Ничего, блядь, не путаешь?

© Дмитрий Фильфиневич

Новое воскресенье, и Шмидт снова отложена в желаемое. Умищем допираю, что это не баг. Все более, чем закономерно. Бронь на Фиалку — шесть дней. Если по истечении этого времени оплата не производится, товар исчезает из корзины. А платить мне, мать вашу, нечем. У одуряющей ширки мало того что конский ценник, так еще и в неизвестной мне валюте. В валюте, которая не ведется на конвертацию с общеизвестных денежных единиц. Не нужно быть нумизматом, чтобы понимать: эта валюта обладает слишком высокой ценностью, из-за чего недоступна широким кругам.

Да, я все понимаю, но это не мешает мне злиться.

Твой Идол: Ты где?

Имела она меня в виду!

Не отвечает.

Блядь, конечно, не отвечает. На что я рассчитываю?

Тренировка по баскетболу к радости Кирилюка превращается в легализированное зверство.

— Какого хера ты делаешь? — рычит Чара, о мудрую голову которого я в процессе борьбы за мяч едва не расшибаю собственный баштан.

Прокурор ошкуривает мою персону подозрительным прищуром. А Тоха, дебильный лось, с кривоватой ухмылкой толкает:

— У нас еще один инагент. Завербовали все-таки. Можно, на хрен, списывать.

— Захлопни хлебало! — огрызаюсь я и в ебаной панике не гнушаюсь пойти на прямое столкновение.

Кости трещат, когда сталкиваемся с сохатым грудаками.

Уж не знаю, что конкретно на него действует: агрессивный наезд, из-за которого Кирилюк грозит удалить меня с площадки, или данное ранее слово. Но он идет на попятную.

— Молчу я, урод. Молчу. Че ты сразу петушишься? Сам же, кретин, палишься.

Все, что я могу выдать в ответ — послать долбаного лося в предсказуемом направлении. После позволяю Чаре увести себя на безопасное расстояние.

— У тебя рожа багровая, — замечает клятый Прокурор. — Нормально себя чувствуешь? Может, в медичку[1]?

— Нормально все! — ору я, в то время как за грудиной что-то сходит с ума. — Че доебались? — развожу руками, чтобы очертить объем проблемы.

— Да это ты, сука, на всех бросаешься, — отражает Прокурор с той же невозмутимостью.

После этих слов я вынужден угомониться. Правда, исключительно внешне. Внутри продолжаю кипеть, лишь слегка огонь приглушаю. За четыре часа мясо отстает от кости. А потом, когда я якобы посылаю друзей на хер и уезжаю домой, всю эту размягченную массу прокручивает через лопасти адского одиночества. И знаете что? Нет ничего хуже, чем осознание, что в этом состоянии мне не хватает не ватаги, а одного конкретного человека. Человека, на которого у меня нет прав.

Бля-я-адь…

Жизнь, как оказывается, это не всегда про кайф. Иногда это про фарш.

Но… Все ведь наладится? Все пройдет.

А может, и нет… Сука, конечно же, нет.

Да уж, позитивные аффирмации — явно не мое. Я, мать вашу, биполярный пограничник. Угу, тот самый, у которого расстройство личности. Обнародовать свои пристрастия не готов — скрываю, что подсел на Фиалку, как кот на валерьянку. А вот на контрабанду срываюсь лихо — сплю ведь с ней каждую гребаную ночь. Самому от этой удушающей близости тошно, но иначе никак.

Нужной валюты у меня, может, и нет. Но на повторный тест-драйв я чаю надежды, как псина на обрезки у двери мясной лавки.

Проходит еще три часа. К остановке подъезжает последний автобус. Шмидт среди прибывшего в ней простонародья не обнаружено.

Бля-я-адь…

Когда догоняю, что она до утра не вернется, начинаются очередные торги с гордыней. Непродолжительные. Измочаленная нервная система толкает на ухищрение.

Орел — еду к Фиалке. Решка — остаюсь дома.

Гамлету, мать вашу, на заметку.

И похер, что выпала решка, лечу в сторону города.

Район, в котором выросла Шмидт, хоть и дыра, но дыра культурная — патология, паразитирующая на великой истории, не терпящая влияния современности и выживающая по большей части за счет туристов, которым все это страх как интересно. Что ж, в каждом городе есть свои аборигены.

Выебываться вот вообще не мое. Но когда надо, то надо.

Образ с иголочки, тачка ультралюкс, из приоткрытого окна в идеальном качестве несется классика — местное общество разевает рты, едва я заезжаю во двор. А уж когда из машины выхожу, жизнь замирает.

Это, блядь, социальная парадигма. Сильная личность влияет на общество.

Мой же план исключительно прост: вступить в дерьмо и не измазаться.

Поправив пиджак, важно иду к нужной квартире. Тут никаких подъездов нет. Вход сразу с улицы. Звонок тоже отсутствует. Преодолев гадливость, небрежно бью костяшками по прогнившему деревяному полотну. Почти сразу же с той стороны раздаются шаги.

Сердце в предвкушении разгоняется — ничего с ним поделать не могу.

Только вот… Когда дверь распахивается, предо мной предстает не Фиалка, а какая-то, блядь, старая растаманка. Дреды, разъяренный взгляд, курительная трубка, бронзовый котелок с коричневатой жидкостью — все, что я в изумлении выцепляю, прежде чем полоумная выплескивает мне в табло содержимое казана. И знаете, это, мать вашу, явно не Бакарди. К коже прилипает какая-то трава. Отплеваться не успеваю, как старуха припечатывает к моему лбу огромное распятье.

— По велению Господа, силой веры моей, изгоняю тебя, Люцифер! Изыди! Изыди! Изыди!

После истошного ора крест заменяется черенком от метлы. Им карга лупит меня с недюжинной силой.

Охуевший от такого приема, я, сука, с трудом прихожу в себя.

— Ты, блядь, ебанутая?! — матерюсь, отталкивая от себя ненормальную вместе с метлой.

— Светит мне пусть Крест Святой, древний змий да сгинет злой. Сатана пускай отыдет, суета в меня — не внидет. Злом меня да не искусит, чашу яда сам да вкусит[2]…

Растаманка продолжает сыпать стремными проклятиями, пока рядом с нами не оказывается Шмидт. Невесть откуда появившись, она хватает меня за руку и тащит к машине. Открыв дверцу, в припадке какой-то истерики пытается запихнуть в салон. Сраженный этими эмоциями, до определенного момента поддаюсь, но все же остаюсь снаружи.

— Уезжай! Уезжай немедленно! — кричит Лия в отчаянии, которого я попросту, блядь, не понимаю.

— Вы тут все чеканутые, что ли? — давлю хрипом в ответ.

Она на мой вопрос не реагирует.

Тупо стоит на своем:

— Уезжай! Уезжай!!!

— Без тебя не уеду, — выдаю от балды.

Без какой-либо смысловой нагрузки.

Однако Шмидт застывает. Шокированно смотрит мне в глаза. И я, обработав этот взгляд, начинаю понимать, что все-таки не солгал.

— Я не оставлю тебя здесь, — повторяю не просто уверенно, а с конкретным таким нахрапом.

— Дима… — выдыхает Фиалка отрывисто.

Меня бросает в жар.

Невзирая на количество наблюдающих, врубаются все хард-стиллы, что я со Шмидт прокачал. Начав пахать, они выливают в мой взгляд все те чувства, что я проживал сегодня, пока ее не было рядом.

— Мне нужно тебя забрать, — сипло делюсь сокровенным.

И Фиалка понимает, о чем я. Кивает, запуская внутри меня салюты.

Стою, мать вашу, избитый и оплеванный, и плыву от счастья.

— Амелия Иннокентьевна! — горланит карга, замахиваясь метлой на мою Шмидт. — Сейчас же отойди от беса!

— Блядь… После такого я точно не уеду, — высекаю, подаваясь в сторону обкуренной растаманки.

Но Ли ловко тормозит этот порыв — упираясь ладонями мне в грудь, преграждает путь.

— Все в порядке, Дим. Это моя бабушка. Она мне ничего плохого не сделает.

— Бабушка???

Сцена достигает апофеоза.

— Жди меня на троллейбусной остановке Старопортофранковской улицы, — тарахтит Шмидт сбивчиво. — Я серьезно, Дима. Жди там, где я сказала, если хочешь, чтобы поехала с тобой.

Мне не остается ничего другого, кроме как согласиться.

Когда я ныряю в салон и закрываю дверь, Фиалка вступает в перепалку со своей, сука, бабушкой. Честно? Скандалят они, как цыгане. И выглядят при этом как истинные ведьмы.

— Что ты творишь?! Как не стыдно?! — причитает Лия, отбирая у старухи метлу. Стоит заметить, замахивается она ею похлеще, чем растаманка. Только последней похрен — с места не двигает. — Это ведь сын Фильфиневичей! А мне еще две недели на них работать! Ох, Ясмин, Ясмин… Ну, что ты натворила!

— Да, конечно… Хозяин! — хапнув какой-то дряни из трубки, карга неторопливо выдыхает сизый дым. Тыча изогнутой деревяхой в мою сторону, заявляет: — Я его со свету сживу.

— Ай! Что ты такое говоришь, Ясмин?! Знаешь же, что грех даже думать об этом!

— Если ты считаешь, что я при необходимости не смогу взять этот грех, у тебя, дите мое, слишком доброе сердце.

— Ясмин! Успокойся, пожалуйста! Это уже не смешно!

— А это никогда и не было смешно!

— Так, а может, этот куркуль жениться на нашей Амелии желает, — подает идею какой-то дед.

Сидящая с ним за столом толпа поддерживает сказанный бред смехом.

— Я буду подружкой невесты, — кричит с балкона на удивление знакомая деваха.

Блядь…

Да это же стрипуха из того сраного клуба, в который нас таскает Тоха! Вот так сюрпрайз! Подружкой невесты она будет… Ну-ну!

— Не приведи Господь! — вопит старуха, мигом остужая мои мозги. — Не бывать этому браку! Никогда!

Все это я вижу и слышу, пока разворачиваю машину, чтобы покинуть проклятый двор. Прежде чем выехать на дорогу, еще раз по зеркалам глазами пробиваю: Лия с метлой и с бабкой у развевающихся простыней, толпа маргиналов за криво сколоченным столом, стрипуха на балконе.

С-с-сука… Это не просто картина маслом. Целый триптих[3].

Набивая громкость, той самой классикой заглушаю больные разговоры люмпенов. Похрен на то, какими ненавистными взглядами они провожают. Резко вдавив педаль газа, с ревом вылетаю на дорогу. Дрифтую с заносами недолго — до Старопортофранковской рукой подать. Заблокировав троллейбусную остановку, выхожу из тачки, открываю багажник и принимаюсь переодеваться на глазах у возмущающейся толпы.

— Господи… Что ты здесь устроил? — ругается подоспевшая вскоре Шмидт.

В одних брюках стою. Только успел обтереться от зелья.

— Я устроил? Ничего, блядь, не путаешь?

Пальнув на меня далеким от равнодушия взглядом, Фиалка молниеносно выдергивает меня из равновесия. Внутри все пылает, пока на нее смотрю. По нервным связям крадется партизанский отряд диких чувств.

— Одевайся быстрее, Дима, — командует Лия в конце концов.

Выхватив из аварийного чемодана первую попавшуюся вещь, швыряет ее мне в лицо и бежит к передней части машины, чтобы занять пассажирское место. Я натягиваю футболку, закрываю багажник и без особой спешки следую к водительскому.

Не глядя на Фиалку, завожу мотор и вливаюсь в транспортный поток.

— Твоя бабка пересмотрела «Сверхъестественное»? — толкаю с угрюмостью, за которой прячу долбаное трепыхание всех, сука, жизненно важных систем.

— Нет… Ясмин реально обладает некоторыми силами, — бубнит Ли. — Хм… И эти силы уверяют ее, что ты — часть зла. В общем, нам надо придумать, как убедить ее, что ты не представляешь опасности. Иначе труба.

— Убедить? — переспрашиваю сердито. — У меня нет привычки метать бисер перед умалишенными.

— Ди-ма, — тянет Фиалка возмущенно. — Это моя бабушка! Я не потерплю, если ты будешь говорить о ней плохо, — предупреждая, разительно набирает оборотов.

— То есть… Она хлестанула мне в бубен помоями, огрела распятьем и избила метлой, а я должен молчать? Так ты считаешь?! — уточняю я, порыкивая.

— То были не помои, — отражает Шмидт с преступным спокойствием. — Всего-то отвар на защиту дома. Мм-м… Из ядовитых растений.

— Всего-то???

— Просто забудь, — отмахивается, зевая. — Если жидкость не попала на слизистую, все будет нормально. Ну а если бы попала, мы бы уже это поняли.

— Чего, блядь? — выдаю я, свирепо вцепляясь в рулевое колесо. — Нет, подожди, Шмидт. Подожди. Давай проясним! Потому как меня, блядь, поражает твое отношение! Тебе совсем на меня срать, что ли?!

— Вовсе нет, — заявляет она, но тон при этом не меняется.

Отрываюсь от дороги, чтобы лицезреть ее пофигизм воочию.

И в тот миг, когда мне кажется, будто я все еще в ахуе от знакомства с верховной, мать вашу, ведьмой и бесконечно зол на безразличие самой Фиалки, все эти эмоции и чувства куда-то, на хрен, исчезают. Потому что я, блядь, подвисаю на полуголом теле своей зазнобы.

В животе тотчас разжигается кострище. От него с искрами по всему телу рассыпаются мощные энергетические разряды.

— На дорогу смотри, Дим, — напоминает Шмидт, ныряя головой в какую-то вещь. — Я не хочу разбиться.

— Тебе следовало об этом подумать прежде, чем начать у меня в машине раздеваться, — хриплю, тяжело дыша и несколько раз к ряду сглатывая активно выделяющуюся слюну.

— Там, куда мы едем, нужно быть в платье.

— Там, куда мы едем? — протягиваю я слегка ошарашено.

— Угу.

— И куда же мы едем, Ли?

Она улыбается.

И знаете что? Куда бы мы ни ехали, это, мать вашу, лучший момент за весь сегодняшний день. Мое гребаное сердце растекается, словно желток глазуньи, который лишь слегка поддели кончиком вилки.

— На свадьбу, Дима. Мы едем на свадьбу.

В моем рту резко пересыхает.

— Мм-м… Что?

— Не волнуйся. Тебя там никто не узнает.

[1] Здесь: медичка — медпункт.

[2] Молитва Святого Бенедикта.

[3] Триптих — произведение искусства, состоящее из трех частей: барельефов, картин, икон, статуй и других, объединенных общей идеей. Работа разделяется на три секции или резные панели, которые размещаются рядом.