В другой раз, бердэнберем минем.

© Амелия Шмидт

День, что для нашего региона не такая уж редкость, выдается знойным. Температура воздуха упорно держится на отметках выше тридцати градусов. И после наступления сумерек значительно легче не становится. Духота сохраняется.

Но знаете что? Это не спасает меня от озноба.

Сегодня мне реально жутковато спускаться в подземелье. Я слишком хорошо помню страх, который испытывала там Альфия.

И тем не менее, не пойти в мечеть я не могу.

Сновидения преследуют настойчивыми образами. Игнорировать их невозможно. Кажется, словно прямо перед глазами картинка стоит. Я все сильнее в нее верю. А потому, когда ближе к вечеру кадры и связанные с ними ощущения начинают меркнуть, меня это лишь пугает.

Что, если завтра я все забуду?

— Нужно проверить по свежему, — твержу как заведенная, передергивая плечами, чтобы избавиться от надоедливых мурашек.

— Этим мы сейчас и занимаемся, — отзывается Фильфиневич с присущим ему скепсисом.

— Ты не веришь моему сну! — шепчу я, вкладывая в интонации все свое возмущение.

Учитывая то, что мы подходим к особняку, было бы неплохо совсем заткнуться, но, увы, у меня не получается.

— Я не верю никаким снам, — акцентирует Дима столь же тихо и при этом так же агрессивно.

— Ну и… Зря! Очень зря! — бомблю как какая-то шавка, пытаясь дотянуться лицом до его лица.

Боже… Будто если мы поравняемся, в моих словах станет больше веса.

Все, что делает Люцифер — отмахивается от меня.

— Давай, шагай, — хрипит, разворачивая в нужном направлении и подталкивая рукой в спину.

Его же трудами возникшая перед моим носом дверь открывается. Прикусив язык, вхожу в дом.

И…

Без моего на то влияния в памяти всплывает сон, в котором я видела здесь Альфию, Авелию и прапрапрапраДиму. Содрогнувшись, вцепляюсь в ладонь последней модели Фильфиневичей.

— Не смей вырываться, — чащу раньше, чем чувствую какие-либо попытки освободиться. — Мне страшно! Я заору!

Он не произносит ни слова. Только крепче сжимает мою кисть. А после… удобнее переплетает наши пальцы. По моей руке тотчас поднимается колючее тепло. И ползет оно так высоко, что, в конце концов, вынуждено спуститься с лица на грудь. Я согреваюсь. Но лишь после натужного вздоха понимаю, что успокаиваюсь.

Едва это происходит, в голове, словно вспышки, начинают проноситься другие сцены из прошлого. Альфия, красавчик и их дочка за обеденным столом, у камина, с книгами на диване, у новогодней елки… Боже, ну и воображение!

— Дима, — выдыхаю, едва шевеля губами. Он не откликается, просто скользит по моему запястью большим пальцем. — В каком году после отмены Рождества возобновилась традиция наряжать елку?

— Я не знаю, Шмидт, — протягивает Фильфиневич приглушенно. — Кажется, незадолго до Второй мировой… А может, и раньше. Блядь, я же не энциклопедия. Не знаю.

— Я тоже не знаю… — шелещу упавшим голосом.

И дело не в громкости, а именно в настроении.

Еще один вздох облегчения у меня вырывается, когда преодолеваем территорию дома и, наконец, оказываемся в подземелье. Только вот там настигают уже ощутимые приступы удушья.

— Что с тобой, Ли? — спрашивает Дима, пока я пытаюсь справиться с паникой. В его голосе слышится беспокойство. Но я не в том состоянии, чтобы задумываться, чем оно обусловлено. — Может, вернемся?

— Нет, — отрезаю категорично. — Все в порядке. Сейчас пройдет.

И действительно, каким-то чудом мне удается блокировать это странное волнение. Продолжаем путь, как только я возвращаю себе самообладание.

Мы заранее вооружились фонариками, поэтому входим в мечеть без заминки.

— Сними обувь, — напоминаю Диме у порога.

— Слушай… — бубнит он. — Ну тут же ебически грязно. Не по приколу ходить здесь в носках.

— Тогда стой, как нашкодивший школьник, у двери, — высекаю я, разуваясь. — Достал своим чистоплюйством!

— В моей школе, Шмидт, таких наказаний не применяли.

— Может, только к тебе, Владыка? — поддеваю едко.

Фильфиневич замолкает. Выглядит так, словно задумывается над моими словами. И выражение его лица меняется в зависимости от того, какие мысли блуждают по его черепной коробке. Последняя мина все еще хранит замешательство, но вместе с тем она транслирует желание меня поцеловать.

С чего вдруг?

Вздохнув, шагаю вглубь помещения. Иду прямиком к тому углу, в котором копошилась Альфия. Чувствую некое разочарование из-за того, что тепло, которое получала от контакта с Димой, уходит, но заставляю себя сконцентрироваться на более важных вещах.

Веду лучом света по восточной стене мечети. Арабески оплетают всю ее поверхность — от верха до низа. Я опускаюсь на колени, как это сделала в моем сне Альфия. Прихватываю пальцами край коврика, чтобы завернуть угол, но едва я его приподнимаю, обветшавшее шерстяное плетение рассыпается. Тогда я просто сметаю ошметки, как мусор.

— Твою мать… — шипит возникший рядом со мной Фильфиневич. Не могу пошевелиться, чтобы проверить, снял ли он обувь, потому как все мое внимание сосредоточено на том самом деревянном квадрате, который я видела в своем сне. — Он реально здесь есть.

— Да… — роняю, ощущая, как судорожно сжимается мой желудок.

Подцепляю пальцами нужную дощечку. Она сходу поддается. Откидывая ее на сторону, в потрясении таращусь на образовавшуюся темную щель.

— Эм… Нужно просунуть туда руку… Но… Вдруг там крысы… — бормочу отрывисто, вскидывая на Диму потерянный взгляд.

Он наклоняется и с легкостью срывает с проржавевших гвоздей оставшиеся дощечки, пока дыра в бетоне не становится полностью обозримой.

Крыс внутри не обнаруживаем.

Но… Боже… Есть та самая книжка в лавандовом переплете и пожелтевшие конверты. Когда я беру их в руки, у меня так сильно слезятся глаза, будто в них попал дым.

Вдруг кажется, что я слышу тиканье часов, а за ним… тоненькие крики ужаса. Прохладный воздух касается моей взмокшей спины, и я резко оглядываюсь. Кажется, что в дверном проеме кто-то стоит. Но там никого нет. По крайней мере, из живых существ.

Господи…

Со вздохом вручаю конверты Диме, сама же открываю книгу.

Прежде чем мои глаза выцепляют написанное, я чувствую прилив надежды, словно что-то все еще можно исправить.

«9 июля, 1937 г.

На протяжении большей части ночи терзалась переживаниями. За Диму, за Ави, за свекровь… Да и за свекра, чего греха таить… За будущее всей нашей семьи! Время сейчас тревожное.

Уснула под утро. Подскочила, понимая, что проспала, когда Дима уже собирался на работу. Кинулась вниз, чтобы приготовить завтрак. Молоко убежало, яичница подгорела, гренки прихватились… Я с трудом сдержала слезы! Благо спустился Дима с Ави. Засуетившись, кое-как накормила. Проводив мужа с дочкой до машины, поцеловала обоих и пожелала продуктивного рабочего дня.

После завтрака отправилась в поликлинику. В очереди к врачу встретила Галину Исааковну. Она и поделилась ужасными известиями: Петра Ивановича — нашего общего хорошего знакомого, прекрасного человека и замечательного семьянина, профессора медицинских наук — арестовали! Это третий арест среди наших друзей за этот месяц, а сегодня лишь девятое… И как мне после этого оставаться спокойной? Страшно! Очень страшно жить! Я молюсь каждый день, но вера в лучшее губительно тает.

Врач подтвердил мои ощущения — я беременна. Эта новость вызвала огромную радость. Но к ней добавились и тревоги…»

— Очередная херота, — бубнит Фильфиневич, заставляя меня оторваться от книги, которая, судя по всему, является зеркалом души Альфии.

Захлопнув дневник, прижимаю его к груди с твердым намерением прочитать от корки до корки.

— Осторожно, Дима! — ругаюсь, забирая у душегуба письма, которыми он сотрясает воздух. — С ума сошел! Это ведь древняя вещь! Хочешь, чтобы они рассыпались, как ковер?

— Да пусть рассыплются!

— Что там такого??? — спрашивая, заглядываю внутрь письма.

Больше двух слов выхватить не успеваю, как Фильфиневич выдергивает листок обратно и… рвет на кусочки.

— Ты долбанулся, дурачина? — злюсь, треская его дневником Альфии по голове. — Как смеешь уничтожать документы исторической важности?! Я тебя больше с собой не возьму!

В итоге ор стоит на все подземелье. Ведь Дима тоже рявкает:

— Это касается только моей семьи! Тебе незачем знать, что там написано!

— Ты, наверное, забыл, что это моя находка? — припоминаю, собирая клочки бумаги.

Люцифер препятствует, впиваясь в мои ладони своими чертовыми пальцами. Из-за этого между нами начинается какая-то нездоровая возня, которая грозит перерасти в настоящую драку.

— Мы в мечети, баран! Это святое место!

— Так не спорь со мной, Шмидт! Сдавайся!

Вместо этого я избиваю его дневником. От души. Уверена, что доходит до искр. Жаль, мы не в мультике, и мне их не увидеть.

Набив клочками пазуху под майкой, подскакиваю и бегу на выход. Только у двери, увидев кроссовки Фильфиневича, убеждаюсь, что он разулся. Надо же, как мило… Ох, вовсе нет! Вскочив в кеды, вылетаю в коридор. Чтобы запутать оленя, направляюсь в сторону пруда. Но не тут-то было! Дима улавливает, куда я движусь.

— Подожди меня, ведьма! — горланит вдогонку. — Заблудишься же!!!

Недалек от истины.

Успешно миновав лабораторию, сворачиваю не в тот коридор, из-за чего оказываюсь в крыле с тюремными камерами. Там, лишь при первом же взгляде на ржавые прутья, мне становится плохо. Голова идет кругом, тело тяжелеет и ноги подгибаются… Упала бы, если бы демон не подхватил. Когда он прижимает к груди, прячу лицо в изгибе его шеи. Не спрашиваю, куда несет, и в целом ни словом больше не перечу.

Вскоре мы добираемся до коттеджа.

— Не понимаю, зачем ты порвал письмо… — ворчу, пока клеим кусочки. Люцифер молчит, сохраняя угрюмое молчание. Позволяет мне прочитать, но сам при этом будто нервничает — много курит и напряженно вглядывается в мое лицо. — Эта женщина сообщает Альфии о связи с ее мужем… — говорю задушенно. — Твой прапрапрапрадед изменял жене? Эм… Ну это же странно… Он ведь очень сильно ее любил… Как так?..

Не знаю, отчего я так реагирую, но эта информация вызывает у меня острую боль — кажется, словно сотни пчел жалят мою грудь изнутри.

— Ага… Новости из прошлого все лучше и лучше, блядь!

— Эм… Мне пора... — бормочу невнятно. Тяжело дышу. Сердце вспухает, будто над ним не только пчелы поизмывались, но и чья-то невидимая рука отстегала крапивой. — Я пойду.

Выходя из-за стола, не ощущаю почвы под ногами. И все же, прижимая к груди дневник Альфии, заставляю себя двигаться к двери.

— Куда ты? — окликает Фильфиневич. — Мы же договаривались провести вечер вместе.

— В другой раз, бердэнберем минем[1].

Ума не приложу, откуда это обращение берется. Я даже не в курсе, что это значит. Само собой как-то вырывается. Я же просто спешу покинуть коттедж.

Торопливо шагаю между кипарисами, как вдруг… Совсем рядом, по дороге, которая расположена за деревьями, проносится скорая, а за ней — несколько полицейских машин.

— Стой. Не ходи туда, — выбивает запыханно нагнавший меня Фильфиневич.

— Почему?.. Что происходит? — шепчу я растерянно.

— Ни хрена хорошего, — мрачно заключает он.

[1] Бердэнберем минем (татар.) — единственный мой.