Потемневший от страданий. По-мужски намеревающийся их скрыть. Но не отрицающий. — Кроме того, у нас есть дочь, которой тоже нужна мать. Ты же ведешь себя безрассудно. Я разочарован твоим поведением.

— А я разочарована твоим!

— Остановись.

— Ты обещал мне вечность!

— И она у нас будет!

— Уже нет, Дима! Уже нет!

Просыпаюсь от этого крика. Но шевелиться не спешу. Смотрю на Фильфиневича, с которым мы как-то незаметно сплелись во сне в единое целое, и думаю о том, как хорошо, что у меня ни парня, ни мужа нет. Не от кого ждать предательства.

Альфия показала мне, как прекрасна истинная любовь. И она же продемонстрировала то, какую лютую боль это светлое чувство способно причинить.

Господи… Я бы такое точно не пережила.

Ко всему прочему вспоминаю о Марии, и снова по щекам начинают бежать слезы. То, что засыпаю после этого, не чудо, а естественное воздействие стресса. Отключаюсь, чтобы не сойти с ума от боли.

Хотела бы сказать, что не имею понятия, в котором часу Дима покидает мою спальню, но правда в том, что я открываю глаза, как только он выскальзывает из постели. И не думаю прикидываться спящей, когда оглядывается.

— Ей казалось, что ее красота — залог счастливой жизни… Гарантия того, что все у нее будет: и любовь, и достаток, и верность, — сыплю эту соль щедро, как снег. — Она полагала, что он будет боготворить ее всю жизнь. После измены эта жизнь рухнула. И стали не нужны… и он, и его дети.

Звучит как бред. Но Дима понимает, о ком и о чем я говорю.

Опустив на мгновение взгляд вниз, он сгребает кисти в кулаки.

Через миг сипло вопрошает:

— Думаешь, она не простила его?

— Уверена, что нет.

Обговаривая прошлое династии Фильфиневичей, мы с Димой каким-то непостижимым образом сами всю эту черноту проживаем. И после моего крайнего заявления ничего другого уже сказать не можем.

Кивнув, Дима поспешно лезет в окно.

В ту же секунду меня придавливает к кровати апатия. Прошу не путать с ленью. Лень — предшественник праздного безделья. Мне же так тяжело под этим грузом, что охота просто исчезнуть.

Марк Антоний: Ты следующая.

Марк Антоний: Свяжись со мной.

Обнаруживаю эти сообщения наутро, когда беру в руки телефон, хотя, судя по времени, отправлены они были до ареста дяди Марка.

Делюсь новой информацией с Фильфиневичем сразу по приходу в коттедж.

— Тварюка, — разъяряется, только лишь удосужившись пробежаться по написанному глазами. Мгновенно выйдя из себя, бросает завязывать галстук и с тяжелый вздохом отходит от зеркала. — Блядь… Хорошо, что его наконец-то закрыли.

Прикусив уголок губ, тихо наблюдаю за тем, как Дима наворачивает по спальне круги. В костюме, пусть это и Том Форд[1], он мне вдруг напоминает своего прапрапрапрадеда.

Боже… Едва ловлю себя на этом ощущении, по телу, словно пузырьки пьянящего шампанского, расплываются мурашки.

— Интересный он себе никнейм выбрал, — пытаюсь шутить, хоть голос почти пропал после пролитых вчера слез. — Марк Антоний, — проговариваю с пафосом. — Всего десять лет жизни в Италии, и ты древнеримский военачальник, так, что ли?

— Гондольер он, а не военачальник, — выплевывает Фильфиневич взбешенно.

Я заставляю себя рассмеяться. Щекам сразу становится горячо. За ними жаром покрывается грудь. Внутри все комом берется, будто сваривается. И я бы не сказала, что это приятно. Крайне волнительно — это трудно отрицать.

Дикость… По собственной инициативе хочется обнять Люцифера.

Естественно, я игнорирую это желание.

— Я была уверена, что после случившегося ночью Эдуард Дмитриевич не потащит тебя на работу… — говорю вроде как нейтральным тоном, но осуждение так и так скрыть не получается. — Бедная Мария… Всего лишь служанка… Дня скорби она, конечно, не заслуживает…

Дима все это слушает с тем же фальшивым спокойствием, которое выдаю я. Прожигает таким взглядом, что никакие слова не нужны, чтобы задеть за живое. Воспламеняются глубинные и, следовательно, самые чувствительные ткани. Не могу удержаться от желания обхватить руками хотя бы себя. Фильфиневич же срывает с шеи измятый, но так и не завязанный галстук и сердито швыряет дорогущую ленту на пол. Машинально прослеживаю траекторию полета и еще какое-то время тупо пялюсь на образовавшийся на полу клубок. Видится, что это змея. Гремучая. Мерещится даже трескучий кончик ее хвоста.

Вздрагиваю и резко отрываюсь от созерцания своей иллюзии, когда Дима начинает говорить:

— Дело не в том, какое положение занимала в этом доме Мария, — высекает раздраженно. Я все еще несколько растерянно на него смотрю, но он не замечает. Продолжает: — Арестован член семьи, Шмидт. Младший брат моего отца. Думаешь, ему совсем похер? Уверен, папа этой ночью глаз не сомкнул. А сейчас тупо сбегает из дома. Тащить меня с собой, как ты выразилась, идея матери. Хочешь, чтобы я остался?

Так быстро все это толкает, что я едва успеваю осмысливать.

Краснею, когда догоняю суть вопроса.

— Конечно, нет… Зачем это мне? Я только рада, когда ты уходишь! — тараторю, поймав волну привычной бойкости.

Вероятно, задетое эго не позволяет Фильфиневичу реагировать на подобное. Стиснув челюсти, молча мимо меня проносится. Я вся аж сжимаюсь от мощнейшего потока агрессивных эмоций.

В одиночестве меня накрывает. Снова и снова я прокручиваю вчерашний день. Боль просеивается, оставляя после себя золу. А злость… О, она, напротив, усиливается. Это деструктивное чувство. Я об этом знаю! Но… Поддавшись ему, отправляюсь на хозяйскую кухню и, улучив момент, добавляю в бурлящий на плите обед несколько своих «приправ».

Господи… Это так мелочно! Но как же я радуюсь массовому отравлению усадьбы!

«Ничего страшного. От легкого расстройства желудка еще никто не умирал. Сантехника и канализация уж точно выдержат. А Мария заслуживает, чтобы в этом проклятом месте хоть на день задержалась скорбь!» — убеждаю я себя.

— Врач сказал, что сегодня все сотрудники освобождаются от работы, — оповещаю я остатки персонала, пока фанатка мясного соуса Саламандра оккупирует туалет. — Исключением является только работа на скотном дворе. Покормите животных в перерывах между… э-э-э… забегами. И можете отдыхать.

— Дай тебе Бог здоровья, девочка, за благую весть, — выдыхает один из конюхов.

Стыдно, но я заставляю себя улыбнуться.

— Все желающие могут прийти сегодня вечером в сад к мемориалу, который я соорудила в память ушедшей от нас Марии. Прекрасной девушки, которую мы все любили. И у которой… — не сдержавшись, всхлипываю, — …была впереди целая жизнь… Ох… Так не должно быть! — восклицаю сдавленно и утыкаю нос в салфетку. Хорошенько высморкавшись, дрожащим голосом продолжаю: — Приносите к мемориалу цветы, игрушки, милые безделушки — у кого что есть… Почтим Марию минутой молчанья и вспомним, какой она была.

— А кто это тебе позволил? — рыкает незаметно подкравшаяся Саламандра.

— Эдуард Дмитриевич! — уверенно лгу я.

Она, конечно, проверяет. И… Моя ставка оказывается выигрышной. Хозяин прикрывает мою самонадеянность.

Так что вечером мы действительно имеем возможность собраться у временного мемориала с портретом Марии и помянуть ее добрым словом. Долгим в связи с плохим самочувствием персонала это мероприятие назвать нельзя, но даже те четверть часа получаются очень душевными. В благодарность добавляю в вино пряность, после которой всем быстро полегчает. Хорошо, что Саламандра не пришла! Только ее слизняк. Ну что ж… Не вырывать же мне у него стакан! Пусть ирод лечится.

— Бедная Любовь Игоревна… — вздыхает о судьбе поварихи одна из девочек чуть позже. — Она, конечно, со своими приколами… Но все-таки жаль было, когда Катерина Ивановна набросилась на нее за этот обед! Спасение, что ты заметила неисправность холодильной камеры!

Ага, спасение. Сама его и сломала, повредив датчик температуры. А позже просто удачно обратила внимание разгневанной Катерины Ивановны на то, что внутри камеры теплее, чем на кухне. Любовь Игоревна, конечно, получила выговор за то, что сама этого не заметила, но как-никак осталась при должности.

Люцифера я встречаю с работы варениками собственной лепки.

— С ядом? — иронизирует гад.

И лыбится при этом вовсю. Доволен же!

— Со шпинатом и сыром фета, — отвечаю исключительно миролюбиво.

— Хм… Слышал, тут сегодня вся усадьба просралась… — говоря это, демон сосредотачивает на мне взгляд.

Я бровью не веду.

Только обещаю:

— Тебя это не коснется.

За ужином Дима рассказывает, что у офиса сегодня творилось мракобесие из осаждающих здание репортеров.

— Вы отвечали на их вопросы?

— Нет. Отец сказал, что пока не вынесен приговор, не стоит давать какие-то комментарии.

— Правильно.

— Но мне хотелось, знаешь… Я его ненавижу, — цедит Фильфиневич сквозь зубы.

— А почему, Дим? За что?

Нас прерывает звонок с охранного поста. Диме сообщают, что меня хочет видеть родственница.

— О, Боже… — выдыхаю я шокированно.

Пулей вылетаю из коттеджа. Со всех ног бегу. Но пока добираюсь до пропускной, бабуля там всех проклинает.

— Ясмин! — пытаюсь остудить ее я.

Она оставляет охрану в покое и бросается ко мне.

— Это не он! — твердит на повторе.

— О чем ты? — не понимаю я.

— Тот, который задержан, не убивал! Настоящий маньяк на свободе! Здесь! Сейчас!

— Господи, Ясмин…

— Дай мне волю, дитя, и я тут все, нахуй, сожгу!

— Бабушка…

[1] Здесь имеется в виду бренд.