Если ты где-либо хоть словом обмолвишься…

© Дмитрий Фильфиневич

Вероятно, прозвучит исключительно пафосно, но из подземелья в тот вечер я возвращаюсь другим человеком. Ошеломляющие сведения из далекого прошлого старинного рода, гордостью за который я жил, оставляют в моей душе неизгладимый, словно выжженое клеймо от тавра, след.

Нихуевый привет, согласитесь?

Я не просто оглушен раздобытой с подачи Шмидт информацией. Я ею разгромлен.

Шмидт… Блядь, Шмидт…

Она была со мной в лаборатории, слышала о запрещенке, видела всю ту жесть, что я творил, позволила в припадке целовать, по пятам шла из подземелья, но, лишь оказавшись в коттедже, я осознаю, кем Шмидт на самом деле является и каким компроматом теперь на мою семью владеет.

Обернувшись, пригвождаю служанку взглядом.

— Если ты где-либо хоть словом обмолвишься… — стартую реально жестко, как натуральный живодер.

Но не заканчиваю. Не могу.

Тот стержень, о котором до настоящего времени лишь слышал, заявляет о своем наличии внутри меня. Вот только работает обнаруженный механизм странно — преодолевая мой юношеский инфантилизм, накручивает на этот стальной бур половину моих внутренностей. Я, блядь, попросту лишаюсь возможности говорить.

Что еще за хрень? Почему, мать вашу, так больно? Разве не должен этот прут давать мне дополнительную мощь?

Я дебил, что думал, будто сила — это легкость?

Да, я дебил.

Сердце, превращаясь в пресловутый камень на душе, становится обузой. Тяжело стуча, тянет на дно.

Глаза Фиалки сверкают чувствами, которые мне сейчас особенно сложно переваривать. Это обида и грусть. На гнев мне плевать. Если бы она бросилась с кулаками, не сопротивлялся бы. Однако Лия, скрещивая на груди руки, остается на месте.

— Ты сейчас серьезно, Дим? Вот эти все допущения, предупреждения, угрозы и психологическое давление... Это серьезно?! Такого ты обо мне мнения? Думаешь, побегу всем рассказывать? Ну ты… Ты сволочь, скажу я тебе, Дим! Ты сволочь!!! — горланит ведьма путанно, выражая поразительную степень волнения. — А говорил еще, что мы можем друг другу доверять! В чем твое доверие?! Ты так низко меня ценишь! Считаешь, я стервятник?! О Боже! Боже!!! Все, что я в тебе ненавижу, не связано с прошлым твоей семьи! Это ты сам! Ты сам, Дима!!!

— Не ори, — все, что могу прохрипеть в ответ, будучи потрясенным тем, что разболтало похлеще меня.

С какой стати? Я просто в ахуе.

— Буду орать столько, сколько захочу, ясно?! Хозяин, блин!!! — разъяряется служанка дальше. — Боишься, что из-за гнилого прошлого твоего гребаного дворянского рода понизится твоя собственная ценность? Это тебя беспокоит? Ну, признайся же! — кричит, пихая в мое окаменевшее сердце штыком. И прокалывает же! Нащупав уязвимое место, пронизывает насквозь. — А меня никогда не волновало, какая у тебя фамилия! Не волновало, какие титулы носили твои предки! Не волновало, какой вклад они внесли в развитие города! Я всегда видела только тебя, Дима! Только тебя!!! Но ты кретин, ясно?! Потому что никогда этого не понимал! Никогда! Боже, ты точно кретин!!! Боже! Всегда им был!!! Я тебя так ненавижу, что готова разорвать на куски! С первого дня! С первой встречи глазами! Разорвать или… или… или… — сорванный голос Фиалки понижается, теряя не только громкость, но и уверенность.

То же смятение выражает и ее взгляд. Это задевает сильнее, чем крик. Раздирает, словно она и вправду добралась до нутра когтями.

— Хватит! — рявкаю, тупо закрывая ей рот, потому что не знаю, как реагировать.

Я, блядь, даже осмыслить все, что вывалила Шмидт, не в состоянии. Я, блядь, растерян. Я, блядь, разбит.

Разворачиваюсь, чтобы уйти. Но ведьма, мать вашу, не дает мне технично слиться. Обгоняя, преграждает путь.

— Нет, не хватит, Дима! Ты не имеешь права вымещать на мне свои негативные эмоции.

Наблюдали ли вы когда-нибудь за тем, как закипает сложная жидкость? При нагревании она выталкивает на поверхность пузырьки воздуха. Один за другим те собираются в центре. Этот процесс прекратится, если вовремя вырубить огонь. Однако если продолжить подогревать, завоздушенные капли начнут выскакивать по краям ёмкости, и ситуация примет опасный оборот. Нечто подобное происходит со мной — круг пузырей замыкается, и содержимое моей растерзанной души яростной волной устремляется наверх.

— Мои негативные эмоции? — взрываюсь я. — Какие, на хрен, негативные эмоции, Шмидт?! Это ты орешь, словно с цепи сорвалась! Со мной же все в порядке! Я тебе сразу сказал: мне похуй на то, что здесь происходило ебаных сто двадцать лет назад! Похуй!!! Но если ты проболтаешься, я тебя убью! В ту же секунду! Не задумываясь! Так, сука, понятно?!

В глазах сумасбродной служанки появляется недвусмысленный блеск. Это моя вина. Это я, дабы превратить зыбучие пески в стекло, подорвал в ее организме атомную бомбу. Это все я. Все я.

Жалею ли? Адски.

— Да простят меня Эдуард Дмитриевич и Катерина Ивановна, но тебя, Нарцисс Ганджубасович, вероятно, под воздействием тех самых запрещенных препаратов зачали! С утекшим сто двадцать лет назад сроком годности! Иначе я не знаю, как такие дегенераты получаются!

Бросаюсь на ведьму. Хватаю руками за плечи. Ума не приложу, что сделать собираюсь. Но когда она агрессивно дергается и прикладывает меня ладонями в грудь, сразу же отступаю.

— И это ты мне, мать твою, говоришь, что чернуха подземелья не влияет на отношения?! Новую точку прикола нашла? Лживая дрянь!

— Идиот! Клинический!

— На хрен пошла отсюда!!!

— Вот и пойду! Баран!

— Вот и вали!!! — ору, вопреки тому, что чувствую. Не хочу ведь, чтобы уходила. Не хочу! Но терпеть ее присутствие все сложнее. Так трясет, что кажется, еще минута, и рассыплюсь. Именно потому я, мудак, добавляю: — Все равно бесполезна сейчас. Перестанешь кровить, приходи.

Глаза Лии сверкают лютым пламенем.

— Не дождешься, ирод! Помирать будешь, не приду!!

Да я уже… Умираю. Стоит ей только очутиться по ту сторону громыхнувшей двери.

И что я делаю? Иду за ней. Но не затем, чтобы, как обычно, догнать. На хрен. Просто провожаю, блядь, ведьму домой. Она это видит, когда оглядывается. Показывает мне фак. Я не отвечаю. Нечем.

Едва Шмидт скрывается в доме для прислуги, возвращаюсь к себе.

Без сил падаю на кровать. Пытаюсь отключиться. Только вот реализовать это стремление мешают скулящая у двери псарня.

Какого хрена?

— Пошли вон, блядь! — рявкаю грозно, уже понимая, что патруль не уймется. Приходится вставать. — Вы, сука, бессмертные, что ли? — гремлю, когда щенки с радостным лаем влетают в спальню и несутся прямиком на мою кровать.

Что-то душит изнутри, когда понимаю, что они ищут Шмидт. Следом за псарней на этот запах подгребаю. Утыкаюсь мордой в подушку, на которой она эти ночи спала. Вдыхаю на весь объем легких. Даже разлегшиеся рядом щенки не мешают. Только в груди, сука, такая боль распространяется, что лучше бы уже реально сдохнуть. Когда возня мелких шкуренышей стихает, слух поражают влажные хрипы личного производства. Не знаю, к какому типу эти звуки отнести. Знаю лишь то, что проживаю нечеловеческие муки.

Лежа в кромешной темноте, пытаюсь понять, почему это гребаное прошлое ранило настолько сильно. Дело ведь не только в растоптанной гордости и подорванной чести. Помимо этого я раздавлен чувствами, которые не могу постигнуть, потому что они… Они не совсем мои. А той сущности, которая живет во мне с момента знакомства со Шмидт. Эти треклятые чувства сводят меня с ума!

Не хочу я в этом копаться. Довольно.

Два протяжных вдоха. Чей-то задушенный, словно потусторонний, стон. И я медленно погружаюсь в забытие.

Блуждаю в астрале, как у себя дома. Привык к этим странным сновидениям. В какой-то мере даже рад возвращению. Иду во тьме, двигаясь на самый громкий звук. Изначально кажется, что грохочет барабанный бой. Но как только вдыхаемый мной воздух наполняет запах свежей пеньки и машинного масла, я понимаю, что это шум производственных станков.

В запыленное окно просторного кабинета ударяет яркий луч катящегося к закату солнца. Постепенно картинка приобретает ясность. И я обнаруживаю себя за огромным письменным столом.

— Девять, восемь, ноль… Девятьсот восемьдесят!

Это число в графе «Рабочая сила» оставляет моя рука. А озвучивает его сидящий напротив меня ребенок — девочка. На глаз никогда бы не определил, сколько ей лет. Но я откуда-то знаю, что ей четыре года. Как и то, что в прошлом месяце у нее был день рождения. В мае. Девятнадцатого.

По позвоночнику шпарит жар. Разбившись на пояснице, он охватывает низ корпуса и стремительно движется вверх. Всплески такие, будто волны разбиваются о бетонный пирс.

— Зачем тебе столько цифр, папочка?

Спрашивая это, Авелия водит пальчиком по графам производственного плана, но смотрит при этом мне в глаза.

Сердце сжимается с такой силой, будто кто-то целенаправленно рукой стиснул. А я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Чувствую, будто реально на своем месте. Будто уже много лет управляю канатным предприятием. Будто этот ребенок в самом деле мой.

— От этих цифр зависит работа нашего предприятия, а вместе с тем жизни почти тысячи человек.

Авелия забавно хмурит бровки. Какое-то удивительное чувство, распирая грудь, заставляет меня рассмеяться. Но понимая, как важно общаться с ребенком на равных, я сохраняю серьезный вид.

— Ты уже такое писал, — заявляет дочь, доставая откуда-то из-под стола деревяную фигурку АНТ-40. Прочесав самолетом по всем бумагам, со знанием дела добавляет: — Я видела.

— Писал, милая, — подтверждаю с улыбкой. — Я делаю эти расчеты перед каждым новым кварталом.

— Что такое квартал?

— Это период в три месяца. Так как в году их двенадцать, имеем четыре четверти по три месяца. Понимаешь?

Авелия кивает.

— Четыре раза по три месяца? Три и три, и три, и три. Все вместе будет двенадцать!

— Умница.

— Нам нужны сырье, машины, энергия и люди, верно?

— Верно, Ави.

— Но раз ты в прошлом квартале все посчитал, зачем снова считаешь?

— Затем, что каждый квартал мы увеличиваем производство на пятнадцать процентов. Чтобы достигнуть нужных результатов, я рассчитываю свежие значения по количеству необходимых ресурсов.

Малышка задумывается совсем ненадолго. После чего кивает и, очевидно, потеряв интерес к теме, спрыгивает со стула на пол.

— Папа! Папа! — выкрикивает с заразительным энтузиазмом, оббегая письменный стол, чтобы взять меня за руку. — Пойдем скорее к людям!

Я поднимаюсь и подхватываю Авелию на руки. Прижимаю к груди с неведанной мне ранее любовью и невыразимой тоской, которая точит душу подобно кислоте. С гордостью несу дочку в цех, где с гулом сотен машин скручиваются не просто канаты, а плетется история.

Между станками, контролируя ровность и натяжение нитей, снуют простые рабочие — суровые и порядком уставшие. Но при виде нас с Авелией все, как один, улыбаются.

— Я вот не перестаю удивляться, девочки… — доносится до меня шепот, который каким-то странным образом перебивает шум машин. — Как же надо любить ребенка, чтобы с малых лет таскать ее за собой везде, куда бы сам ни пошел!

— И не просто таскать… Рассказывать обо всем, что знаешь! Учить!

— Девчушка рассуждает как взрослая!

— Да, умненькая. И все благодаря отцу!

— А помните, как люди злословили, что Альфия Назировна не смогла родить хозяину сына? Глупцы!

Подскакиваю среди ночи. Виски разрывает. Да и в остальных частях тела еще таится глухая боль. Пытаясь вдохнуть достаточное количество воздуха, задыхаюсь. Тяжело идет. В груди будто какая-то спица застряла. С дико колотящимся сердцем встаю с кровати и срываюсь в путь.

Улица. Сад. Дом прислуги. Крадусь в потемках.

Тихо отворяю дверь в комнату Лии. Так же аккуратно, несмотря на слабость в руках, прислоняю и закрываю изнутри на ключ. Лишь поймав в фокус спящую Фиалку, совершаю требуемый организмом глоток кислорода. Когда с облегчением выдыхаю, девчонка открывает глаза.

— Ты пришел... — протягивает она сонно.

Не уверен, что заслуживаю столь спокойную реакцию. Есть вероятность, что все это происходит в мороке ее сна. Но, блядь… Я в таком отчаянии, что готов воспользоваться абсолютно любой возможностью.

Скидываю одежду и быстро забираюсь под одеяло.

Глаза Лии расширяются, когда со стоном прижимаю ее к себе.

— Прости… Не ори… Я псих… Виноват… Прости… — тарабаню я сбивчивым шепотом. — Я здесь… — сглатываю с таким трудом, словно мне не ебучую гордость проглотить пришлось, а булыжник. — Я здесь, потому что не могу без тебя.

Фиалка едва заметно кивает. А может, и не кивает вовсе… Блядь… Блядь… Я не знаю.

Она просто закрывает глаза.

— Давай спать, — шелестит сухо и, ныряя мне под подбородок, прижимается крепче.

Я напрягаюсь, зажмуриваюсь и испускаю последний тяжелый вздох. Только после этого по моему телу вместе с теплом растекается исцеляющая благодать.